Царствия небесного не будет

Digging dirt out, looking for a way back. Left my shadow in the graveyard.
— Ghost Mountain

В основном я желал тебе смерти, хотя ты этого не заслуживала, но оставил след твоего пребывания в самом себе, перенёс его туда, где ждал воскресенья Христова ты, он или она, а точнее — оно стало последней каплей, сдерживавшей платину моей планки. Теперь она пала и больше не работает в той функциональности, для которой была предназначена.

На могилах мне предстояло долго дожидаться того момента, пока пыль уляжется, а я стану тем, кто сможет спокойно смотреть на то, как зарывают тех, кто совсем недавно был жив и мог своими ногами обойти полмира.

Надо было успокоиться. Мной руководил вопрос, преследовавший меня с самого начала: долго ли абсолют будет испытывать мои силы и сколько продлится заключение в этой каторге, которая своим устройством напоминает «Архипелаг ГУЛАГ».

Оно изматывает, полностью выжимает из меня последние силы, и даже отдых в горячей ванне не делает мою психику трезвой: она всё глубже погружается в собственную ничтожность.

Когда кресты заняли уже огромное пространство, которое раньше даже не было огорожено и где ещё недавно пробегали соседские мальчики.

Меня самого привлёк ещё один интересный факт, хотя, вероятнее всего, это была аксиома: сколько ещё во мне будет эта нужда в созависимости? Мне безумно сложно без неё жить.

Опять всё рушится. Я не могу придумать ничего, что могло бы удержать меня на плаву. Кто пожертвует собой ради меня? Это и было моим подаянием, с ним я и отправился в собственное турне по заповедным царствам и подземельям.

Отвержение со стороны самих языческих богов, их маниакальный и ненавистный взгляд — всё это врезалось в самое физическое ощущение. Мне было безумно страшно. Я думал, что хотя бы обычные смертные смогут дать мне крохи своего тепла, но они пытались поднять мою голову на вилы, ухмыляясь. Мне пришлось признать, что и у тех, и у других полностью отсутствует эмоциональный интеллект.

Наконец-то, чего и стоило ожидать, свершилось: моё одичание достигло такого размера, что я находил в этом странное удовольствие. Это чувство можно даже описать как садистское отношение к тем, кто способен проявлять ко мне качественную эмпатию, тогда как настоящие чувства возникали лишь с теми, с кем складывались садистские отношения.

Пыль всё больше и больше набегала, меня опять никто не замечал. Даже в родительский день, когда там было столько людей, желавших помянуть своих родителей, никто не обратил на меня ни малейшего понимающего взгляда. Я был будто невидимым.

Прошло три войны, выросли десятки поколений, я оказался окружён гротами, витиевато разукрашенными разнообразными играми кисточек.

Но так никто и не пришёл. Не было никакого царствия небесного. Мне невыносимо тяжело терпеть, когда кто-либо способен испытывать хотя бы малейшую радость, я искренне им завидую.

Вы все знаете, что я внутренне умер, но никто ко мне не пришёл. Вы всё это знаете. У меня начинается истерика: где же то, что у нас общего? Где мана небесная, хотя бы на закуску — воскресшие мертвецы?

Этого и не могло случиться. Теперь я просто сплю крепким сном, хотя грудь мою давит озноб, а подушка пару раз летела в сторону тех же маленьких построек. Я разорвал её, а перья раскидал специально для того, чтобы ещё раз их ударить.

Мне захотелось радоваться тому, что ничего не произошло. Хотя бы событий в этой жизни стало бы меньше. А ещё к этому присовокуплялось как эпилог то, что зумеры — самое одинокое поколение в мире.

Этот мир безумно одинок. Прошу тебя, не раскрывай никому своего сердца, не совершай моей ошибки, не люби никого, даже себя.

Не смотри ни на что, что могло бы порадовать взгляд.

Чудес не бывает. Я в них не верю, так что доедаю сэндвич. Есть ли какой-то план у того, кто наверху? Я совершенно не чувствую его влияния, ни в какой, даже малой, доле. Мощи святых не оберегают меня — они жгут, как что-то раскалённое.

Мне нравится, когда мне больно. Я привык смаковать страдания, и мне искренне не хочется, чтобы они прекращались: они открывают что-то, чего я не умею описать. Как объяснить чувство, когда ты проклинаешь каждый день, но всё равно не хочешь его отпускать?

Несбыточное пророчество отпускается с лёгким сердцем — это стало очевидно сразу. А что теперь — я не знаю. Во мне слишком много чувства.

Сделайте со мной что хотите, я позволю. Наконец я полностью смирился. Нет, я бегу, но теперь я упал и тогда понял, что никому не нужен. Никто не потратил своего времени на то, чтобы преследовать меня, хотя для этого требовалось всего лишь неприятное ко мне отношение.

Видимо, всё, что у нас есть хоть немного радостного, — это кредит в банке вселенной, который берётся под огромные проценты бесконечного рвотного рефлекса и проживания одного дня годами.

Иов. На его примере понятно, что и праведник может потерять всё. Но кто сказал, что возможно потерять всё, если бессмертная душа с тобой и она всегда будет рядом?

Настоящий верующий — тот, кто радуется Богу и Его воле, даже когда она разрушает твои ожидания.

Я облокотился и увидел так много опрометчивых авантюристов. Они брали и пытались продать люк как металлолом. Няшки-милашки — это материальные блага, проплывающие облака.

Ты думаешь, она обворожительная, а она вообще ничего о тебе не думает, пока ты мечтаешь совсем о другом.

Ты думаешь, но у тебя нет никаких шансов, и ни с кем никогда не было.

Я потерял сейчас всё, что у меня было в жизни, а точнее — то, что осталось.

Если тебе понадобится друг, помни: я могу им стать. А если я исчезну, будешь ли ты вспоминать обо мне? Мне уже нечего терять. Я действительно лишился всего. Я свободен.

Разве жизнь не прекрасна? Разве жизнь не прекрасна.

Стойте, я один в комнате. Я не могу месяцами из неё выходить. Глухие стены, никаких звуков, мне никто так и не позвонил. Мне нужно полностью отдаться подработке, но простите, я не сплю. Пожалуйста, постыдитесь меня отчитывать. Может, я виноват, но в чём? В том, что каждый день проживаю своё детство? И да, я боюсь других людей искренне и не ожидаю от них ничего хорошего. Может, если вы, мои друзья, купите мне блок сигарет, я смогу погулять и спокойно выбросить пять бычков за полчаса в урну.

Если у тебя сломанная улыбка, ты можешь признаться сам себе в этом. Ты имеешь право испытывать эти чувства.


Мой единственный друг — одеяло.

Теперь я увидел, что на месте, где я так долго ожидал, построили магазинчик. Теперь приходится пересчитывать, искать спасение во внешнем. Спасает только внутреннее — и то не спасает, а лишь плохо поддерживает.

Просто примем, что никто и никогда не сможет поддерживать упавших неудачников, и что царствия небесного нет. Сомнения в том, какие высшие измерения точно существуют, падают на крышу нашего естества, которое представляет собой многоэтажный том: там все не знают друг друга и предаются порокам, как вавилонская блудница. От этого нет никакой пользы. Поймите: мы не одиноки во вселенной.

Когда я смотрю на небо, я не чувствую его нежности. Вам сложно понять меня, потому что я вижу кайф не в половинчатости, а в очищении.