Голос

     Жако по кличке Гоша прожил у бабушки тридцать восемь лет. Попугаи этой породы живут долго, дольше многих людей. Бабушку он пережил.

     Нас с папой вызвали из Москвы в Тверь на похороны, и в первый же вечер, когда мы вошли в её пустую квартиру, из клетки на кухне донеслось:

     — Витенька, надень шарф, простудишься.

     Папа выронил ключи.

     Это был её голос. Не похожий, не «передразнивающий», а её, с той самой хрипотцой и тверским «г», от которого она так и не избавилась за всю жизнь. Жако так умеют: они не говорят «как попугаи», они записывают голос целиком, со вздохами, интонациями, паузами.

     Папа сел на табуретку посреди кухни и закрыл лицо руками. Мне было семнадцать, и я ни разу не видела, чтобы он плакал.

     Мы забрали Гошу в Москву. Девать его было некуда: соседи отказались, приют для попугаев нашёлся только в Подмосковье, и там была очередь. Папа сказал, что как только подойдёт очередь, он сразу отвезёт попугая.

     Это было тяжело. Гоша целыми днями говорил бабушкиным голосом. «Витенька, ты поел?». «Витенька, позвони, как доедешь». «Ну что ты опять молчишь, Витя». Иногда он смеялся её смехом, и папа выходил из комнаты. Иногда напевал обрывок песни, которую она пела, когда мыла посуду, и папа выключал свет в коридоре и стоял там в темноте.

     Я не сразу поняла, почему ему так больно. Мама объяснила уже потом. Папа с бабушкой не разговаривали шесть лет. Поссорились из-за чего-то, чего я так и не поняла: из-за каких-то денег, какой-то квартиры, каких-то слов, которые нельзя было произносить. Помирились за полгода до её смерти, сухо, по телефону. Он собирался приехать на Новый год. Не успел.

     А Гоша всё звал его. «Витенька». «Витенька». Шесть лет записей, и почти все о нём.

     — Она с ним разговаривала, — тихо сказала мама. — Одна в квартире. С кем ей ещё было разговаривать?

     Очередь в приют подошла в марте. Папа посадил Гошу в переноску, поставил на заднее сиденье. Я поехала с ними. Мы стояли на светофоре на выезде из Москвы, и Гоша всю дорогу молчал, нахохлившись. А потом вдруг сказал.

     Не «шарф надень». Не «ты поел».

     Он сказал её голосом, тихо, так тихо, что я сначала решила, что мне показалось:

     — Витенька, прости меня, дуру старую. Я ведь не со зла. Я так скучаю. Ты приедешь? Ну приезжай, сынок.

     А потом, после паузы, ещё тише, как будто она отвернулась к окну:

     — Не приедет.

     Сзади просигналили. Зелёный. Папа не двигался.

     Он съехал на обочину, заглушил двигатель. Поставил переноску на колени. Гоша смотрел на него круглым жёлтым глазом сквозь решётку и повторял слово в слово, со всеми паузами. Наверное, он слышал это сотни раз. Каждый вечер. Шесть лет.

     — Я не знал, — сказал папа. — Господи. Я ведь не знал.

     Мы развернулись и поехали домой.

     Гоша живёт с нами уже восемь лет. Сейчас он стоит у папы в кабинете, в клетке у окна, и, пока папа работает, они разговаривают. Папа рассказывает ему о том, как прошёл его день. Обо мне, о том, как я поступила в институт, как выхожу замуж, какой у меня жених. Иногда я слышу их разговор через дверь. Он говорит с ним так, как, наверное, хотел бы говорить с ней.

     Гоша по-прежнему обращается к папе бабушкиным голосом. Но кое-что изменилось.

     Однажды вечером папа подошёл к клетке и медленно, членораздельно произнёс:

     — Мама. Я приехал.

     Папа повторял это попугаю каждый вечер. Неделю, месяц. Мы с мамой думали, что он сходит с ума. А потом, в начале лета, Гоша впервые сказал это. Папиным голосом.

     Теперь у попугая два голоса, и по вечерам, когда в доме тихо, он иногда разговаривает сам с собой.

     — Витенька, ты приедешь?

     — Мама. Я приехал.

     Папа слышит. Он больше не выходит из комнаты...