Вилли. Вилли! Глава 13

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ II. КОРОНА И ТЕНЬ


ГЛАВА 13. ЛИС В КАНЦЛЕРСКОМ КРЕСЛЕ

Октябрь 1900 года в поместье Либенберг стоял тихий, золотой и пах прелыми листьями, грибной сыростью старого леса и дымком горящих в парке садовых костров.

В угловой библиотеке замка, где тяжелые бархатные шторы были наполовину задернуты, защищая комнату от холодного осеннего ветра, у камина сидели двое. В глубоком кожаном кресле, небрежно закинув ногу на ногу, полулежал хозяин замка — князь Филипп цу Эйленбург. На нем был мягкий домашний халат из темно-вишневого бархата, а на коленях покоилась раскрытая тетрадь со стихами, в которую он лениво вносил поправки золотым карандашом.

Напротив него, на краешке стула с прямой спинкой, сидел Бернхард фон Бюлов. Статс-секретарь иностранных дел был одет в безупречный темный сюртук, его седеющие усы были идеально расчесаны, а на холеном, чуть одутловатом лице сияла та самая знаменитая, обезоруживающая улыбка человека, который готов согласиться с собеседником еще до того, как тот откроет рот.

— Старик Гогенлоэ совсем плох, дорогой Филипп, — вкрадчивым, медовым голосом произнес Бюлов, глядя на фаворита кайзера с такой нежной, собачьей преданностью, словно перед ним сидел сам Господь Бог. — Вчера на заседании совета министров он уснул прямо во время доклада о тарифах на зерно, а когда проснулся, спросил, не пора ли послать поздравительную телеграмму королеве Виктории по случаю её коронации. Восемьдесят один год! Империя не может больше управляться призраком. Нужен новый канцлер.

Эйленбург медленно опустил золотой карандаш, откинул голову на спинку кресла и посмотрел на Бюлова из-под полуопущенных век с легкой, покровительственной усмешкой.

— И вы, разумеется, уже знаете, кто должен занять это кресло, мой дорогой Бернхард? — мягко спросил князь. — Неужели вы намекаете на мою скромную персону? Увольте. Я поэт, музыкант и друг нашего государя. Если я сяду в канцлерский дворец на Вильгельмштрассе, мне придется с утра до ночи грызться с этими скучными лавочниками из рейхстага. Я умру от тоски через две недели.

Бюлов тихо, мелодично рассмеялся и подался вперед, прижимая холеную белую руку к сердцу.

— Боже упаси, Филипп! Вы — душа империи, её вдохновение, её солнце! Солнце не должно спускаться в угольную шахту. Но солнцу нужен верный, неутомимый управляющий, который будет расчищать перед ним дорогу, убирать камни и следить, чтобы ни одна грязная тень не упала на императорский плащ. Вы же знаете, как я люблю нашего чудесного кайзера. Когда я смотрю на Его Величество, у меня слезы наворачиваются на глаза от восторга перед его гением! И клянусь вам нашей священной дружбой, Филипп: если с вашей помощью этот тяжелый крест ляжет на мои плечи, я не сделаю ни одного шага без вашего совета. Вы будете истинным дирижером, а я — лишь вашей первой скрипкой.

Эйленбург внимательно вгляделся в лисьи, маслянистые глаза собеседника. Филипп не был дураком — он прекрасно видел насквозь этого блестящего, скользкого царедворца, который еще десять лет назад, будучи скромным посланником в Бухаресте, засыпал его письмами с признаниями в вечной любви и восхищении его бездарными стихами. Но именно такой человек сейчас и был нужен «либенбергскому кружку».

Холодный, желчный Фридрих фон Гольштейн на Вильгельмштрассе становился все невыносимее, постоянно намекая на свою проклятую серую папку. Поставить канцлером сурового прусского генерала значило бы снова получить второго Бисмарка, который разгонит фаворитов кайзера. А мягкий, гибкий, как ивовый прут, Бернхард фон Бюлов, обязанный своим взлетом исключительно Либенбергу, станет идеальным буфером между непредсказуемым Вильгельмом и бурлящим рейхстагом.

— Вы умеете убеждать, Бернхард, — тихо усмехнулся Эйленбург, поднимаясь с кресла и подходя к камину. — Сегодня вечером к ужину сюда приедет Его Величество. Он возвращается с охоты в Роминтенской пуще и в прекрасном расположении духа. Мы споем ему новую балладу, выпьем старого рейнвейна... а потом я шепну ему на ухо, что единственный человек, способный стать его собственным Бисмарком, но без старческого упрямства и грубости — это вы.

Бюлов вскочил со стула, схватил руку фаворита обеими ладонями и с чувством пожал её, склонив голову в порыве благородного волнения.

— Я никогда не забуду этого, Филипп! — пылко прошептал он. — Отныне мы с вами — одно целое!

________________________________________

Через три дня, 17 октября 1900 года, в Новом дворце Потсдама свершилось то, что было задумано у камина в Либенберге.

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна императорского кабинета, освещало золотые эполеты Вильгельма II. Кайзер сиял от восторга, словно ребенок, которому только что вручили ключ от волшебной шкатулки. Он стоял посреди ковра, заложив правую руку за отворот кителя, и с торжествующей улыбкой смотрел на склонившегося в низком поклоне Бернхарда фон Бюлова, только что получившего высочайший указ о назначении рейхсканцлером Германской империи.

— Ну вот, мой дорогой Бернхард, теперь мы с тобой покажем миру, на что способна молодая Германия! — весело воскликнул император, хлопая нового главу правительства по плечу. — Старики ушли на покой. Отныне в Берлине нет больше никаких «железных канцлеров», которые тянут одеяло на себя. Есть только я — и мой верный Бернхард! Я буду твоим полководцем, а ты станешь моим Бисмарком!

Бюлов медленно выпрямился. На его гладком, благообразном лице расцвела самая преданная, самая восхищенная улыбка из всего его богатого дипломатического арсенала.

— Ваше Величество слишком милостивы к своему скромному слуге, — бархатным голосом произнес новый канцлер. — Моя единственная цель в жизни — угадывать ваши гениальные мысли раньше, чем вы их произнесете, и воплощать их в жизнь ко славе дома Гогенцоллернов!

Стоявший у окна князь Филипп цу Эйленбург одобрительно кивнул и обменялся с Бюловым коротким, заговорщицким взглядом. Камарилья одержала полную победу: все ключевые посты в империи — от канцлерского кресла до командования гвардией и морского министерства — теперь находились в руках «своих» людей.

Никто в этом залитом утренним солнцем кабинете — ни самовлюбленный кайзер, ни утонченный фаворит Эйленбург — не догадывался, что за медовой улыбкой нового канцлера скрывается холодный, безжалостный расчет прирожденного хищника. Бернхард фон Бюлов умел прекрасно улыбаться тем, кто поднимал его наверх, но еще лучше он умел перешагивать через их трупы в ту самую секунду, когда ветер при дворе менял направление.

________________________________________

Спустя месяц после назначения канцлером Бернхард фон Бюлов понял, что у кресла первого министра Германской империи есть одна неприятная особенность: оно стоит на тонком льду, а ключи от этого льда хранятся не в Берлине, а в поместье Либенберг и на скалистом берегу Неаполитанского залива.

Бюлов был человеком расчетливым и осторожным. Долгие годы он выстраивал безупречную репутацию блестящего, образцового аристократа, счастливого мужа очаровательной итальянской княгини и верного слуги трона. Он с удовольствием пользовался поддержкой Филиппа Эйленбурга и деньгами Фридриха Круппа, но сам всегда держался в стороне от их закрытых ночных увеселений, предпочитая оставаться с чистыми руками.

Однако в ноябре 1900 года, когда в Берлине зарядили ледяные осенние дожди, Эйленбург мягко, но настойчиво пригласил нового канцлера составить ему компанию в короткой «неофициальной поездке» на юг — на остров Капри, где Фридрих Крупп ждал их на своей вилле у грота Фрагальони.

— Вам необходимо перевести дух после первых боев в рейхстаге, дорогой Бернхард, — вкрадчиво пропел Филипп в салон-вагоне поезда, мчавшего их через заснеженные альпийские перевалы к солнцу Италии. — Да и наш добрый друг Фриц Крупп обижается: он вложил миллионы в нашу флотскую прессу, а новый канцлер до сих пор ни разу не разделил с ним вечерний бокал в его маленьком раю. В кругу избранных, Бернхард, не принято стоять в стороне, когда остальные снимают маски. Иначе друзья начинают думать, что вы готовите на них донос.

Бюлов поймал этот ледяной, колючий взгляд, на секунду мелькнувший в бархатных глазах фаворита, и сразу все понял. Отказаться значило объявить войну всей камарилье — и потерять канцлерский пост так же стремительно, как он его получил.

Через два дня они уже сидели на широкой мраморной террасе виллы Круппа на Капри.

Ночь над Неаполитанским заливом стояла душная, бархатная и пахла цветущим лимонником, морскими водорослями и сладким, тяжелым вином фалерно. Внизу о прибрежные скалы лениво плескались черные волны, отражая огни далекого Неаполя. На террасе, освещенной лишь тусклым, золотистым светом шелковых фонарей, царила привычная для «острова избранных» атмосфера пьяной, расслабленной вседозволенности.

Фридрих Крупп, раскрасневшийся и потный в своей просторной шелковой тунике, благодушно хохотал, слушая остроумные светские сплетни Бюлова о лондонском дворе. Филипп Эйленбург тихо перебирал струны гитары, напевая томную неаполитанскую канцонетту, а с другого конца стола с ленивой улыбкой подливал вино в кубки Георг фон Хюльзен-Хезелер.

Бюлов пил осторожно, стараясь сохранять трезвую голову, но южный воздух, крепкое вино и обволакивающая лесть хозяев делали свое дело. Тесный берлинский воротничок словно сам собой ослаб, тревоги оставили его, а на смену им пришло сладкое, щекочущее чувство избранности и всемогущества.

— Вы слишком напряжены, мой дорогой канцлер, — тихо прошептал Эйленбург, откладывая гитару и наклоняясь к самому уху Бюлова. От князя пахло сандалом и дорогим коньяком. — В Берлине вы носите на плечах всю империю. Позвольте Капри забрать вашу усталость. Фриц приготовил для вас покои в южном крыле — прямо над морем. И послал туда своего лучшего виночерпия, чтобы вам не было одиноко.

Бюлов хотел было вежливо возразить, сослаться на усталость с дороги, но слова застряли в горле, когда он поднял глаза и увидел юношу, бесшумно подошедшего к их столу с серебряным кувшином.

Ему было лет восемнадцать. Смуглая, отливающая бронзой кожа, густые черные кудри, падающие на высокий лоб, и огромные, темные, бархатные глаза, в которых светились наивное любопытство и покорная, южная нежность. Тонкая белая туника, перехваченная на талии золотым шнуром, едва прикрывала его стройные, гибкие плечи. Юноша опустился на одно колено рядом с креслом канцлера, склонив голову так низко, что Бюлов почувствовал тепло его тела и сладковатый запах оливкового масла и морской соли.

— Меня зовут Лоренцо, синьор, — тихо, с певучим неаполитанским акцентом произнес юноша, поднимая на канцлера длинные ресницы и протягивая ему наполненный до краев хрустальный кубок. — Синьор Федерико велел мне провожать вас в ваши покои и исполнять любое ваше желание.

Бюлов замер. В висках глухо застучала горячая кровь. Он медленно обвел взглядом террасу: Крупп смотрел на него с мягкой, поощряющей улыбкой опытного искусителя, а в глазах Филиппа Эйленбурга плясали холодные, торжествующие огоньки. Они все видели. Они ждали его выбора. Если он сейчас оттолкнет мальчишку — он навсегда останется для них чужаком, опасным свидетелем, от которого нужно избавиться при первой же возможности. Если примет — он станет одним из них. Навеки связанным одной цепью.

Лисья, расчетливая натура Бернхарда фон Бюлова мгновенно нашла идеальное оправдание собственной слабости. «В конце концов, в Риме и на Капри это лишь дань античной красоте, — мелькнуло в его хмельной голове. — А в Берлине об этом не узнает ни одна живая душа».

Канцлер медленно, с легкой, покровительственной улыбкой взял кубок из рук юноши, коснувшись пальцами его горячей, смуглой ладони, и мягко провел другой рукой по его темным кудрям.

— Что ж, Лоренцо, — тихо произнес Бюлов по-итальянски, поднимаясь из-за стола. — Показывай дорогу. Ночь сегодня действительно располагает к отдыху.

Он кивнул улыбающимся хозяевам и пошел вслед за юношей по мраморной галерее в темноту южного крыла. В спину ему смотрели спокойные, удовлетворенные глаза Эйленбурга и Круппа. Посвящение состоялось: новый рейхсканцлер Германской империи вошел в круг избранных и сам оставил в их руках залог собственного молчания.

Но ни один из них не заметил, что у садовой калитки внизу, за густой стеной кипарисов, в черной тени прибрежной скалы, тихо щелкнул затвор маленького, новейшего фотоаппарата «Кодак», которым управлял неприметный человек в темном плаще, приехавший на остров вчерашним пароходом из Берлина по личному приказу тайного советника Фридриха фон Гольштейна.