Крупа

Комедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

КСИЛОГАР — поэт, нервный, взвинченный, говорит резко и нарочито громко.
ВЕЙРУМ — ученый, говорит менторским, холодным, размеренным тоном.
ЗОРФЕЙ — наблюдатель, грубоватый, физически ощущаемый, каждое слово выдает интеллектуальное превосходство.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:
Застекленная веранда кафе на набережной над замерзшей рекой. Поздний вечер. За окном — густая мгла; видно, как сыплется ледяная крупа, мерно и глухо стучащая о толстое стекло. Приглушенно, на одной ноте гудит ветер. На столе, покрытом пожелтевшей от времени и частых стирок скатертью, стоят два пустых стакана. Свет исходит только от теплого, желтоватого светильника над столом и от тусклой, болезненно-синей дежурной лампы над выходом.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

[Ксилогар сидит, сгорбившись, глядя в темноту за окном. Вейрум стоит у стола, медленно растирая замерзшие пальцы.]

КСИЛОГАР: (бьет кулаком по подлокотнику, едва не расплескивая пустоту в стакане) Да они просто трусы, Вейрум! Натурфилософы эти ваши... Калеки, которые приковывают себя к каталке из чужих цитат. Берут свои три дохлые мысли и прячут их за стеной из трехсот ссылок, потому что обосрались сделать шаг в пустоту!

ВЕЙРУМ: (поправляет очки, тон ровный, менторский) Это не трусость, Ксилогар. Это дисциплина языка. Мысль без аппарата — это просто физиологический шум. Чтобы идея обрела массу, она должна быть прижата к массивному телу предшественников. Это закон сохранения... ну, допустим, энергии.

КСИЛОГАР: (передразнивает) "Закон сохранения"! Да в этом вашем фильтре застревает сама суть! Анаксимандр не оправдывался за свой Апейрон перед комиссией по этике! Ему не нужно было доказывать, что он имеет право открыть рот и назвать бездну — бездной!

ВЕЙРУМ: И его Апейрон остался красивой, но бесполезной догадкой. Нарратив поэта летит быстро, Ксилогар, потому что он ничего не весит. Он — пустой пакет, подхваченный сквозняком. Нарратив ученого движется медленно, потому что на каждом шаге он проверяет почву, прежде чем перенести вес.

КСИЛОГАР: (вскакивает, начинает мерить шагами тесную веранду) Да и черт с ним, что догадкой! Пусть остается догадкой! Искусство — это право на ошибку, понимаешь? Право на первородное уродство! Мы говорим: "Мир — это сломанный, гнилой механизм", — и идем дальше. Мы задаем вектор недоумения, а не вектор прибыли!

ВЕЙРУМ: Вектор в статистическую погрешность. Ученый не может позволить себе роскошь недоумения. Его задача — убрать шум, свести явление к числу. Он берет твою метафору "Неведомой Херни" и спрашивает без эмоций: "Какова ее масса в гигаэлектронвольтах?"

КСИЛОГАР: (останавливается, хватает Вейрума за рукав) Так дай эту массу! Вычисли её! В чем проблема?! Моя задача — вбросить концепт, взорвать мозги! Твоя задача — загнать этот взрыв в клетку из формул! Мы должны работать в связке: я создаю онтологический ужас, ты его калибруешь!

ВЕЙРУМ: (холодно отстраняет руку) Но наука давно не нуждается в ужасе извне. Она порождает свои собственные химеры, куда более пугающие своей безупречностью. Ты предлагаешь иерархию, где поэт — свободный безумец, а ученый — лишь "специально обученный" патологоанатом, который должен красиво оформить свидетельство о смерти этого безумия. Это унизительно для метода.

КСИЛОГАР: Унизительно?! Это честно! Я не знаю вашей чертовой математики! Но я знаю, как пахнет озон перед концом света. И когда ваша физика упрется в горизонт своих формул и сдохнет от асфиксии, именно этот запах подскажет, где искать новую дверь!

ВЕЙРУМ: Или этот запах просто отравит их, и они потратят миллиарды на поиск того, чего нет. Свобода художника — это дешевая роскошь, оплаченная чужим временем.

КСИЛОГАР: А несвобода ученого — это вонючий, тесный саркофаг, построенный из собственного страха перед неверным ответом! Ты боишься ошибиться больше, чем умереть!

[Пауза. Слышен только сухой, ритмичный стук ледяной крупы о стекло. Вейрум берет один из остывших стаканов, проводит пальцем по краю. Звук получается плоским, мертвым.]

ВЕЙРУМ: Мы ходим по кругу. Ты предлагаешь свободу мифа, я предлагаю клетку метода. Мы не сойдемся.

СЦЕНА ВТОРАЯ

[Дверь на веранду с грохотом распахивается. Вместе с резким порывом ветра в помещение влетает облако ледяной крупы. Входит ЗОРФЕЙ. Он одет в тяжелое, мокрое пальто. С его перчаток осыпается ледяное крошево. Он с силой захлопывает дверь, отсекая вой ветра. Подходит к столу, тяжело опирается на него костяшками пальцев. Смотрит на них с брезгливой усталостью.]

ЗОРФЕЙ: Заткнулись оба. Вы спорите о том, кто должен писать ноты, а кто — играть по ним. А вы, два идиота, стоите на одном бетонном полу и не видите, что он скоро провалится в тартарары.

КСИЛОГАР: (ошеломленно) На каком еще полу?

ЗОРФЕЙ: Вы говорите о тексте. О метафоре и о формуле. Но вы оба — просто два разных способа разметки. (Поворачивается к Ксилогару) Ксилогар, твоя свобода — это иллюзия для бедных. Ты не можешь назвать камень "криком", если хочешь, чтобы тебя понял хотя бы один человек, а не только твоя белая горячка. Ты уже связан по рукам и ногам законами языка и грамматики. Ты такой же раб, как и он.

ВЕЙРУМ: А физика связана законом причинности. Это объективная реальность.

ЗОРФЕЙ: (смотрит на Вейрума в упор, голос становится тяжелым, как свинец) Смотри в корень, умник. Физик, вводя новую константу, абсолютно свободен только внутри своей догмы. Он может построить мир, где свет искривляется, и плевать он хотел на ваши крики. А поэт абсолютно несвободен, только создавая образ — он скован необходимостью вызвать слюноотделение у другого примата. Он работает на дофамине читателя.

КСИЛОГАР: Значит, я — заложник чьей-то химии в башке, а этот... (кивает на Вейрума) ...властелин природы?

ЗОРФЕЙ: (сплевывает на пол) Нет. Значит, вы оба — заложники материала. Ученый берет кирпич чужих цитат, потому что знает: его собственный кирпич — говно, он рассыплется при первом же нагреве. Он боится строить из сырой глины, потому что сядет в лужу. Ты, Ксилогар, хочешь строить из чистого звука. Это величественно, но в таком доме нельзя развести огонь, чтобы не сдохнуть от холода. В конце концов вы оба строите сортиры, просто один — из соломы, а другой — из опилок.

ВЕЙРУМ: То есть цитаты — это не трусость, а техника безопасности?

ЗОРФЕЙ: Какие ещё цитаты?

КСИЛОГАР: Ну, мы тут говорили об обилии цитат в современных научных работах. Поспорили немного.

ЗОРФЕЙ: А, это! Цитаты — опалубка. Вы оба слепы. (Тычет пальцем в Ксилогара) Ты прав в том, что новый чертеж часто приходит из бреда, потому что искусство первым замечает, что старые стены пошли трещинами и воняют плесенью. (Тычет пальцем в Вейрума) А ты прав в том, что без стального каркаса этот чертеж — просто салфетка, в которую высморкался идиот.

КСИЛОГАР: Так кто же из нас... ну... автор?

ЗОРФЕЙ: (смеется коротко, зло) Ну уж точно никто из вас! Автор — это сама пустота. А вы ведёте себя как два разных инструмента для ее измерения. Поэт измеряет пустоту отсутствием. Ученый — присутствием. Вы смотрите на одну и ту же черную яму. Один орет в нее, чтобы услышать эхо собственного страха. Другой спускает туда лот, чтобы измерить глубину и продать участок под застройку.

ВЕЙРУМ: И что в итоге?

ЗОРФЕЙ: В итоге вы перестанете мериться письками. Вы поймете, что единственная ваша свобода — это выбор рукоятки у одного и того же инструмента. А подлинная тюрьма — это когда яму засыпало, и вам больше некуда орать или спускать лот.

[Зорфей подходит к стеклу. Прижимает к нему всю пятерню. На холодном, мутном от изморози стекле остается темный, влажный отпечаток.]

ЗОРФЕЙ: (задумчиво) Ледяная крупа бьет в стекло, не потому, что это "новый миф о начале зимы". А потому, что температура упала ниже нуля. Это физика. Термодинамика. Но то, что тебе, Ксилогар, нравится звук этого слова — "крупа" — это уже поэзия. Вы просто два разных способа сдохнуть от холода.

[Зорфей берет со стола второй стакан, смотрит на него, морщится и ставит обратно.]

ЗОРФЕЙ: Идемте, философы. Пока рамы не повело и нас тут не запечатало до весны.

[Зорфей идет к двери. Вейрум смотрит на отпечаток ладони на стекле, затем на Ксилогара. Ксилогар медленно выдыхает, его плечи опускаются. Вейрум щелкает выключателем светильника над столом. Теплый желтый свет гаснет. Веранда погружается в полумрак, освещаемый только тусклой дежурной лампой над выходом. Стук крупы становится оглушительным, погребальным.]

ЗАНАВЕС