Два дня из жизни михаила курткина последний романт

Жил был Михаил Иванович Курткин. Жил тихо, ничем особенным не увлекался. Вредных привычек не приобрёл, в друзьях разочаровался. Работал честно, не привлекался, не выделялся. Жены не имел и женщины - тоже. К нему никто не заходил, даже соседи за солью. Ложился рано, спал крепко, без снов. В свободное от житейских забот время он читал или смотрел телевизор. Любил покой, чистоту и порядок…

День первый.
Однажды утром, лёжа на диване, Курткин, невзначай, перевёл взгляд от экрана телевизора на  окно, увидел чистое, весеннее голубое небо и позволил себе помечтать...
 - Она придет совершенно неожиданно. Постучит в дверь. Сколько раз? Три раза. И я, растерявшись, дрожащим голосом спрошу: «А-а!! Кто там?! Войдите. Открыто».
 - Дверь откроется и войдет ОНА. Девушка ослепительной красоты. Войдёт и просто скажет: «Ты ждал меня, и я пришла. Я знаю о тебе всё, знаю какой ты, знаю, как любишь ты меня. Я хочу стать твоей женой, потому что… Потому что я тоже люблю тебя»...
Словно испугавшись такого смелого, даже дерзкого взлёта собственных мыслей, Курткин вздрогнул всем телом и едва не свалился с дивана. Он встал и нерешительно посмотрел на дверь, будто за ней действительно мог кто-то стоять. Беспорядочный вихрь чувств одурманил его. Курткин покраснел. Сердце волнующе застучало. Голова закружилась, а в груди появилось что-то огромное, трепетное, готовое вот-вот вырваться наружу и... И обнять весь мир. Он стал ходить по комнате, наталкиваясь на предметы, не замечая, что забыл надеть тапочки.
 - Постой, постой, - сказал он сам себе, - так нельзя, так сразу.
Он был человеком аккуратным, в чём-то практичным, а потому немедленно решил всё записать, зафиксировать свою мечту, пока не упустил какой-либо прелестной детали, пока ещё был слышен неясный шёпот мимолётного вдохновения.
- Где мой блокнот, где любимая ручка, - он суетливо переворачивал газеты на столе, хотя всё лежало на давно узаконенных местах, - немедленно всё записать... Всё! Всё! Немедленно записать!…
Он с раздражением перелистывал свою записную книжку, содержащую ненужные цифры, полузабытые имена и даты. Наконец свободное место было найдено, и Михаил Иванович с небывалым наслаждением стал каллиграфически выводить слова. Он то хмурился, то улыбался, заново переживая только что придуманную сцену  чудесного появления незнакомки...
- Так, отлично, а что дальше? Дальше необходимо описать ЕЁ внешность... Всю ЕЁ, с головы до ног…
Он на минуту закрыл глаза, чтобы яснее представить упоительный образ.
- У НЕЁ будут светло-русые, спадающие по плечам густыми волнами волосы. Стройная, худенькая фигура, глаза большие, голубые, с длинными пушистыми ресницами. Маленький, чуточку курносый, нос...
Курткин взволнованно придумывал всё новые и новые подробности, которым, казалось, не будет конца. Он наделял свою мечту всяческими положительными качествами характера, и непосредственными жестами, и скромными эмоциями, и детским приятным тембром голоса, и милыми привычками, боясь хоть что-нибудь упустить. Но вдруг, словно очнулся и его охватил ужас: он уже на целых 15 минут впервые в жизни опаздывал на службу. Курткин наспех оделся и, не выпуская из рук блокнота со своими фантазиями, сломя голову бросился догонять упущенное время.
На работе Михаил Иванович был сам не свой: невнимателен, рассеян, всё валилось из рук. Ему мешал блокнот, его драгоценный блокнот, лежащий во внутреннем кармане пиджака, у сердца. Курткин мучительно жаждал снова открыть его и погрузиться в сладостную атмосферу своей мечты. Но он жестоко гнал от себя эту соблазнительную мысль: “Нет, не сейчас, надо сосредоточиться, ОНА должна быть идеалом, создатель не должен вносить поправки в свое творение”...
Наконец он дождался обеденного перерыва и, забыв не только о столовой, забыв обо всём на свете, сжимая блокнот, как сокровище, быстрым шагом засеменил в аллею парка. Он сел на лавочку и только здесь трепетно раскрыл свои записи…
Курткин испытывал огромное воодушевление. Он выписывал малейшие детали своей мечты: «У НЕЁ будут пухленькие, нежные, как у ребенка, губы, маленькие, слегка оттопыренные уши и очаровательная улыбка, образовывающая ямочки на щеках». Курткин ощущал состояние восторженного блаженства, когда представлял её лёгкое, голубое, с белой отделкой платье, белые босоножки, скромную нитку речного жемчуга на её груди, незамысловатую заколку, украшавшую её чудесные волосы.
- Необходимо придумать ЕЙ возраст и род занятий, - подумал он после того, как прочитал всё написанное, - ЕЙ будет 17, нет 18 лет, я на ней сразу женюсь...
- ОНА будет....
Он ненадолго задумался: “Учиться ЕЙ, или работать”? Наконец, всё взвесив, решил, что у НЕЁ будет скромная профессия медицинской сестры, а потом они вместе решат, где ЕЙ учиться и учиться ли вообще. Он так и записал. Далее Курткин задумался о ЕЁ родителях и решил, что пусть лучше у НЕЁ не будет никого, он постарается заменить ей всех.
- Вот вроде бы и всё... Нет! Как я мог забыть? Ведь у НЕЁ ещё нет имени... Срочно придумать хорошее русское имя и простую фамилию...
Михаил Иванович сидел с закрытыми глазами, откинув назад голову, и загадочно улыбался. Прохожие воспринимали его, либо как слегка помешанного, либо как вполне счастливого человека, и тоже улыбались, даже те, кто мог улыбаться только в самом скрытом уголке своей души. Но вдруг, совсем рядом, раздался собачий лай и детский крик. Огромный пес, видимо сбежав от хозяина, играючи бросился к маленькому ребенку, который, испугавшись, лежал на земле и кричал. Курткин, неожиданно для самого себя, смело бросился к ребенку, взял его на руки и отогнал собаку. Подбежала взволнованная мамаша и разразилась причитаниями. Курткин вернулся к скамейке. О, ужас! На ней не было блокнота! Его блокнота! Не было его и под скамейкой, и на газоне, и в урне. Нигде не было...
Весь обеденный перерыв он, возбужденный от невероятного нервного потрясения, продолжал отчаянные поиски, расспрашивал удивленных прохожих, но всё было напрасно. Блокнот исчез. Вероятно кто-то, плохой человек, позарился на дешёвую записную книжицу. А ведь в ней!...
Курткин, измученный и опустошенный, вернулся на работу. День был испорчен, возможно, не только этот день... Мысль начать всё сначала, восстановить очаровавший его образ, не привлекала его.
- Да разве возможно, - думал он, - повторить первую любовь, первое чувство? Нет! А ведь это было что-то вроде этого... Как было хорошо... Нет, восстановить такое невозможно, всё будет уже не то и не так... Но всё же, какое у НЕЁ было бы имя?..
Он ненадолго задумался.
- Пусть будет Маша. Маша Лазарева... Прощай Машенька, я буду долго помнить о тебе... Фу, вздор, - тут же, вернувшись к реальной жизни, воскликнул он про себя, - придумал  невесть что, и расстроился, распереживался, дурак. Пропустил обед, теперь в желудке сосёт...

День второй
Михаил Иванович, как обычно, лежал на диване в своём стареньком полосатом халате. Время тянулось гораздо медленнее, чем раньше. Он испытывал лёгкое недомогание после почти бессонной ночи. Он хотел всё забыть, забыть, как можно быстрее, чтобы обрести привычный покой, но не мог, снова и снова мысленно возвращаясь к прекрасному образу. Тяжёлая тоска всё сильнее давила ему на грудь. О чём-то вещал телевизор, газета была как никогда скучной, он читал её автоматически, ничего не воспринимая и проваливаясь всем своим существом в какую-то дыру безмыслия, бесчувствия, бессознания...
Как вдруг, в дверь три раза постучали...
- А-а!! Кто там?! - Курткина бросило в жар. Он неуклюже встал и с трудом проговорил:
«Во-войдите. От-открыто». Жар сменился ознобом, холодный пот крупными каплями задрожал над бровями. Дверь открылась и вошла девушка.
Она остановилась в дверях, посмотрела на него и сказала: «Ты ждал меня, и я пришла. Я знаю о тебе всё, знаю какой ты, знаю, как любишь ты меня. Я хочу стать твоей женой, потому что… Потому что я тоже люблю тебя»...
Это была ОНА! Михаил Иванович онемел… Мучительные, противоречивые мысли и чувства, как осиный рой, терзали его. Он стоял в распахнутом халате, неловко прикрываясь газетой, и твердил про себя: «Это ОНА? Это ОНА!  Не может быть! Не верю! Нет! Это просто»… Девушка, увидев его смущение, улыбнулась.
Наконец он с трудом овладел собой... Мысли возобладали над чувствами и повели их по глубокой колее холодной рассудительности. Жгучее самолюбие вспыхнуло ярким пламенем. Курткин почувствовал, как в груди его нарастает дикая, не испытанная ни разу в жизни, злоба и ему, в один миг, стало душно и тесно в его убогой комнатёнке. С детства он не выносил, когда над ним смеялись. Курткин рассвирепел. Ненавидящим взглядом он уставился на девушку, но не мог выдавить из себя ни слова, в голове носилась одна лишь, невесть откуда взявшаяся, брань.
Улыбка на лице девушки сменилась удивлением, затем тревогой и страхом. Курткин стал демонстративно рассматривать её, скользя по ее фигуре едким прищуром взгляда. Абсолютно всё совпадало с его описанием, так подло похищенным накануне. И это ещё больше раздражало его. Наконец он дрожащим голосом, пытаясь насколько возможно усилить злобную интонацию, выдавил из себя: «Браво, браво! Всё точно по заказу, и платье, и глаза, и текст без запинки... Вы, то есть ты, из какого театра?, - и, не дождавшись ответа, процедил сквозь зубы, - Ты не боишься, что я спущу тебя с лестницы? Или за дверью стоят дружки, предвкушая вволю посмяться?»...
Она по-детски, словно прося прощения, смотрела на Курткина заблестевшими от слёз глазами и почти прошептала: « Я.., я пришла одна»...
- Вон отсюда, - потрясая кулаками в воздухе, взревел Курткин... Девушка вздрогнула, опустила глаза и шагнула к двери, вытирая слезы. В этот миг в груди у Курткина что-то шевельнулось. Сомнение обволокло в его сознание. Он почувствовал то ли жалость, то ли непонятную тревогу.
- Постой! Ка - ак тебя зовут? Как зовут тебя?
- Маша…
Она не обернулась. Дверь, протяжно скрипнув, закрылась.
Курткин оцепенел... Он отчетливо вспомнил, что имени в блокноте записано не было, что имя он придумал потом... Прошло несколько долгих секунд...
Курткин рванулся к двери. На лестнице пусто... Спустился стрелой с третьего этажа. На улице ни души... Добежал до ближайшего угла... ЕЁ нигде не было… Он вернулся домой и сел на диван. ОНА исчезла, как мираж, растворилась, как пар в морозном воздухе. Он понял это только теперь. Ведь за несколько секунд нельзя одолеть и трех пролетов лестницы.
Михаил Иванович сидел с закрытыми глазами, положив свои руки на голову, и  думал о том, что произошло. Через некоторое время он остановился на самом, как ему казалось, важном.
- Я не поверил. Да, впрочем, и сейчас не верю, хотя ещё сомневаюсь. Но, главное, - я просто не мог поверить в это. Завтра сомнения исчезнут... Да, да, мне всё это показалось. Её не было. Её просто не могло быть…
Он посмотрел на окно, улыбнулся и лёг на диван.
- Никогда больше не буду мечтать…


PS
Хотеть и мочь одновременно,
Как часто не по силам смертным нам.
Ты чуда ждёшь, но, несомненно,
В свершение его не веришь сам.