Зубду

Оригинальность человека абсолютно не в его оригинальности. Бывает, что даже необразованный человек самим своим присутствием может выдать то, до чего практики не доходят за тысячелетия. Кто срывает маски, тот уже и сам может признаться себе, что ничего не стоит.

Творцы — это не синекуры, даже не беспричинные копошители прошлого, а те, кто понимает чужое страдание и может обнять злопыхание другого, помочь ему собственным обаянием.
Не забывайте о любвеобильности, какой бы беспочвенной она ни была. Даже если не будет получено ровным счётом ничего, это всё равно поднимет вибрации земли. Вот этот жёлтенький огонёк, запертый, сломанный, нагруженный извлечениями, всё равно прорывается, несмотря на ярмарку тщеславия и интеллектуализма, который безыдейно ищет собственный голос только ради себя, не видя, что лишь открытые двери впускают облагораживание среди бетонного хлама.

Семь солнц — они крепили крышу. Точнее, они сами находились в ней, словно радиоактивный реактор, дребезжащий и порождающий дрожь и нечто прекрасное в садике, ограждённом склеенными между собой коврами.

Фантастично, неожиданно, витиевато, но всё же необходимо: загруженные пруды бедламов были совсем рядом. Они исходили испарением, и сами были неприглядны, неприятны, совершенно не походя на звезду Мишлен.

Койлек стелился орнаментами по земле. Подробностей я не помню и припоминать не могу. То, что осталось, — это лишь воспоминание о том, как неделями поливали цветы, которые уже должны были завянуть и больше не находиться там, где были.

Андрогенный юноша, ему было всего пару сотен лет. Его звали Зубду, и по проискам золотой лихорадки он как раз прибыл сюда.

Всё, что я говорил раньше, было лишь обманчивым и не передаётся под другим названием, кроме как графомания на бумаге.

Но всё это происходило на самой вершине, в отмеренных порах, широкими линиями пересечённой самолётами. Не воспринимайте буквально, точнее, всё было просто гигантоманским.

Его странное имя имело под собой уже существующую предысторию. Когда его мама сказала, что беременна, отец долго не верил и даже с прыскающим лицом хотел что-то возразить, но та сказала: «Даю зуб!» Поэтому и Зубду. В этом было бы легко разобраться.

С ним был и Аршавин. Назвать его было сложно, точнее, это был более призрачный попутчик. Они долго шли только с кирками беловато-чернеющего оттенка, и от самих кирок тянулся такой же дымный след.

Его пришлось оставить на самотёк, когда тот устал, а горная гряда стала пещерой, где шло само представление.

Лихорадка была совсем в другом месте и не такого рода, как мы думаем.

Точнее, более интересной работой для него была не добыча золота, а работёнка официанта в кафе гномов в самом центре города. Никто не знал, что эти большеносые существа владеют им. Они садились друг другу на плечи и так раздавали все припасы, которые заказывали посетители.

На их родине был только один великан — и это был Зубду. Как стать таким, никто не знал, и вывод напрашивался сам собой: стать их начальником было суждено именно ему.

Фраки стали более изысканными. Всё продолжалось ровно год, пока для него не стало привычкой разбирать, что, возможно, это вовсе не его предназначение и что эти тарелки, разносимые до глубокой ночи, были некими сигналами, которые передавала ему судьба.

Рывок через окно — и, сбежав от того, что держало его и возымело над ним власть, он совершил спокойный, энергичный жест, давно вызревавший в его голове.

Труба стала его проводником, а сам он, превратившись в фейерверк, перенёс в мир то, о чём было рассказано ранее. Так многие оказались испуганы, когда увидели подобные виды на улицах: машины разбивались, поезда останавливались.

Но всё неумолимо. Не надо сжигать себя слишком рано. Иногда лучше отдыхать, причём достаточно много, чтобы это не привело к истощению уже в тридцать лет.

Не следуйте примеру скоротечности, она всегда сопряжена со смертельным исходом. Назидание самое простое: будьте вялотекущей рекой.

Чем-то, что является доминантой.

Даже в этом вразумлении увидьте чудо, которое впервые произошло в мире, но дало лишь пару строчек в газете, а потом было предано анафеме.

Его пепелище стало цветком. Уязвимость, уязвимость — это и есть будущее, в котором можно будет не бояться завтрашнего дня и двери, распахнутой настежь.