Последний закат роман

 Самсон  Гелхвидзе  - ПОСЛЕДНИЙ  ЗАКАТ – Историко-мифологический роман

Пролог. Город перед последним закатом

В тот вечер море было необыкновенно спокойным.
Оно лежало за стенами Трои огромным тёмно-синим зеркалом, и лишь у далёкого горизонта, там, где вода сливалась с небом, медленно разгоралось багровое сияние. Солнце опускалось за море, окрашивая золотые купола дворцов, высокие башни и зубчатые стены города в цвет расплавленной меди.
С высоты казалось, что Троя горит, но она ещё не  пока горела.
На одной из башен стоял старый человек. Его звали Иларион, и никто уже не помнил, сколько лет он служил при дворце. Когда-то он сопровождал царских посланников, присутствовал на переговорах, записывал распоряжения Приама и хранил таблички с договорами, именами послов и свидетельствами давно забытых событий. Теперь его обязанности были куда скромнее. Он следил за дворцовым архивом и помогал молодым писцам разбирать старые записи.
Впрочем, сам Иларион считал, что именно теперь его служба стала важнее прежнего.
Он слишком долго жил, чтобы верить, будто государства рушатся только от удара чужого меча.
— Ты опять смотришь на море, — раздался за его спиной молодой женский голос.
Иларион обернулся. У входа на башню стояла девушка лет семнадцати. Её звали Мирина. Она была дочерью одного из дворцовых мастеров и уже второй год помогала старому архивариусу разбирать глиняные таблички. Девушка обладала редким для своего возраста терпением и ещё более редким качеством: она умела слушать, не перебивая.
— А куда же мне ещё смотреть? — ответил старик. — На город я насмотрелся за свою жизнь.
— Говорят, сегодня снова видели корабли ахейцев.
— Корабли видят уже много лет.
— Но сегодня их было больше.
Иларион ничего не ответил. Он снова повернулся к морю.
— Ты боишься, отец Иларион?
Старик усмехнулся.
— Человек, который говорит, что ничего не боится, либо лжёт, либо ещё не понял, чего ему следует опасаться.
Мирина подошла ближе.
— Наши стены неприступны. Отец говорит, что их строили боги.
— Возможно, — произнёс Иларион. — Но даже боги, если верить рассказам жрецов, не всегда умеют строить отношения между людьми.
Девушка улыбнулась, решив, что старик опять говорит загадками.
Внизу, на улицах, продолжалась обычная вечерняя жизнь. Торговцы убирали товар, женщины возвращались с рынков, мальчишки гоняли по площади деревянный обруч, а из открытых окон доносились голоса и музыка. В порту разгружали последние корабли. Где-то лаяла собака. Над храмами поднимался тонкий дым жертвенных костров.
Троя жила.
И именно это больше всего тревожило старого архивариуса.
— Мирина, — сказал он после долгого молчания, — ты когда-нибудь задумывалась, почему люди так любят рассказывать о героях?
— Потому что они совершают великие подвиги.
— А о тех, кто погиб рядом с ними?
— О них тоже рассказывают.
— Нет, девочка. О них вспоминают гораздо реже. А ведь именно из таких людей и состоит город. Не из царей, не из воинов и не из победителей. Из тех, кто каждое утро открывает двери своего дома, зажигает очаг, ждёт возвращения близких и надеется, что завтра будет похоже на сегодня.
Он помолчал и добавил:
— Когда-нибудь кто-то напишет историю Трои. Он расскажет о Приаме, Гекторе, Ахилле, Одиссее и деревянном коне. Возможно, даже о богах, которые вмешивались в человеческие дела. Но я хочу, чтобы ты запомнила другое: в этом городе жили люди. Настоящие. И каждый из них считал, что его жизнь ещё только начинается.
Мирина посмотрела на старика. В его голосе впервые прозвучало что-то такое, от чего ей стало не по себе.
— Ты думаешь, Троя погибнет?
Иларион долго не отвечал.
Затем посмотрел на запад, где солнце уже почти коснулось воды.
— Я думаю, что однажды даже самые крепкие стены перестают защищать город. И тогда выясняется, что его настоящая защита находилась совсем не там, где её искали.
— А где же?
Старик не успел ответить.
Снизу, со стороны дворца, раздался торопливый голос гонца. Кто-то звал Илариона по имени. Через несколько мгновений на лестнице послышались быстрые шаги.
— Отец Иларион! — крикнул запыхавшийся юноша. — Вас срочно требуют к царю!
Старик нахмурился.
— Что случилось?
— Из дворца прибыл посланник. Он привёз известия о царевиче Парисе.
Иларион медленно повернулся к девушке.
Солнце исчезало за горизонтом, и последние лучи ложились на стены города. Внизу продолжали смеяться дети, закрывались лавки, возвращались домой рыбаки. Никто ещё не знал, что одно известие, одна встреча и одно человеческое решение вскоре изменят судьбу не только царского дома, но и всего мира, который называл себя Троей.
Старик спустился с башни, а  море за стенами города оставалось пока спокойным.
Часть первая. Город, которому не было равных
Глава первая. Дом царя Приама
Дворец Приама просыпался раньше самого города.
Ещё не успевали первые лучи солнца коснуться высоких башен, а во внутренних покоях уже зажигали светильники, слуги приносили воду, раздвигали тяжёлые занавеси и открывали двери в прохладные галереи. Из кухонных помещений доносился запах свежего хлеба, пряных трав и горячего масла. В конюшнях кормили царских лошадей, а во дворе оружейники принимались за работу, проверяя наконечники копий и натягивая тетивы луков.
Дворец был похож на небольшой город, живущий по собственным законам. Здесь были свои распорядители, писцы, стражники, жрецы, посланники и многочисленные родственники царского дома, каждый из которых имел собственные представления о порядке вещей и собственное мнение о том, как следовало управлять Троей.
Но главным человеком в этом мире оставался Приам.
Он уже давно перестал быть молодым царём, каким его помнили старейшины. В его волосах преобладала седина, движения стали осторожнее, а лицо приобрело ту неподвижность, которая появляется у людей, привыкших скрывать тревогу даже от самых близких. Однако в его взгляде по-прежнему сохранялась властность. Он не любил повторять приказов и ещё меньше любил, когда его заставляли ждать.
В то утро царь сидел у открытого окна и рассматривал город.
С высоты дворцовых покоев Троя казалась почти безупречной. Широкие улицы расходились от центральной площади, крыши домов постепенно спускались к гавани, а за жилыми кварталами начинались сады и виноградники. Дальше поднимались холмы, за которыми скрывались дороги, ведущие к другим городам Малой Азии.
Приам любил этот вид. Он любил город не только как правитель, но и как человек, который когда-то сам бегал по его улицам мальчишкой, не подозревая, что однажды ему предстоит отвечать за судьбы тысяч людей.
— Ты опять не спал всю ночь?
Голос Гекубы заставил его обернуться.
Царица стояла у входа в покои. На ней было простое светлое платье, волосы собраны под тонкой тканью, а на лице угадывалась усталость.
— Спал, — ответил Приам.
— Ты всегда так говоришь, когда не спал.
— Значит, ты слишком хорошо меня знаешь.
— К сожалению, — улыбнулась она. — Иначе давно поверила бы тебе.
Приам протянул ей руку. Гекуба подошла и села рядом.
Они прожили вместе много лет. За это время в их жизни было всё: радость рождения детей, горечь утрат, семейные споры, победы и поражения. Их брак давно перестал быть той историей, которую воспевают молодые поэты. Но между ними сохранилось нечто более прочное — привычка доверять друг другу даже тогда, когда они не соглашались.
— Вчера вечером мне сообщили о кораблях, — произнёс Приам.
Гекуба не сразу ответила.
— Я слышала.
— Их становится больше.
— А ты всё ещё надеешься, что это обычные торговые суда?
— Нет. Но пока у меня нет причин объявлять тревогу.
— Причины появляются не тогда, когда их объявляет царь, — тихо заметила она. — Они появляются тогда, когда люди начинают бояться.
Приам посмотрел на жену.
— Ты считаешь, что город уже боится?
— Я считаю, что дворец слишком долго притворяется, будто ничего не происходит.
Царь поднялся и подошёл к окну.
— Гекуба, ты хочешь, чтобы я собрал совет, закрыл гавань и приказал усилить стражу? Чтобы торговцы начали прятать товар, а соседние правители решили, что Троя готовится к войне? Иногда неосторожный приказ опаснее молчания.
— А иногда молчание становится приглашением к беде.
Он повернулся к ней, но не нашёлся с ответом.
В этот момент в покоях появился распорядитель дворца.
— Государь, царевич Гектор ожидает вас в малом зале. Он просил передать, что дело не терпит отлагательства.
— Пусть войдёт.
Гекуба поднялась.
— Я оставлю вас.
— Нет, останься, — попросил Приам. — Думаю, тебе тоже следует услышать, что он скажет.
Через несколько мгновений появился Гектор.
Он вошёл без спешки, поприветствовал родителей и остановился перед отцом. В отличие от многих молодых воинов, Гектор не стремился подчёркивать свою силу. Он был высок, широкоплеч, сдержан в движениях и обладал той спокойной уверенностью, которая внушала доверие даже людям, не любившим царскую семью.
Приам гордился старшим сыном, хотя редко говорил ему об этом.
— Ты хотел меня видеть? — спросил царь.
— Да, отец. Сегодня утром я объехал западные укрепления. Стража заметила движение у побережья.
— Снова корабли?
— Несколько судов. Они держатся далеко от берега, но направляются на север.
— Торговцы?
— Возможно. Однако они не подняли торговых знаков.
Приам нахмурился.
— Ты послал разведчиков?
— Уже послал. К вечеру должны вернуться.
Гекуба внимательно смотрела на сына.
— А что думают военачальники?
— Они считают, что следует увеличить число дозорных и проверить запасы оружия.
— Разумно, — произнёс Приам. — Но пока никаких публичных распоряжений. Не хочу тревожить город раньше времени.
Гектор кивнул, однако уходить не спешил.
— Есть ещё одно обстоятельство.
— Какое?
— Я получил сообщение из дворцовой канцелярии. Парис возвращается.
Гекуба заметно оживилась.
— Наконец-то! Когда?
— Сегодня. Его корабль вошёл в наши воды ещё ночью.
Приам медленно опустился в кресло.
— И почему мне не сообщили раньше?
— Гонец прибыл незадолго до рассвета. Я решил сначала проверить сведения.
— Он один?
— Нет. С ним сопровождающие, несколько слуг и люди, которых я прежде не видел.
Гекуба посмотрела на мужа.
— Наш сын возвращается домой. Разве это не повод для радости?
— Конечно, — ответил Приам. — Но почему он не предупредил нас заранее?
Гектор слегка улыбнулся.
— Ты же знаешь Париса, отец. Он редко делает что-либо так, как от него ожидают.
— Именно это меня и беспокоит.
Гекуба подошла к окну.
— Он был слишком долго вдали от дома. Возможно, ему просто хочется вернуться.
Приам ничего не ответил.
Он вспомнил, каким Парис был в детстве. Красивый, беспокойный, самолюбивый, способный очаровать человека одним взглядом и рассердить его следующей фразой. В отличие от Гектора, который рано научился отвечать за свои поступки, Парис всегда предпочитал идти туда, куда его влекло сердце. Иногда это приводило к удивительным открытиям. Иногда — к неприятностям, которые приходилось исправлять другим.
Но он оставался его сыном.
— Когда он прибудет во дворец, — сказал Приам, — я хочу увидеть его прежде, чем он начнёт рассказывать о своих путешествиях всему городу.
— Ты собираешься устроить ему допрос? — спросила Гекуба.
— Я собираюсь поговорить с ним как отец.
— Тогда постарайся не забыть об этом, когда он войдёт в зал.
Гектор сдержанно улыбнулся.
— Я передам распоряжение.
Когда он вышел, Приам некоторое время смотрел ему вслед.
— Ты заметила? — произнёс он.
— Что именно?
— Он говорит о Парисе так, будто уже готов отвечать за его поступки.
Гекуба вздохнула.
— Гектор всегда был таким.
— Слишком ответственным для своего возраста.
— А Парис, напротив, слишком свободным.
Царица подошла к мужу и положила руку ему на плечо.
— Но ведь именно поэтому они братья. Один удерживает дом, другой напоминает ему, что за его стенами существует жизнь.
Приам улыбнулся, хотя тревога не исчезла.
Он ещё не знал, что возвращение Париса принесёт во дворец не просто радость встречи. Вместе с ним приближалась история, которая заставит царей выбирать между честью и выгодой, воинов — между долгом и любовью, а целый город — между надеждой на спасение и верой в собственное бессмертие.
И пока Приам пытался понять, какие вести привезёт сын, на далёком берегу человек, которому ещё предстояло сыграть важную роль в судьбе Трои, впервые произнёс имя царевича вслух.
Но это будет уже другая история.
Глава вторая. Возвращение царевича
К полудню гавань Трои наполнилась необычным оживлением.
Ещё издали было заметно, что к причалам приближается корабль, отличавшийся от обычных торговых судов. Его высокий нос украшала деревянная голова морского коня, парус был окрашен в тёмно-красный цвет, а вдоль бортов располагались щиты с изображением золотого солнца. Корабль шёл уверенно, словно капитан не сомневался, что его возвращению будут рады.
На пристани уже собралась небольшая толпа. Среди встречающих были слуги дворца, несколько молодых воинов, купцы, знавшие царевича по прежним путешествиям, и любопытные горожане. О возвращении Париса успели узнать даже те, кому царская семья была совершенно безразлична.
— Говорят, он привёз невиданные сокровища, — сказал один торговец.
— А я слышал, что он заключил договор с правителем островов, — возразил другой.
— А мне сказали, что он собирается жениться.
Последняя фраза вызвала оживление.
— На ком?
— Этого никто не знает.
— Тогда откуда ты знаешь, что он собирается жениться?
— Потому что человек не возвращается из долгого путешествия с таким количеством сопровождающих, если ему нечего рассказать.
Толпа рассмеялась.
Наконец корабль приблизился к причалу. Матросы бросили канаты, и несколько человек принялись закреплять судно. На палубе появился молодой мужчина в светлом плаще, с непокрытой головой и длинными тёмными волосами, которые ветер перебрасывал через плечо.
Это был Парис.
Он несколько мгновений смотрел на родной город. Его взгляд задержался на стенах, дворцовых башнях и храме Афины, возвышавшемся над кварталами. Потом он улыбнулся.
— Всё такое же, — произнёс он.
— Даже лучше, чем вы помнили, царевич, — заметил стоявший рядом капитан.
Парис покачал головой.
— Нет, старый друг. Просто теперь я знаю, что есть города, которые красивы издали, и города, в которых хочется остаться.
— А Троя?
— Троя — единственное место, откуда мне всегда хочется уехать и куда я всё равно возвращаюсь.
Капитан рассмеялся.
— Ваш отец, вероятно, не оценит такую философию.
— Отец вообще редко оценивает мои философские рассуждения.
Парис спустился по трапу. Его приветствовали, склоняли головы, кто-то протянул ему цветы. Он отвечал улыбками, узнавал знакомых, задавал вопросы и шутил. Казалось, за время путешествия он ничуть не изменился.
Но один человек не спешил присоединяться к встречающим.
У дальнего края пристани стоял мужчина лет сорока пяти, одетый в дорожную одежду без каких-либо знаков принадлежности к царскому дому. Он наблюдал за Парисом с таким вниманием, будто пытался запомнить каждое его движение.
Когда царевич заметил его, улыбка на мгновение исчезла.
— Кто этот человек? — спросил Парис у капитана.
Тот оглянулся.
— Не знаю. Он появился здесь ещё до нашего прибытия.
— Он смотрит на меня.
— Возможно, ожидает кого-то другого.
— Нет, — тихо ответил Парис. — Именно меня.
Незнакомец не подошёл. Он лишь слегка наклонил голову, после чего растворился в толпе.
Парис проводил его взглядом.
— Вы его знаете? — спросил капитан.
— Нет. Но мне кажется, что я уже видел его лицо.
— Где?
— Если бы я помнил, то сказал бы.
Царевич отмахнулся от этой мысли и направился к приготовленной колеснице.
Однако незнакомец не исчез из его памяти.
В царском дворце Париса ждали родители и Гектор.
Приам сидел в большом зале на невысоком троне. Рядом находилась Гекуба, а немного поодаль стоял старший сын. Царь не любил пышных церемоний, поэтому встреча была устроена без многочисленной свиты.
Когда Парис вошёл, Гекуба поднялась первой.
— Наконец-то!
Она обняла сына и долго не отпускала.
— Ты стал ещё худее, — сказала она, рассматривая его лицо.
— А ты стала ещё красивее, мать.
— Не пытайся отвлечь меня комплиментами.
— Тогда придётся признаться, что я скучал.
— Это уже больше похоже на правду.
Гектор подошёл к брату и крепко пожал ему руку.
— Рад, что ты вернулся.
— А я рад, что ты всё ещё стоишь на ногах. Значит, враги пока не добрались до Трои.
— Они ещё не знают, что ты вернулся.
— Тогда им лучше поторопиться. Я привёз с собой достаточно неприятностей, чтобы занять их на несколько лет.
Гектор посмотрел на него внимательнее.
— Надеюсь, ты шутишь.
— Как всегда.
Но Приам не улыбнулся.
— Подойди, Парис.
Царевич приблизился к отцу.
— Ты долго отсутствовал.
— Дольше, чем собирался.
— И вернулся без предупреждения.
— Я хотел сделать вам сюрприз.
— Сюрпризы хороши тогда, когда не заставляют царя отправлять разведчиков на поиски собственного сына.
Парис опустил глаза, но в его улыбке ещё оставалась прежняя беспечность.
— Прости меня, отец.
— Я прощу, если ты объяснишь, где был и что привёз.
— Я посетил несколько городов на побережье, побывал на островах, встречался с купцами и правителями. Узнал кое-что о торговых путях, новых союзах и настроениях наших соседей.
— Это полезно. А теперь скажи, почему ты вернулся именно сейчас?
Парис на мгновение задумался.
— Потому что понял: некоторые вещи нельзя решить, оставаясь вдали от дома.
— Какие именно?
— Семейные, отец.
Гекуба внимательно посмотрела на сына.
— У тебя неприятности?
— Пока нет.
— А что будет потом?
— Это зависит от того, насколько гостеприимно вы примете мою следующую новость.
Приам выпрямился.
— Говори.
Парис снял с руки перстень и положил его на стол перед отцом.
— Я познакомился с человеком, который предложил мне принять участие в переговорах между несколькими правителями. Он считает, что Троя может стать центром нового союза в Эгейском море.
— Кто этот человек?
— Его зовут Эней.
Гектор нахмурился.
— Эней из Дардании?
— Тот самый.
Приам взял перстень и повертел его в пальцах.
— Он родственник нашего дома. Почему же он не обратился ко мне напрямую?
— Потому что сначала хотел узнать моё мнение.
— И ты согласился?
— Я выслушал его.
— Это не одно и то же.
— Я знаю, отец.
В разговор вмешался Гектор:
— А что именно он предлагает?
Парис посмотрел на брата.
— Союз городов, объединённый торговлей и взаимной защитой. Не военный поход, не завоевание, а соглашение, которое сделает наши берега безопаснее.
— Звучит разумно, — заметила Гекуба.
Приам не разделял её спокойствия.
— А кто должен возглавить этот союз?
— Вот этого Эней пока не решил.
— Или не захотел сказать?
Парис пожал плечами.
— Возможно.
Царь отложил перстень.
— Ты привёз много слов, сын. Но я хочу услышать о кораблях, которые видели наши дозорные.
Парис перестал улыбаться.
— Я тоже заметил их ещё в море.
— Кто они?
— Ахейцы.
В зале стало тихо.
Гектор шагнул ближе.
— Ты уверен?
— На некоторых парусах были знаки, которые я видел раньше. Они держатся на расстоянии, но наблюдают за побережьем.
— Сколько кораблей?
— Не менее десяти. Возможно, больше.
Приам медленно поднялся.
— Почему ты не сообщил об этом сразу?
— Я хотел сначала поговорить с тобой.
— О чём?
Парис посмотрел на отца.
— О том, что я слышал от людей, которые давно наблюдают за ахейцами. Они собираются не просто торговать. Некоторые из их правителей считают, что Троя слишком богата и слишком самостоятельна.
Гектор сжал кулаки.
— Значит, им нужна война?
— Возможно. Но я не уверен, что все они согласны друг с другом.
Приам задумался.
— Война начинается не тогда, когда один царь объявляет её другому. Она начинается гораздо раньше. Когда люди перестают искать причины для мира.
Он подошёл к окну.
— Гектор, завтра собери военный совет. Парис, ты будешь присутствовать. И больше никаких путешествий без моего разрешения.
— Как прикажешь, отец.
Но царь уже не слушал. Его мысли были далеко за пределами дворца.
Вечером Парис вышел в сад.
Он давно не бывал здесь. Между кипарисами и цветущими кустарниками стояли мраморные скамьи, а вдоль дорожек журчали небольшие фонтаны. Когда-то он проводил здесь целые дни, прятался от наставников, читал стихи и спорил с Гектором о том, что важнее для человека — долг или счастье.
Сейчас сад казался ему почти чужим.
Парис остановился у старого дерева, под которым в детстве любил сидеть его младший брат Деифоб. Потом вспомнил, как Гектор однажды вытащил его из дворцового пруда, куда он свалился, пытаясь поймать золотую рыбу.
Он улыбнулся.
Странно, подумал он, как быстро забываются события, которые когда-то казались самыми важными.
— Ты всегда выбирал это место.
Парис обернулся.
Перед ним стояла молодая женщина в тёмно-синем платье. Её звали Кассандра. Она была его сестрой, хотя между ними существовала разница не только в возрасте, но и в отношении к жизни.
Кассандра обладала необыкновенной наблюдательностью. Она замечала то, мимо чего другие проходили равнодушно, и часто произносила вещи, которые окружающим казались неприятными или странными.
— Ты меня напугала, — сказал Парис.
— Неужели? Я думала, ты привык к неожиданностям.
— Я привык к приятным неожиданностям.
— Тогда тебе предстоит разочарование.
Парис рассмеялся.
— Ты всё такая же.
— А ты изменился.
— В чём?
Кассандра подошла ближе и внимательно посмотрела на него.
— Ты привёз с собой чужую тревогу.
— Это называется путешествием, сестра.
— Нет. Путешествия привозят усталость, новые вещи и рассказы. А тревогу привозят люди, которые знают, что сделали что-то, о чём ещё не решились рассказать.
Парис перестал улыбаться.
— Ты опять говоришь загадками.
— Я говорю то, что вижу.
— И что же ты видишь?
Кассандра посмотрела на тёмные деревья за фонтаном.
— Я вижу человека, который вернулся домой, но ещё не решил, хочет ли остаться.
Парис отвернулся.
— Возможно, ты права.
— А ещё я вижу, что однажды ты попросишь у этого города прощения.
Он резко повернулся к ней.
— За что?
Кассандра не ответила.
Вместо этого она коснулась его руки и тихо произнесла:
— Только не заставляй Гектора выбирать между тобой и Троей.
Парис долго смотрел на сестру.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь, что произойдёт.
— Нет, брат. Я лишь знаю, что люди часто сами приближают то, чего больше всего боятся.
Она ушла, оставив его одного.
В саду стало совсем темно. Где-то за дворцовыми стенами раздался звук трубы, возвещавшей о смене караула.
Парис поднял голову к небу.
Он ещё не знал, что через некоторое время судьба сведёт его с женщиной, имя которой станет причиной величайшей войны древнего мира. И что однажды ему придётся выбирать между любовью, честью и жизнью целого народа.
Но в эту минуту он думал совсем о другом.
О человеке на пристани.
О том, почему незнакомец смотрел на него так, словно давно ждал именно этого возвращения.
И впервые за много лет Парис почувствовал, что прошлое, от которого он пытался убежать, возможно, уже нашло его.
Глава третья. Женщина, которую ждали боги
В те дни, когда Парис возвращался в Трою, далеко на юге, за морем, в Спарте, происходило событие, которому ещё предстояло изменить судьбы многих людей.
Спарта не походила на Трою. Здесь не было её шумных торговых площадей, великолепных дворцов и богатых гаваней. Город казался суровым даже в самые ясные дни. Его жители ценили воинскую выправку, умение владеть оружием и способность переносить лишения. Здесь не слишком доверяли красивым словам, зато уважали человека, который умел держать данное обещание.
Однако за этой суровой внешностью скрывался двор, в котором кипели не менее опасные страсти, чем в любом другом царском доме.
Менелай, царь Спарты, был человеком властным и самолюбивым. Он не обладал той беспечной щедростью, которая располагала к нему окружающих, но умел добиваться своего и редко забывал нанесённые ему обиды. Его жена Елена была совсем другой. Она не стремилась к власти, не любила придворных интриг и не находила особого удовольствия в бесконечных разговорах о военных походах. Её красота давно стала предметом легенд, но мало кто задумывался, насколько тяжело самой Елене было жить под постоянным вниманием чужих глаз.
В то утро она сидела в саду, возле небольшого бассейна, и наблюдала, как на поверхности воды распускаются отражения цветущих деревьев.
Рядом стояла её служанка Мирто, девушка лет двадцати, которая сопровождала царицу ещё до её замужества.
— Ты опять не завтракала, госпожа, — заметила она.
— Я не голодна.
— Царь будет недоволен.
— Царь часто бывает недоволен.
Мирто улыбнулась.
— Но сегодня он особенно торопился. Его ждут посланники из Микен.
Елена подняла голову.
— Агамемнон?
— Кажется, да. Его прибытие держат в тайне, но во дворце уже готовят гостевые покои.
Елена отвернулась к воде.
— Когда собираются два царя, кому-нибудь обязательно приходится уступать.
— Ты говоришь о Менелае?
— Я говорю о мужчинах, которые считают, что мир существует для того, чтобы они могли спорить о его разделе.
Мирто рассмеялась, но Елена не поддержала её веселья.
Она знала, что за последние месяцы отношения между Спартой и Микенами стали особенно напряжёнными. Агамемнон, старший брат Менелая, всё чаще говорил о необходимости объединить ахейские города под единой властью. Его раздражало, что каждый правитель заботился прежде всего о собственных интересах. Он мечтал о большой военной державе, а для этого ему требовались союзники, корабли и, разумеется, поводы для походов.
Менелай относился к подобным планам с осторожностью. Он не желал становиться подчинённым брату, хотя прекрасно понимал, что без его поддержки Спарта не сможет соперничать с Микенами.
— Госпожа, — осторожно произнесла Мирто, — а правда, что к нам скоро прибудут гости с востока?
Елена посмотрела на неё.
— Кто тебе это сказал?
— Слышала разговор во дворце. Будто какой-то троянский царевич собирается посетить Спарту.
Елена задумалась.
— Троянский?
— Да. Кажется, его зовут Парис.
Имя показалось ей знакомым, хотя она не могла вспомнить, где слышала его прежде.
— И зачем ему приезжать сюда?
— Этого никто не знает.
Елена снова посмотрела на воду. В её отражении лицо казалось спокойным, почти безмятежным, но внутри уже шевельнулось необъяснимое беспокойство.
Она ещё не знала Париса. Не знала его характера, привычек и взглядов. Не знала, что он любит море, музыку и долгие разговоры, что способен часами спорить о предназначении человека, а затем внезапно забыть обо всём ради красивого заката. Но имя его уже вошло в её жизнь, словно кто-то незаметно приоткрыл дверь, за которой начиналась неизвестность.
В большом зале дворца Менелай принимал своего брата.
Агамемнон был старше, выше и заметно массивнее. Его лицо не отличалось красотой, но в нём было что-то властное, заставлявшее собеседника невольно собираться. Он носил бороду, коротко подстриженную по обычаю воинов, а на правой руке — массивный золотой перстень с изображением льва.
— Ты слишком долго собирался, — сказал Менелай.
— Я не люблю приезжать туда, где меня не ждут.
— Ты мой брат.
— Именно поэтому я могу позволить себе говорить прямо.
Менелай усмехнулся и приказал слугам подать вино.
— Что на этот раз?
Агамемнон сделал глоток.
— На побережье появились новые известия. Троя усиливает торговые связи с городами Малой Азии. Её корабли всё чаще появляются в наших водах.
— Торговля не является преступлением.
— Нет. Но богатство, не подкреплённое уважением к соседям, рано или поздно превращается в угрозу.
— Ты говоришь так, будто Приам уже объявил нам войну.
— Приам стареет. А его сыновья слишком разные. Один думает о защите города, другой — о собственных удовольствиях. Это не самая надёжная основа для государства.
Менелай поставил кубок на стол.
— Ты хочешь, чтобы я поддержал твои планы против Трои?
— Я хочу, чтобы ты понимал, что происходит. Ахейские правители слишком долго соперничают друг с другом. Пока мы спорим, Троя богатеет.
— И что ты предлагаешь?
Агамемнон наклонился вперёд.
— Сначала союз. Потом общий совет. А если потребуется, и общая армия.
Менелай молчал.
— Ты боишься, что я стану главным? — спросил брат.
— Я опасаюсь, что ты слишком любишь быть главным.
Агамемнон рассмеялся, но глаза его остались холодными.
— Вот поэтому нам и нужен общий интерес. Он должен быть сильнее личных обид.
В этот момент двери открылись, и в зал вошла Елена.
Она приветствовала Агамемнона и села рядом с мужем. Старший брат задержал на ней взгляд. В его выражении промелькнуло нечто похожее на удовлетворение.
— Елена, — произнёс он, — ты всё так же прекрасна. Иногда мне кажется, что твоя красота приносит нашему дому больше славы, чем все наши победы.
— Тогда вам следует чаще заниматься победами, — спокойно ответила она. — Красота не умеет защищать города.
Менелай улыбнулся. Агамемнон внимательно посмотрел на неё, словно пытался понять, была ли эта фраза простой шуткой или скрытым упрёком.
— Ты права, — наконец сказал он. — Но иногда красота может объединить людей там, где оружие оказывается бессильным.
— А иногда, — ответила Елена, — заставляет их забыть обо всём остальном.
На несколько мгновений в зале воцарилось молчание.
Агамемнон первым отвёл взгляд.
Вечером, когда гости разошлись, Елена долго не могла уснуть. Она вышла на террасу, откуда открывался вид на город. Внизу горели огни домов, за стенами темнели поля, а над горами поднималась большая луна.
Менелай находился в соседнем покое. Он просматривал письма и распоряжения, которые привезли его посланники. Елена не хотела ему мешать.
Она думала о словах Агамемнона. Особенно о том, что красота способна объединять людей. Ей не нравилось, когда её воспринимали как драгоценность, которую можно передать из рук в руки ради выгодного соглашения. Она слишком хорошо знала, что подобные разговоры ведутся не только о ней, но и о женщинах других царских домов.
В какой-то момент за спиной послышались шаги.
— Ты не спишь? — спросил Менелай.
— Нет.
Он подошёл к ней и положил руки на перила.
— Агамемнон собирается устроить большой пир. Пригласить правителей нескольких городов. Он хочет, чтобы Спарта стала одним из центров будущего союза.
— И ты согласился?
— Я ещё думаю.
— Ты всегда думаешь, когда речь идёт о власти.
Менелай посмотрел на неё.
— А ты всегда говоришь так, будто власть тебя не касается.
— Меня касается всё, что решаете вы, мужчины. Только меня обычно не спрашивают.
Он хотел возразить, но передумал.
— Возможно, скоро у нас появятся гости, — произнёс он. — Из Трои.
Елена повернулась.
— Из Трои?
— Да. Один из сыновей Приама собирается посетить несколько ахейских дворов. Кажется, Парис.
Она вспомнила утренний разговор с Мирто.
— И ты пригласишь его?
— Если Агамемнон сочтёт это полезным.
Елена снова посмотрела на город.
— Странно, — сказала она. — Сегодня я уже слышала это имя.
— И что же?
— Ничего. Просто совпадение.
Менелай пожал плечами и вернулся в покои.
Елена осталась на террасе. Ей казалось, что в воздухе происходит нечто едва заметное, словно перед далёкой грозой, когда ещё нет ни грома, ни ветра, но птицы уже начинают беспокойно кружить над деревьями.
Она не знала, что далеко на востоке Парис в эту самую минуту тоже смотрит на луну. И что вскоре между ними окажется не только море, но и множество человеческих решений, обещаний и страхов.
А ещё она не знала, что в ту ночь в одном из храмов Спарты старый жрец записал на восковой табличке странные слова, услышанные им во время обряда: «Когда прекрасное лицо покинет свой дом, великие стены начнут считать дни».
Жрец долго смотрел на написанное, затем стёр слова ладонью. Он решил, что это всего лишь бессвязный сон.
Но иногда именно такие сны переживают тех, кто пытается их забыть.
Глава четвёртая. Тайна старого храма
На окраине Трои, за последними жилыми кварталами и садами, находился небольшой храм, посвящённый Аполлону. Он не отличался великолепием царских святилищ, не имел позолоченных колонн и не собирал толпы паломников. Его стены были сложены из светлого камня, потемневшего от времени, а над входом висела бронзовая пластина с изображением солнечного бога. Сюда приходили те, кто предпочитал разговаривать с богами без свидетелей.
Храмом заведовал жрец по имени Филон. Он был уже стар, почти ослеп на один глаз и передвигался с помощью деревянного посоха. В молодости Филон сопровождал троянские посольства, знал несколько языков и умел читать древние надписи, смысл которых давно перестали понимать даже образованные люди. Теперь его дни проходили среди свитков, жертвенных чаш и разговоров с редкими посетителями.
В последнее время его всё чаще беспокоили сны.
Они повторялись почти каждую ночь. Сначала он видел огромный город, освещённый красным заревом. Затем появлялись люди, бегущие по улицам, слышались детские крики, звон металла и грохот рушащихся стен. Но страшнее всего было другое: среди этого хаоса стоял человек в золотом шлеме, который смотрел на Филона и произносил одно и то же имя.
Парис.
Старик не понимал, почему именно царевич появлялся в его видениях. Он никогда не был близок к нему, редко видел его в храме и не имел никаких причин связывать его с бедствиями, которые ему снились.
Однажды утром к нему пришёл молодой воин.
— Жрец Филон, — произнёс он, остановившись у входа, — царь желает видеть тебя.
Старик поднял голову.
— Какой именно царь?
Воин удивился.
— Приам, конечно.
— Тогда передай ему, что старый жрец не отказывается от приглашения. Но пусть не ждёт от меня приятных слов.
— Государь не просил приятных слов.
— Вот это уже хорошо.
Филон накинул на плечи плащ, взял посох и вышел из храма.
В царском дворце его приняли в небольшом помещении, где обычно проходили доверительные беседы. Приам находился там один. Перед ним лежали несколько табличек с донесениями от пограничных дозоров.
— Садись, Филон, — сказал царь.
— Благодарю, государь. Хотя в моём возрасте лучше стоять, пока ноги ещё помнят, как это делается.
Приам невольно улыбнулся.
— Ты всегда умел отвечать так, чтобы собеседник забывал, зачем тебя позвал.
— Это полезное качество для старого человека.
Царь указал на таблички.
— Мне сообщили, что в храме ты говорил о дурных знамениях.
Филон помолчал.
— Я говорил о тревожных снах.
— И при чём здесь мой сын?
Старик медленно поднял глаза.
— Значит, тебе уже рассказали.
— Мне не нужны пересказы. Я хочу услышать от тебя, что именно ты видел.
Филон положил посох рядом с креслом.
— Несколько ночей подряд мне снится город. Я не знаю, Троя ли это, но стены похожи на наши. Люди бегут, дворцы горят, а над морем стоит дым. И каждый раз среди этого появляется Парис.
Приам нахмурился.
— Ты обвиняешь моего сына?
— Нет. Я не обвиняю людей за то, что они появляются в чужих снах.
— Тогда зачем ты пришёл?
— Потому что иногда сон не предсказывает событие, а предупреждает о человеческой ошибке.
Приам некоторое время смотрел на старика.
— Ты веришь, что боги вмешиваются в дела людей?
— Я верю, что люди охотно перекладывают на богов ответственность за собственные поступки.
Царь усмехнулся.
— За это тебя, наверное, не слишком любят в храме.
— Зато иногда слушают.
Приам встал и подошёл к окну.
— Парис вернулся из путешествия. Он привёз известия об ахейцах. Я не хочу, чтобы ты пугал его своими снами.
— Я и не собираюсь.
— И не хочу, чтобы ты рассказывал о них Гекубе.
Филон промолчал.
— Ты понял меня?
— Да, государь.
Старик поднялся, опираясь на посох. Уже у двери он остановился.
— Приам, позволь задать тебе один вопрос.
— Говори.
— Если однажды твой сын принесёт в этот дом женщину, которую ты не сможешь принять, что ты сделаешь?
Царь резко обернулся.
— Что за нелепость?
— Я спрашиваю не как жрец. Я спрашиваю как старый человек, который видел, как любовь иногда становится сильнее рассудка.
— Мой сын не настолько безрассуден.
Филон поклонился.
— Пусть боги сохранят твою уверенность.
Он вышел, оставив Приама в задумчивости.
В тот же день Гектор отправился к западным укреплениям.
Он не любил дворцовых разговоров, в которых слишком много времени уделялось словам и слишком мало — делу. Ему было проще самому осмотреть стены, поговорить с начальниками стражи и убедиться, что дозорные действительно выполняют свои обязанности.
На одной из башен его встретил молодой офицер по имени Антей. Он служил в пограничной страже уже несколько лет и пользовался доверием старших воинов.
— Государь, — доложил он, — ночью мы видели огни на море. Они двигались вдоль берега, затем исчезли.
— Сколько?
— Четыре или пять.
— Корабли?
— Похоже на то.
Гектор подошёл к зубчатому краю стены и посмотрел вдаль.
— Почему не сообщили раньше?
— Мы отправили гонца. Но он задержался на южной дороге. Там обнаружили следы неизвестного отряда.
— Вооружённого?
— Судя по следам, да.
Гектор нахмурился.
— Значит, у нас уже не просто корабли.
Антей хотел что-то добавить, но вдруг заметил движение на дороге. Из-за холма показались два всадника. Они двигались быстро, поднимая за собой облако пыли.
— Разведчики, — произнёс офицер.
Всадники приблизились к воротам. Один из них спешился ещё до того, как лошадь остановилась.
— Принц Гектор! — крикнул он. — Мы нашли лагерь чужеземцев!
— Где?
— В нескольких милях к югу. Небольшой отряд. Они не похожи на обычных торговцев.
— Сколько человек?
— Около тридцати. Есть оружие, лошади и повозки.
Гектор обменялся взглядом с Антеем.
— Кто ими командует?
— Мы не смогли приблизиться. Но среди них есть человек, которого называют Агенором.
Гектор задумался. Имя было ему знакомо, но он не мог сразу вспомнить, откуда.
— Возвращайтесь к отряду, — приказал он разведчикам. — Наблюдайте, но не вступайте в столкновение. Я направлю туда людей.
Когда всадники уехали, Антей спросил:
— Думаете, они пришли за нами?
— Пока не знаю. Но если кто-то появляется возле наших стен с оружием и скрывает своё имя, лучше не считать его случайным путником.
Вечером Парис снова встретился с братом.
Гектор застал его в библиотеке. Царевич сидел за столом, рассматривая старую карту побережья. Рядом лежали несколько пергаментных свитков, а на полу стоял открытый дорожный сундук.
— Ты уже начал готовиться к следующему путешествию? — спросил Гектор.
Парис поднял голову.
— Я всего лишь разбираю записи.
— У тебя удивительная способность превращать отдых в подготовку к отъезду.
— А у тебя — превращать любой разговор в военный совет.
Гектор сел напротив.
— Мне сообщили о твоём знакомстве с Энеем.
— Он разумный человек.
— И что он думает об ахейцах?
— Считает, что они могут стать опасными, если объединятся.
— А ты?
Парис отложил карту.
— Я думаю, что мы слишком привыкли считать себя непобедимыми.
Гектор внимательно посмотрел на него.
— Ты говоришь как человек, который увидел что-то, о чём не хочет рассказывать.
Парис помолчал.
— На одном из островов я встретил старого купца. Он торговал с ахейскими городами и знал многих их правителей. Мы разговорились. Он сказал, что Агамемнон собирает вокруг себя воинов и корабли. И что ему нужен повод, который заставит всех ахейцев забыть прежние распри.
— Какой повод?
— Этого он не знал.
Гектор поднялся и прошёлся по комнате.
— Нам нужно сообщить отцу.
— Он уже знает.
— Тогда тем более следует действовать осторожно.
Парис посмотрел на брата.
— Гектор, скажи мне честно: ты веришь, что войну можно предотвратить?
Старший брат остановился.
— Верю, пока есть люди, которые хотят мира.
— А если их окажется слишком мало?
— Тогда придётся защищать тех, кто не желает воевать.
Парис опустил глаза.
— Иногда мне кажется, что мы всю жизнь готовимся к беде, которая ещё не случилась.
— А иногда, — ответил Гектор, — беда случается именно потому, что люди слишком долго убеждают себя, будто её не будет.
Они замолчали.
За окном постепенно темнело. Во дворце зажигали светильники, и где-то вдалеке раздавалась музыка. В этот вечер Троя казалась такой же прекрасной, как всегда. Но за её стенами уже собирались люди, чьи намерения никто не мог объяснить.
А в Спарте Елена получила письмо от неизвестного посланника. На небольшой восковой табличке было всего несколько строк, написанных незнакомой рукой:
«Не всякая встреча бывает случайной. Не всякое обещание следует исполнять. Когда придёт человек из-за моря, вспомни, что однажды ты уже отказалась от собственной судьбы».
Елена перечитала послание дважды. Затем позвала Мирто.
— Кто принёс это?
— Молодой человек из дворцовой стражи. Он сказал, что письмо передали через посланника из Микен.
— А сам посланник?
— Уехал сразу после передачи.
Елена ещё раз посмотрела на табличку.
— Ты знаешь, кто мог написать эти слова?
— Нет, госпожа.
— Тогда никому не рассказывай о письме.
Она положила табличку в небольшой ларец и закрыла крышку.
Ей было неизвестно, кто решил вмешаться в её жизнь и почему упомянул о судьбе, от которой она якобы когда-то отказалась. Но впервые за долгое время Елена почувствовала, что события вокруг неё развиваются по чьему-то чужому замыслу.
И где-то далеко, в Трое, Парис тем временем пытался понять, почему незнакомец на пристани знал его лицо.
Два человека ещё не встретились. Но их судьбы уже начали двигаться навстречу друг другу.
Глава пятая. Человек без прошлого
На следующее утро Парис проснулся раньше обычного. Ночь выдалась беспокойной: ему несколько раз казалось, что кто-то ходит по галерее возле его покоев, останавливается у двери и затем бесшумно удаляется. Подобные ощущения могли быть следствием долгого путешествия, однако царевич не привык доверять случайностям, особенно после возвращения в Трою.
Он позвал слугу, велел принести воды и попросил приготовить коня. Завтракать во дворце он не собирался. Ему хотелось пройтись по городу, увидеть знакомые улицы и, возможно, найти человека, которого заметил на пристани.
Уже через час Парис ехал по северной дороге, сопровождаемый двумя всадниками. Утро было прохладным. Над садами стелился лёгкий туман, а с полей доносился запах влажной земли. Навстречу попадались крестьяне, везшие на рынок овощи и фрукты, пастухи с небольшими стадами и ремесленники, спешившие в городские мастерские.
Парис здоровался со знакомыми, иногда останавливался, чтобы перекинуться несколькими словами. Он любил такие поездки. В отличие от дворцовых залов, где каждый разговор имел скрытый смысл, здесь люди говорили о простых вещах и не пытались угадать, чего от них ждёт царевич.
Когда дорога повернула к старому мосту, Парис заметил человека, стоявшего возле каменного ограждения. На нём был тёмный плащ, а голову покрывал капюшон. Он смотрел на проезжавших всадников, но, увидев Париса, сделал шаг вперёд.
— Остановись! — приказал царевич сопровождающим.
Человек снял капюшон.
Это был тот самый незнакомец с пристани.
— Мы уже встречались, — произнёс Парис.
— Я на это рассчитывал.
— Кто ты?
— Меня зовут Ликон.
— Это имя мне ничего не говорит.
— Неудивительно. Я никогда не жил в Трое.
Парис спешился.
— Тогда зачем ты следишь за мной?
Ликон посмотрел на двух воинов, ожидавших неподалёку.
— Я хотел поговорить с тобой без свидетелей.
— Ты ошибся, если думаешь, что я отправлю своих людей куда-нибудь только потому, что незнакомец попросил об этом.
— Я и не прошу. Просто предупреждаю: то, что я собираюсь рассказать, может заинтересовать не только тебя.
Парис сделал знак сопровождающим отъехать на несколько шагов.
— Говори.
Ликон некоторое время молчал, словно подбирал слова.
— Несколько лет назад я служил при дворе одного из правителей островов. Тогда мне поручили сопровождать торговое посольство в Микены. Там я впервые услышал о человеке по имени Агенор.
— Ты знаешь его?
— Я знаю, что он не тот, за кого себя выдаёт.
Парис нахмурился.
— При чём здесь Агенор?
— Твои разведчики сообщили, что недавно видели возле южных дорог отряд, которым командует человек с таким именем.
— Откуда тебе известно о разведчиках?
Ликон не ответил.
Парис приблизился к нему.
— Послушай, я не люблю загадок. Если ты хочешь предупредить меня об опасности, говори прямо. Если же пытаешься втянуть меня в чью-то игру, лучше уйди с дороги.
— Ты слишком похож на своего отца, когда сердишься.
— Ты знал Приама?
— Нет. Но я знал твоего старшего брата, когда он ещё был совсем молодым.
Парис замер.
— Гектора?
— Да.
— Где вы встречались?
Ликон посмотрел на дорогу, ведущую к городу.
— В месте, о котором тебе лучше пока не знать.
— Ты не оставляешь мне выбора.
— Выбор у тебя всегда есть, царевич. Просто иногда он оказывается не таким приятным, как хотелось бы.
Парис отвернулся. Его раздражала манера незнакомца говорить так, словно тот обладал правом распоряжаться его любопытством.
— Ты упомянул Агенора. Что тебе известно о нём?
— Он собирает людей, которые умеют пользоваться оружием и не задают лишних вопросов. Они появились в нескольких местах побережья, покупают лошадей, провиант и карты дорог. Но самое опасное не это. Они ищут человека, который может попасть во дворец.
— Кто?
— Пока не знаю. Возможно, кто-то из слуг. Возможно, один из приближённых твоего отца.
Парис долго смотрел на Ликона.
— Почему ты решил рассказать всё это мне?
— Потому что ты скоро покинешь Трою.
— Кто тебе сказал?
— Никто. Я просто знаю, как устроены люди, которые не привыкли сидеть на одном месте.
Парис хотел возразить, но вдруг вспомнил вчерашний разговор с Гектором. Он действительно собирался просить отца разрешить ему отправиться в поездку к союзникам. Теперь эта мысль показалась ему не столь безобидной.
— Ты предлагаешь мне отказаться от поездки?
— Я предлагаю тебе сначала узнать, кто хочет, чтобы ты уехал.
— А если никто этого не хочет?
Ликон впервые улыбнулся.
— Тогда ты потеряешь несколько дней на ненужные подозрения. Это не самая большая цена за осторожность.
Он надел капюшон и направился прочь.
— Подожди! — окликнул его Парис. — Где я смогу тебя найти?
— Если понадобится, я сам найду тебя.
— Ты слишком много себе позволяешь.
— Возможно. Но сегодня это спасло тебе время.
Ликон скрылся за поворотом.
Парис ещё несколько минут стоял возле моста. Затем сел на коня и приказал возвращаться во дворец.
В это время Гектор находился в оружейной мастерской. Он проверял состояние щитов и копий, когда к нему подошёл начальник городской стражи.
— Принц, мы задержали двух человек возле южных ворот.
— За что?
— Они пытались передать одному из стражников письмо.
— Что в письме?
— Пока неизвестно. Один из задержанных отказывается говорить.
Гектор отложил копьё.
— Приведите их ко мне.
Через несколько минут в мастерскую ввели двух мужчин. Один был пожилым, с седой бородой и испуганным взглядом. Другой, напротив, держался вызывающе и смотрел на воинов с нескрываемой неприязнью.
— Кто из вас принёс письмо? — спросил Гектор.
Мужчины молчали.
— Я не собираюсь тратить весь день на разговоры с людьми, которые считают молчание доказательством своей храбрости.
Молодой задержанный усмехнулся.
— А я не собираюсь разговаривать с теми, кто думает, что царская кровь делает его умнее остальных.
Начальник стражи шагнул вперёд, но Гектор остановил его жестом.
— Как тебя зовут?
— Дамон.
— Откуда ты?
— Из Микен.
Гектор посмотрел на второго пленника.
— А ты?
— Меня зовут Сатир. Я торговец.
— Вы знакомы?
Старик поспешно ответил:
— Нет, господин. Я впервые вижу этого человека.
Дамон повернулся к нему и презрительно усмехнулся.
— Не стоит так стараться, старик. Всё равно они узнают.
Гектор заметил, как побледнел торговец.
— Что именно они узнают?
Дамон замолчал.
— Принесите письмо, — приказал Гектор.
Начальник стражи передал ему небольшую табличку, найденную при задержании. На ней были несколько строк, написанных небрежным почерком. Гектор прочитал их и нахмурился.
«Сын царя должен покинуть город до наступления полнолуния. Если он останется, соглашение будет отменено. Человек у ворот знает, что делать».
Гектор перечитал послание.
— Какой сын царя? — спросил он.
Сатир опустил голову.
— Я не знаю, господин.
— Тогда почему ты испугался, когда я прочитал письмо?
Торговец не ответил.
Гектор подошёл к нему.
— Ты можешь говорить со мной спокойно. Я не стану обвинять тебя в том, чего ты не совершал. Но если ты скрываешь то, что может угрожать городу, я не обещаю тебе снисхождения.
Старик поднял глаза.
— Я передавал письма, принц. Мне платили за доставку. Я не знал, что в них написано.
— Кто платил?
— Человек по имени Агенор.
Гектор переглянулся с начальником стражи.
— Где его найти?
— Не знаю. Он всегда встречался со мной в разных местах.
— Как он выглядит?
— Высокий. Темноволосый. На левой щеке у него шрам.
Гектор медленно опустил табличку.
Он вспомнил донесение разведчиков. Отряд возле южной дороги. Человек по имени Агенор. Теперь появилось ещё и письмо, в котором говорилось о необходимости удалить из города одного из царских сыновей.
— Отведите задержанных под охрану, — приказал он. — И никому не рассказывайте об этом деле.
Когда пленников увели, Гектор остался один.
Он понимал, что должен немедленно сообщить отцу. Но прежде ему хотелось поговорить с Парисом. Слишком многое в этой истории указывало на младшего брата.
Вечером братья встретились в саду.
Парис первым рассказал о Ликоне. Гектор выслушал его, не перебивая, затем достал табличку с письмом.
— Сегодня мы задержали двух человек возле южных ворот. Один из них назвал имя Агенора.
Парис внимательно прочитал послание.
— Здесь сказано, что я должен покинуть город.
— Именно.
— Кто-то очень торопится избавиться от моего присутствия.
— Или хочет заставить нас думать именно так.
Парис вернул табличку брату.
— Ты считаешь, что это ловушка?
— Я считаю, что мы пока слишком мало знаем.
— А что сказал отец?
— Он ещё не знает. Я собирался поговорить с ним после нашей встречи.
Парис прошёлся вдоль дорожки.
— Гектор, если кто-то действительно пытается втянуть нас в какую-то игру, мы должны выяснить, кто за этим стоит.
— Согласен.
— Тогда разреши мне встретиться с Ликоном ещё раз.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты не знаешь, кто он такой.
— А ты знаешь?
— Нет. Именно поэтому и не хочу, чтобы ты встречался с ним один.
Парис раздражённо вздохнул.
— Иногда мне кажется, что ты видишь врага в каждом незнакомце.
— А мне иногда кажется, что ты видишь друга в каждом человеке, который умеет красиво говорить.
Братья посмотрели друг на друга. Несколько секунд между ними стояло молчание.
Затем Парис улыбнулся.
— Что ж, возможно, нам обоим стоит чему-нибудь научиться друг у друга.
Гектор тоже улыбнулся, но тревога не покидала его.
— Завтра поговорим с отцом. А до тех пор не предпринимай ничего без моего ведома.
— Хорошо.
Однако Парис уже понимал, что не сможет просто ждать.
Он слишком хорошо знал себя. Чем настойчивее ему запрещали что-либо делать, тем сильнее становилось желание разобраться во всём самостоятельно.
И в эту ночь, когда дворец погрузился в сон, он написал короткую записку и передал её одному из своих доверенных слуг. В записке было всего несколько слов:
«Ликону. Завтра. Старый храм у моря. Я приду один».
Парис ещё не знал, что человек, которому он доверил своё послание, уже давно работал на другого хозяина. И что к рассвету содержание записки станет известно тому, кто больше всего хотел видеть царевича вдали от Трои.
Глава шестая. Ловушка у старого храма
К рассвету над Троей опустился густой морской туман. Он медленно полз от берега, скрывая причалы, рыбацкие лодки и нижние ступени старого храма, стоявшего на скалистом выступе неподалёку от гавани. В такие утра город казался отрезанным от остального мира. Даже голоса стражников на стенах звучали глуше, словно доносились из другой жизни.
Парис проснулся раньше обычного. Ночь прошла беспокойно: ему снился незнакомец с пристани, стоявший посреди пустого дворцового двора. Ликон ничего не говорил, только смотрел на него с таким выражением, будто знал нечто страшное и не мог решить, стоит ли открывать правду.
Парис сел на постели и некоторое время прислушивался к тишине. Потом вспомнил о записке, отправленной накануне, и почувствовал неприятное беспокойство.
Он приказал принести одежду и позвал слугу, которому доверил послание.
— Где ты был ночью, Эвандр?
Молодой человек, стоявший у дверей, слегка побледнел.
— В своих покоях, господин. Потом ходил на кухню. У меня заболела голова, и я попросил воды.
— А записку передал?
— Да, господин. Человеку, который ждал у старой лестницы.
Парис внимательно посмотрел на него.
— Ты видел его лицо?
— Нет. Он был в плаще, с капюшоном.
— И ты не спросил, откуда он знает, что должен ждать?
Эвандр опустил глаза.
— Я исполнял приказ, господин.
Парис не стал продолжать разговор. Что-то в ответах слуги показалось ему неестественным, но доказательств у него не было. Он отпустил Эвандра и подошёл к окну.
Внизу уже просыпался дворец. По галерее проходили служанки, в конюшне раздавались голоса конюхов, а у ворот сменялись ночные стражники. Всё выглядело привычно, почти мирно. Но после последних событий Парису казалось, что за каждым знакомым лицом может скрываться чужая воля.
Он решил всё-таки отправиться к храму.
Гектор в это время находился у южных ворот. Ночью ему доложили, что один из задержанных мужчин пытался передать стражнику небольшую золотую пластину. Стражник принял её, но немедленно сообщил начальнику караула.
Гектор осмотрел пластину. На её поверхности был вырезан знак, напоминавший раскрытое крыло.
— Где ты получил это? — спросил он задержанного.
— Нашёл на дороге.
— Ты хочешь сказать, что случайно нашёл золотую пластину и решил подарить её человеку, которого видишь впервые?
— Я не хотел подарить. Просто просил передать её тому, кто знает знак.
— Кому?
Мужчина замолчал.
Гектор положил пластину на каменный стол.
— Послушай меня внимательно. Мне не нужна твоя смерть. Мне нужно знать, кто пытается проникнуть в мой город. Но если ты продолжишь молчать, я перестану считать тебя случайным путником.
Задержанный поднял голову.
— Ты думаешь, что защищаешь Трою, Гектор. Но ты не знаешь, откуда придёт удар.
— Тогда объясни.
— Не от ахейских кораблей. Они ещё далеко. Опасность уже внутри ваших стен.
Гектор приблизился к нему.
— Назови имя.
— Агенор.
— Это я уже слышал.
— Тогда спроси у своего отца, почему он когда-то позволил этому человеку покинуть Трою.
Гектор нахмурился. Он не знал, о каком прошлом говорил пленник, но впервые почувствовал, что расследование касается не только безопасности города. Возможно, кто-то намеренно возвращал к жизни старые события, о которых в царском доме предпочитали не вспоминать.
— Отведите его в нижнюю комнату, — приказал он стражникам. — И никому не позволяйте с ним разговаривать без моего разрешения.
Когда пленника увели, Гектор ещё некоторое время смотрел на золотую пластину. Знак раскрытого крыла вызывал у него смутное воспоминание. Он словно уже видел его однажды, много лет назад, но не мог вспомнить где.
Приам завтракал вместе с Гекубой, когда Гектор вошёл в зал.
— Отец, мне нужно поговорить с тобой наедине.
Царь отложил чашу.
— Что случилось?
— Один из задержанных упомянул Агенора. Но самое странное — он сказал, что ты когда-то позволил этому человеку покинуть Трою.
Приам медленно поднялся.
— Где ты его допрашивал?
— У южных ворот.
— И ты поверил его словам?
— Нет. Но он назвал имя, которое мы уже слышали несколько раз.
Гекуба посмотрела на мужа. В её взгляде появилось беспокойство.
— Приам, кто такой Агенор?
Царь не ответил сразу. Он подошёл к окну, за которым открывался вид на дворцовый сад. Несколько мгновений он наблюдал, как садовник подрезает ветви старой оливы.
— Много лет назад, — наконец произнёс он, — при дворе служил человек по имени Агенор. Он был советником одного из моих родственников. Умный, образованный, но слишком честолюбивый. После смерти моего брата он оказался причастен к заговору.
— Почему я ничего об этом не знаю? — спросил Гектор.
— Потому что тогда ты был ещё молод. А я не хотел, чтобы семейная история превратилась в предмет дворцовых пересудов.
— Что произошло?
Приам повернулся к сыну.
— Агенор пытался убедить нескольких знатных людей, что власть должна перейти к другому наследнику. Он собирал сторонников, обещал им земли и влияние. Когда заговор раскрылся, я мог казнить его. Но он был связан с влиятельными семьями, и его смерть могла вызвать междоусобицу. Я изгнал его.
— И теперь он вернулся?
— Если это действительно тот самый человек, значит, он не забыл своего поражения.
Гекуба медленно поставила чашу на стол.
— Ты думаешь, он хочет отомстить?
— Возможно, — ответил Приам. — Но я боюсь другого. Если он действует не один, значит, кто-то за пределами Трои решил воспользоваться старой враждой.
Гектор задумался.
— Парис должен знать.
— Нет, — резко произнёс Приам. — Пока нет.
— Почему?
— Потому что я не хочу, чтобы он снова оказался в центре событий, которых не понимает.
Гектор сдержал возражение. Он знал отца достаточно хорошо, чтобы понимать: за этим запретом скрывается не только забота о младшем сыне. Приам боялся, что Парис, узнав о прошлом Агенора, начнёт действовать самостоятельно.
А именно этого сейчас следовало опасаться больше всего.
Парис покинул дворец через небольшой боковой выход. С ним отправился только один спутник — старый конюх Фарос, служивший царской семье ещё при отце Приама.
— Ты уверен, что хочешь идти именно туда? — спросил старик, когда они спустились к дороге, ведущей к морю.
— Уверен.
— Я видел, как люди возвращались из этого храма. Иногда они возвращались другими.
Парис улыбнулся.
— Ты хочешь сказать, что храм проклят?
— Нет, господин. Я хочу сказать, что люди часто находят там ответы, которые им не нравятся.
— А ты сам когда-нибудь искал там ответы?
Фарос помолчал.
— Однажды. Но это было давно.
Парис хотел спросить подробнее, однако старик отвернулся. Они продолжили путь.
У старого храма было пустынно. На ступенях лежали мокрые листья, а возле разрушенной колонны сидела чайка. Парис осмотрелся. Ликона нигде не было.
— Он ещё не пришёл, — произнёс Фарос.
— Подожди здесь.
— Нет, господин. Я обещал твоему отцу, что не оставлю тебя одного.
Парис обернулся.
— Ты обещал отцу?
Старик понял, что сказал лишнее.
— Я служу царскому дому, господин. И не собираюсь нарушать свою службу из-за одного обещания.
Парис хотел возразить, но в этот момент из-за колоннады послышались шаги.
Из тумана вышел человек в тёмном плаще. Он остановился в нескольких шагах от них.
— Ты пришёл один, — произнёс незнакомец.
— Почти, — ответил Парис. — Кто ты?
— Тот, кто получил твою записку.
— Значит, ты Ликон?
Человек снял капюшон.
Это был не Ликон.
Перед Парисом стоял мужчина лет пятидесяти, с короткой бородой и глубоким шрамом на левой щеке. Лицо его казалось знакомым, хотя Парис был уверен, что никогда прежде его не видел.
— Где Ликон? — спросил он.
— Он не придёт.
— Почему?
— Потому что он не тот, за кого ты его принимаешь.
— А ты, значит, тот, кому я должен доверять?
Незнакомец усмехнулся.
— Доверие — слишком дорогая вещь, царевич. Особенно в Трое.
Фарос шагнул вперёд.
— Назови своё имя.
Мужчина посмотрел на него с неожиданным интересом.
— Ты всё ещё служишь царскому дому, старый Фарос?
Конюх побледнел.
— Откуда ты меня знаешь?
— Я знал твоего сына.
В глазах старика мелькнуло нечто похожее на ужас.
Парис заметил это и резко повернулся к нему.
— Фарос?
Но старик молчал.
Незнакомец сделал ещё шаг.
— Передай своему отцу, Парис, что прошлое не умирает только потому, что царь приказал забыть его.
— Кто ты?
— Человек, которому твой отец однажды отказал в справедливости.
— Если у тебя есть претензии к царю, обращайся к нему. Не пытайся втянуть меня в свои дела.
Мужчина улыбнулся, словно именно такого ответа и ожидал.
— Вот поэтому ты опасен для Агенора. Ты ещё не научился бояться.
Он резко повернулся и исчез между колоннами.
Фарос бросился за ним, но Парис остановил старика.
— Не надо. Это может быть ловушка.
— Господин, ты не понимаешь…
— Тогда объясни!
Старик опустил голову.
— Когда-нибудь, Парис. Но не здесь.
В этот момент с дороги донёсся конский топот. Несколько всадников приближались к храму. Парис успел заметить на их плащах знак раскрытого крыла.
Фарос схватил его за руку.
— Уходим!
Они бросились к боковой тропе, ведущей к морю. За спиной раздался крик:
— Не дать ему уйти!
Парис обернулся и увидел, как двое всадников спешились. Один достал лук, другой направился к храму. Стрела ударила в камень возле его плеча.
Фарос толкнул царевича за выступ скалы.
— Вниз! Быстрее!
Они спустились к узкой прибрежной площадке, где среди камней стояла старая рыбацкая лодка. Фарос отвязал её и помог Парису забраться внутрь. Несколько мгновений спустя лодка уже отходила от берега.
— Ты умеешь управлять ею? — спросил Парис.
— Я умею не только управлять лодкой, господин.
Старик налёг на весло. Лодка медленно вышла из укрытия скал, и храм исчез за туманом.
Парис смотрел на Фароса. Теперь он был почти уверен, что старик знает гораздо больше, чем говорил.
— Ты знал этого человека?
— Да.
— И знал Ликона?
— Нет. Но я знаю, почему Агенор вернулся.
— Тогда говори.
Фарос долго молчал, прежде чем ответить.
— Потому что однажды твой отец спас человека, которого должен был наказать. А тот человек потерял всё, что считал своим. Он не простил царя. Но ещё меньше он простил того, кого считал причиной своего падения.
— Меня?
— Не знаю, господин. Возможно, Гектора. Возможно, тебя. А может быть, весь ваш род.
Парис хотел задать следующий вопрос, но старик вдруг поднял голову и посмотрел на противоположный берег.
Там, у самой воды, стоял человек в сером плаще.
Он не пытался скрыться. Не махал рукой. Просто смотрел на лодку.
Парис узнал его сразу.
Это был Ликон.
И когда их взгляды встретились, незнакомец медленно поднял руку, указывая куда-то за спину Париса.
Царевич обернулся.
На горизонте, за полосой тумана, появились корабли. Их было немного, но они шли не к главной гавани, а к небольшому безлюдному участку побережья.
Фарос перестал грести.
— Теперь ты понимаешь, почему я не хотел отпускать тебя одного?
Парис смотрел на приближающиеся суда. Впервые за всё время возвращения в родной город он почувствовал, что опасность, о которой говорили Гектор и отец, уже перестала быть слухом.
Кто-то начал войну ещё до того, как ахейцы высадились на троянский берег. И, возможно, первой целью этой войны был вовсе не город, а он сам.
Глава седьмая. Тени над морем
Лодка приближалась к берегу медленно. Туман рассеивался, открывая дальние скалы и узкую полосу песка, на которой уже виднелись следы недавней высадки. Парис молчал. Он не мог отделаться от мысли, что Ликон намеренно позволил ему увидеть себя. Если незнакомец хотел предупредить его об опасности, почему не подошёл? Если же хотел заманить в ловушку, почему не воспользовался случаем, когда Парис оказался один?
— Мы должны вернуться в город, — наконец произнёс царевич.
— Не через гавань, — ответил Фарос. — Там нас могут ждать.
— Тогда через восточную дорогу.
— Она проходит мимо старых виноградников. Если люди Агенора уже заняли побережье, они могли перекрыть и её.
Парис посмотрел на старика.
— Ты говоришь так, будто знаешь их расположение.
— Я знаю, как действуют люди, которые готовят переворот. Сначала они занимают дороги, потом ищут тех, кто способен им помешать. И только после этого объявляют, что пришли спасать город.
— Ты уже видел такое?
Фарос не ответил. Он налёг на весло, направляя лодку к небольшому каменистому заливу. Там, под нависающей скалой, находилась старая пристань, которой почти не пользовались. Когда-то сюда причаливали суда, доставлявшие камень для строительства храма, но теперь место заросло кустарником и было скрыто от главной дороги.
Они выбрались на берег.
— Оставь лодку, — приказал Парис. — Если понадобится, вернёмся к ней.
— Ты всё ещё собираешься идти во дворец?
— Разумеется. Я должен рассказать Гектору о кораблях.
— А о человеке у храма?
— Особенно о нём.
Старик тяжело вздохнул.
— Тогда позволь мне сказать тебе кое-что прежде, чем мы пойдём дальше. Ты слишком привык думать, что всякий, кто говорит о справедливости, непременно ищет правды. Но есть люди, которые используют правду так же, как другие используют меч. Они показывают её только той стороной, которая нужна им самим.
Парис внимательно посмотрел на него.
— Ты говоришь об Агеноре?
— Я говорю о людях вообще. Агенор лишь один из них.
Они поднялись по узкой тропе. Впереди, за оливковой рощей, начиналась дорога к городу.
В Трое Гектор уже знал о происшествии у старого храма.
Один из стражников, отправленный следить за Парисом, вернулся во дворец с известием о погоне. Гектор выслушал его, не перебивая.
— Сколько было всадников?
— Четверо, господин. Ещё двое оставались у храма.
— Ты видел их лица?
— Нет. Они закрывали лица плащами.
— А знак?
— На застёжках был знак крыла.
Гектор отпустил стражника и немедленно направился к отцу.
Приам находился в малом зале совета. Перед ним лежала карта побережья, а рядом стоял начальник городской стражи.
— Парис отправился к храму, — сказал Гектор.
Царь резко поднял голову.
— Кто ему позволил?
— Никто. Он ушёл тайно.
— Где он сейчас?
— Этого пока не знают. Но его преследовали люди с эмблемой крыла.
Приам подошёл к карте.
— Значит, они решили действовать открыто.
— Не совсем открыто, отец. Они по-прежнему скрывают лица. Но уже не боятся оставлять следы.
Начальник стражи указал на южную часть побережья.
— Сегодня утром дозорные заметили несколько кораблей. Они держатся в стороне от главной гавани.
— Ахейцы? — спросил Гектор.
— Пока неясно. Их суда меньше тех, что мы видели у горизонта несколько дней назад. Возможно, это торговцы. Но они не подают обычных сигналов.
Приам долго изучал карту.
— Отправьте туда два корабля. Не приближаться без необходимости. Наблюдать и докладывать.
— А если они высадят людей? — спросил Гектор.
— Тогда не позволять им пройти к городу.
Гектор повернулся к отцу.
— Я хочу знать, кто такой Агенор теперь. Не тот человек, которого ты изгнал много лет назад, а тот, кто сегодня распоряжается вооружёнными людьми на нашей земле.
Приам медленно провёл рукой по седой бороде.
— Тогда тебе придётся узнать то, о чём я предпочёл бы никогда не вспоминать.
Он велел начальнику стражи оставить их одних и открыл небольшой ларец, стоявший у стены. Из него царь достал старую бронзовую пластину, потемневшую от времени. На ней был изображён тот же знак, который Гектор видел на золотой пластине задержанного пленника.
— Это принадлежало Агенору, — сказал Приам. — Он был не просто советником. Когда-то он командовал частью дворцовой стражи и пользовался моим доверием.
— Почему ты изгнал его?
— Потому что он пытался изменить порядок наследования. Но причина была глубже. Агенор утверждал, что я занял престол, который должен был принадлежать другому человеку.
— Кому?
Приам посмотрел на сына.
— Моему старшему брату, которого давно нет в живых.
Гектор нахмурился.
— Но ведь твой брат умер до того, как ты стал царём.
— Да. Однако у него был сын.
В комнате стало тихо.
— Я никогда не слышал о нём, — произнёс Гектор.
— Потому что его не стало задолго до твоего рождения.
— Как его звали?
Приам не сразу ответил.
— Лаомедонт.
Гектор удивлённо посмотрел на отца. Имя было известно ему по старым царским родословным, но он никогда не задумывался, что за ним могла скрываться не просто строка в летописи, а человек, способный изменить судьбу Трои.
— И Агенор поддерживал его?
— Он утверждал, что поддерживает. Но я никогда не был уверен, что ему нужен был именно законный наследник. Возможно, он просто хотел управлять от его имени.
— А что стало с сыном твоего брата?
Приам закрыл ларец.
— Его увезли из города. Он был ребёнком. Мы получили известие, что корабль, на котором он находился, потерпел крушение.
— Ты видел тело?
— Нет.
Гектор медленно выпрямился.
— Значит, он мог выжить.
— Мог. Но за все эти годы не появилось ни одного достоверного свидетельства.
Гектор посмотрел на бронзовую пластину.
— И если Агенор нашёл его…
— Тогда он получил бы не только союзника, — тихо произнёс Приам. — Он получил бы человека, которого некоторые могли бы признать законным царём.
Гектор понял, почему отец так долго хранил молчание. Вопрос уже не ограничивался местью изгнанника. Если в Трое действительно существовал другой наследник, город мог оказаться перед угрозой внутренней войны.
И тогда ахейцам даже не пришлось бы штурмовать его стены.
Тем временем в Спарте Елена стояла у открытого окна. Внизу, во внутреннем дворе, служанки раскладывали на каменных скамьях свежевыстиранные ткани. За садовой оградой слышались голоса воинов, упражнявшихся с копьями.
Она держала в руках письмо, полученное несколько дней назад. Бумага уже успела помяться на сгибах. Елена перечитывала его снова и снова, пытаясь понять, кто мог знать о событиях её детства и почему теперь решил напомнить о них.
В комнату вошла Мирто.
— Госпожа, царь просит тебя прийти в большой зал.
— Он один?
— Нет. Прибыли люди из Микен. С ними какой-то посланник.
Елена положила письмо на стол.
— Менелай знает, кто он?
— Царь сказал, что это человек, которому следует оказать гостеприимство.
— Значит, он либо очень важен, либо очень опасен.
Мирто улыбнулась, но Елена не разделила её улыбки.
В большом зале Менелай беседовал с высоким мужчиной в дорожном плаще. Рядом стоял Агамемнон. При появлении Елены разговор ненадолго прервался.
— Вот и царица Спарты, — произнёс Агамемнон. — Надеюсь, наш гость не слишком утомил тебя своими рассказами о политике.
— Я умею слушать, — спокойно ответила Елена. — Но не всегда считаю нужным соглашаться.
Посланник склонил голову.
— Позвольте представиться. Меня зовут Эвримах. Я прибыл из Микен по поручению людей, которые заботятся о единстве ахейских царей.
— Единство, — повторила Елена. — Прекрасное слово. Особенно когда его произносят люди, привыкшие спорить о власти.
Агамемнон усмехнулся.
— Твоя царица не любит дипломатических речей, Менелай.
— Она предпочитает, чтобы за словами следовали поступки, — ответил тот.
Эвримах не смутился.
— Тогда я постараюсь быть кратким. В последние месяцы наши союзники всё чаще говорят о Трое. Её богатство, её стены, её торговые связи вызывают уважение, но одновременно становятся причиной беспокойства. Некоторые считают, что троянцы слишком долго пользовались выгодами мира, не принимая во внимание интересы соседей.
Елена посмотрела на него.
— А некоторые соседи слишком часто называют собственные желания интересами всех остальных.
На лице посланника появилась едва заметная улыбка.
— Возможно. Но мир сохраняется только тогда, когда сильные умеют договариваться.
— Или когда они умеют удерживать себя от войны, — сказала Елена.
Менелай вмешался прежде, чем разговор стал слишком острым.
— Эвримах прибыл не для спора. Он привёз предложение о встрече царей.
— Встреча состоится? — спросила Елена.
— Пока не решено.
Посланник поклонился.
— Есть ещё одно обстоятельство. До нас дошли сведения, что в Трою вернулся царевич Парис. Возможно, вскоре он прибудет и в Спарту.
Елена почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, но не позволила себе выдать этого.
— Почему он должен приехать сюда?
— Не знаю. Однако некоторые люди считают, что его возвращение может изменить расстановку сил.
— Вы говорите о царевиче так, будто он не человек, а фигура на доске.
— В политике, госпожа, даже самые прекрасные люди иногда становятся фигурами.
Елена отвернулась к окну.
Ей вспомнилось письмо. «Когда придёт человек из-за моря, вспомни, что однажды ты уже отказалась от собственной судьбы».
Она вдруг поняла, что неизвестный автор письма знал не только о её прошлом. Он знал, что она уже слышала о Парисе.
Но откуда?
Когда Парис и Фарос добрались до города, солнце стояло уже высоко. У южных ворот их остановили стражники, однако, узнав царевича, немедленно открыли проход.
Гектор ждал брата во внутреннем дворе дворца.
— Ты заставил нас поволноваться, — сказал он.
— Значит, ты уже знаешь о храме.
— Я знаю, что ты опять решил действовать без совета с теми, кто отвечает за твою безопасность.
— Если бы я ждал совета, тот человек успел бы исчезнуть.
— Он и исчез.
Парис снял плащ и передал его слуге.
— Зато я узнал, что Агенор вернулся не один. На побережье появились корабли. Возможно, они уже высадили людей.
Гектор внимательно посмотрел на брата.
— Ты видел их?
— Да. И видел Ликона. Он находился на другом берегу и показал мне корабли.
— Почему не подошёл?
— Не знаю. Но тот, кто пришёл вместо него, назвал Фароса по имени и вспомнил его сына.
Гектор повернулся к старому конюху.
— У тебя был сын?
Фарос опустил голову.
— Был, господин.
— Что с ним случилось?
— Он погиб много лет назад.
— Где?
— На службе у царского дома.
Гектор хотел продолжить расспросы, но Фарос посмотрел на него так, что он остановился.
— Я расскажу всё, что знаю, — произнёс старик. — Но сначала должен поговорить с царём. Есть вещи, которые я не вправе открывать без его согласия.
Парис недовольно покачал головой.
— Опять тайны. Похоже, в этом дворце скоро не останется человека, который говорит прямо.
— Иногда молчание спасает больше жизней, чем правда, сказанная не вовремя, — ответил Гектор.
— А иногда именно молчание губит города.
Братья посмотрели друг на друга. Между ними не было вражды, но каждый привык видеть опасность по-своему. Гектор доверял порядку, дисциплине и осторожности. Парис полагался на собственное чутьё и не любил, когда от него скрывали решения, касавшиеся его жизни.
В этот момент вошёл дворцовый гонец.
— Государь Приам требует вас обоих в малом зале. Немедленно.
Приам стоял возле окна, когда сыновья вошли. Рядом с ним находился Фарос. Старик выглядел измученным, словно за последние часы постарел на несколько лет.
— Парис, — произнёс царь, — я слышал о твоём путешествии к храму.
— Тогда ты знаешь, что меня пытались убить.
— Я знаю, что ты подверг себя опасности.
— Отец, на побережье находятся чужие корабли. Люди с эмблемой крыла свободно передвигаются по нашим землям. Агенор уже не просто имя из прошлого. Он готовит что-то против Трои.
Приам не стал спорить.
— Я знаю.
Парис удивлённо посмотрел на него.
— Тогда почему ты ничего не предпринимаешь?
— Потому что не всякая угроза должна встречать открытый меч. Иногда сначала нужно узнать, кто держит его рукоять.
— И сколько ещё ты собираешься ждать?
Приам посмотрел на Фароса.
— Теперь уже недолго.
Старик сделал шаг вперёд.
— Государь, я больше не могу молчать. Тот человек у храма — не Агенор. Это его сын.
Гектор нахмурился.
— У Агенора был сын?
— Да. Его звали Дорией. Он был ещё мальчиком, когда отца изгнали из Трои. Я знал его мать. Она умерла вскоре после того, как они покинули город.
Парис подошёл ближе.
— И ты узнал его?
— Узнал. Хотя он изменился.
Приам опустил голову.
— Значит, Дорий вернулся.
— Он сказал, что твой отец отказал ему в справедливости, — произнёс Парис.
Старик посмотрел на царя.
— Потому что он верит словам своего отца. Но есть ещё кое-что, государь. Дорий не знает всей правды. И если Агенор расскажет ему то, что скрывал много лет, этот юноша может совершить поступок, от которого уже не будет пути назад.
— Какой поступок? — спросил Гектор.
Фарос посмотрел на Приама.
— Он может потребовать признать его законным наследником трона.
Приам медленно закрыл глаза.
В комнате повисла тишина.
И вдруг Парис понял, что перед ним не просто семейная тайна. За ней стояли годы изгнания, чужие обиды, возможно, несправедливость, о которой он никогда не знал. Он посмотрел на отца, ожидая объяснений.
Но Приам молчал.
И тогда старый Фарос произнёс слова, от которых лицо царя стало почти бескровным:
— Государь, если Дорий узнает, что его отец скрывал от него имя настоящего человека, которому принадлежит право на трон, он может перестать слушаться Агенора.
— Что ты хочешь сказать? — спросил Гектор.
Фарос посмотрел сначала на него, затем на Париса.
— Я хочу сказать, что Дорий может быть не наследником. Он может быть лишь орудием в руках своего отца. А настоящий наследник, возможно, всё это время жил среди нас.
Приам резко повернулся к старику.
— Довольно!
Но было уже поздно.
Парис смотрел на отца и впервые за долгое время не узнавал его. В глазах Приама стоял страх — не страх перед врагом, не страх перед войной, а страх человека, который слишком долго хранил одну тайну и теперь увидел, как она начинает разрушать всё, что он пытался защитить.
За окнами дворца раздался тревожный удар колокола. Один, второй и третий  раз. Это был сигнал с южной башни. К городу приближались чужие корабли.
Глава восьмая. Наследник без имени
Тревожный звон с южной башни ещё не смолк, когда Гектор уже направился к выходу. Он не стал ждать приказа отца. За годы военной службы он привык понимать сигналы быстрее, чем слова.
— Оставайся здесь, — бросил он Парису.
— Ты ведь знаешь, что я не останусь.
— Сегодня мне некогда спорить с тобой.
— А мне некогда слушать твои приказы.
Гектор остановился у двери и обернулся.
— Тогда хотя бы на этот раз подумай не о себе. Если на берегу действительно высадился вооружённый отряд, город может оказаться в опасности.
— Именно поэтому я и хочу быть там.
Приам поднял руку, останавливая обоих.
— Гектор, отправляйся к южным воротам. Возьми с собой отряд городской стражи и двух опытных разведчиков. Парис останется со мной.
— Отец…
— Это приказ, сын.
Гектор поклонился и вышел. Парис проводил его взглядом, но возражать не стал. Он понимал: сейчас важнее выяснить, что происходит на побережье.
Когда дверь закрылась, Приам повернулся к Фаросу.
— Ты сказал, что настоящий наследник мог всё это время жить среди нас. Объясни.
Старик тяжело опустился на скамью.
— Государь, я долго надеялся, что этот день никогда не наступит. Но теперь, когда Дорий вернулся, молчать больше нельзя.
— Говори.
— Ты помнишь ночь, когда умер твой брат?
Приам побледнел.
— Разумеется.
— А помнишь, кто первым сообщил тебе о гибели его сына?
— Ты.
— Я сообщил тебе, что корабль пропал во время шторма. Но я никогда не говорил, что видел его гибель.
Царь медленно подошёл к столу.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, что ребёнка не нашли. Ни тела, ни вещей, ни свидетельств того, что он погиб. Мы обнаружили только разбитое судно и нескольких погибших моряков.
Приам закрыл лицо ладонью.
— Почему же ты тогда не сказал мне об этом?
— Потому что в ту ночь мне принесли младенца. Его нашли на берегу, неподалёку от места крушения. Он был жив, но тяжело ранен. При нём не оказалось никаких знаков, кроме маленького золотого медальона.
— Где он?
Фарос посмотрел на Париса.
— У него.
Парис не сразу понял смысл этих слов.
— У кого?
Старик не ответил. Он смотрел на царевича с выражением глубокой печали.
Приам медленно повернулся к младшему сыну.
— Парис…
— Что всё это значит?
Царь не смог произнести ни слова.
Фарос продолжил:
— Младенца принесли во дворец. Твоя мать тогда была тяжело больна после родов. В ту же ночь умер один из новорождённых детей царского дома. Я не знаю, кто принял окончательное решение, но ребёнка с берега оставили при дворе. Его происхождение решили скрыть.
Парис почувствовал, как холодеют руки.
— Ты хочешь сказать, что я не сын Приама?
— Я не знаю, кем ты был по рождению, — ответил Фарос. — Но знаю, что в ту ночь во дворце произошло нечто, о чём никто не осмелился рассказать.
Приам резко поднял голову.
— Довольно! Ты не имеешь права строить предположения о судьбе моего сына.
— Я не строю предположений, государь. Я говорю о том, что видел.
— Ты видел ребёнка. Не более того.
— Я видел также медальон. И видел, как твой брат незадолго до смерти передал его своей жене. На нём был знак их рода.
Парис отступил на шаг.
В его памяти всплыло детское воспоминание: мать сидит возле окна, держит его за руку и рассказывает, что когда-то он был очень слабым младенцем. Она всегда говорила, что боги вернули его ей второй раз. Тогда он воспринимал эти слова как ласковую материнскую историю. Теперь они звучали совсем иначе.
— Где этот медальон? — спросил он.
Приам посмотрел на Фароса.
— Его нет.
— Ты уверен?
— Я видел его последний раз много лет назад. Потом он исчез.
Парис долго молчал. Затем спросил:
— А Гекуба знает?
Приам отвернулся.
И этого было достаточно.
Гекуба находилась в своих покоях, когда к ней пришёл Приам. Она сразу поняла, что случилось нечто серьёзное. Муж редко приходил к ней в середине дня, не предупредив заранее.
— Ты видел Фароса? — спросила она.
Приам остановился возле двери.
— Видел.
— Значит, всё-таки настало время.
Он посмотрел на неё с горечью.
— Ты знала, что он может заговорить?
— Я всегда знала, что однажды он не выдержит.
— Почему ты никогда не сказала мне, что помнишь ту ночь?
Гекуба медленно поднялась с кресла.
— Потому что ты сам попросил меня молчать.
— Я просил тебя не тревожить детей.
— Они уже не дети, Приам. Гектор давно несёт на себе тяжесть царства, а Парис всю жизнь ищет своё место в этом доме. Разве ты не замечал?
Царь опустил голову.
— Я хотел защитить его.
— От чего? От правды или от самого себя?
Приам ничего не ответил.
Гекуба подошла к нему и взяла его за руку.
— Послушай меня. Я любила Париса с первого дня, когда увидела его. Не потому, что мне сказали, чей он сын. Не потому, что так велели боги. Я любила его потому, что он был ребёнком, которому нужна была мать.
— Но если он не наш…
— Он наш, Приам. Ты можешь сомневаться в его крови, но не можешь сомневаться в прожитых годах. Он рос в этом доме. Он называл нас отцом и матерью. Он был братом Гектора. Никакая древняя родословная не отменит этого.
Приам впервые за долгое время обнял жену.
— Я боюсь, что правда разрушит нашу семью.
— Нет, — тихо сказала Гекуба. — Семью разрушает не правда. Её разрушает страх перед ней.
На южном побережье Гектор увидел дым ещё до того, как отряд достиг прибрежной дороги. Дым поднимался невысоко, стелился над водой и постепенно растворялся в морском ветре.
— Там горит что-то, — заметил один из воинов.
Гектор приказал ускорить движение.
Когда они добрались до берега, перед ними открылась странная картина. Небольшой рыбацкий дом был объят пламенем. Рядом лежали перевёрнутые лодки, а на песке виднелись следы множества ног. Никаких тел не было.
Гектор спешился.
— Осмотреть всё. Найти выживших.
Воины разошлись по берегу.
Из-за обгоревшей стены вышла женщина с ребёнком на руках. Она была босой, волосы её растрепались, а на лице остались следы копоти.
— Кто это сделал? — спросил Гектор.
Женщина испуганно посмотрела на него.
— Люди с моря.
— Сколько их было?
— Много. Они говорили на нашем языке.
— Они назвали себя?
— Нет. Но один из них сказал, что ищет человека, который должен вернуться домой.
Гектор нахмурился.
— Кого именно?
Женщина прижала ребёнка к груди.
— Они спрашивали о старом человеке, который служит царю. Сказали, что он знает, где находится наследник.
Гектор почувствовал, как внутри всё напряглось.
— Они говорили о Фаросе?
Женщина кивнула.
— Они искали его. А когда не нашли, подожгли дом.
Гектор посмотрел на море. Кораблей уже не было видно. Они либо ушли за мыс, либо скрылись в тумане.
Один из воинов подбежал к нему.
— Господин, мы нашли следы телеги. Она направлялась к восточной дороге.
— Отправь двоих разведчиков. Остальные со мной. Надо предупредить дворец.
Он снова посмотрел на женщину.
— Ты можешь идти в город?
— Да, господин.
— Возьми ребёнка и следуй за моими людьми. Тебе дадут пищу и кров.
Женщина поклонилась.
— Да сохранят боги твою жизнь, господин.
Гектор хотел ответить, но заметил на её шее небольшой деревянный амулет. На нём был вырезан знак, похожий на раскрытое крыло.
— Откуда у тебя это?
Женщина инстинктивно прикрыла амулет рукой.
— Он принадлежал моему мужу.
— Где твой муж?
Она посмотрела на обгоревший дом.
— Его забрали.
Гектор не стал задавать новых вопросов. Он понял, что эта женщина знает больше, чем осмеливается рассказать.
В тот же час Ликон вошёл в заброшенный дом на окраине города. Здесь когда-то жил торговец, уехавший за море и так и не вернувшийся. Теперь в доме собирались люди, которым не следовало встречаться на улицах Трои.
За столом сидел Дорий. Перед ним лежала карта города, а рядом стоял человек с серебряным перстнем.
— Ты опоздал, — сказал Дорий.
— Мне пришлось убедиться, что за мной не следят.
— И что ты узнал?
Ликон снял плащ.
— Парис жив. Он был у старого храма. Его сопровождал Фарос.
Дорий поднял голову.
— Значит, старик всё ещё при дворе.
— Да.
— Он должен знать правду.
— Возможно, он знает больше, чем ты думаешь.
Дорий сжал кулак.
— Тогда почему он молчит?
Ликон посмотрел на него.
— Потому что правда может оказаться не такой, какой её тебе рассказывали.
Дорий резко встал.
— Ты снова говоришь загадками. Я устал от них.
— А я устал видеть, как люди становятся пленниками чужой ненависти.
Человек с серебряным перстнем вмешался:
— Не забывай, Ликон, зачем ты здесь.
— Я помню.
— Тогда не пытайся мешать делу.
Ликон повернулся к нему.
— Я не собираюсь помогать вам развязать войну в городе, который когда-то был моим домом.
— Твой дом? — усмехнулся мужчина. — Ты давно потерял право называть Трою своим домом.
— Возможно. Но я не потерял память.
Дорий внимательно посмотрел на них обоих.
— Что происходит? Почему вы разговариваете так, будто я здесь лишний?
Ликон подошёл к столу и положил перед ним небольшой предмет.
Это был золотой медальон с изображением льва.
Дорий побледнел.
— Откуда он у тебя?
— Я нашёл его много лет назад. Он принадлежал женщине, которую твой отец называл своей матерью.
— Ты хочешь сказать, что она…
— Я хочу сказать, что тебе следует узнать всю историю прежде, чем требовать трон.
Дорий взял медальон. Его пальцы дрожали.
— Ты знал её?
— Знал.
— Что с ней случилось?
Ликон долго смотрел на него.
— Она умерла не от болезни, как тебе рассказывали.
Дорий поднял глаза.
— Тогда от чего?
— Её убили.
В комнате стало тихо.
Человек с серебряным перстнем поднялся.
— Довольно. Мы не для этого собрались.
Но Дорий уже не слушал его.
— Кто убил мою мать?
Ликон не ответил.
— Кто?!
— Этого я пока не могу доказать.
Дорий бросил медальон на стол.
— Ты пришёл сюда, чтобы разрушить всё, во что я верил?
— Нет. Я пришёл, чтобы ты не разрушил чужую жизнь из-за лжи, которую тебе передали по наследству.
Дорий отвернулся. Он впервые задумался, действительно ли Агенор рассказал ему всё.
И впервые за долгие годы почувствовал, что его собственная судьба может оказаться совсем иной, чем он представлял.
Вечером Парис вышел в сад. Он хотел побыть один, но вскоре услышал знакомые шаги.
К нему подошла Кассандра.
— Ты сегодня странно молчал, — сказала она.
— Разве я обычно много говорю?
— Обычно ты пытаешься убедить всех, что прав. Сегодня ты словно сам не знаешь, во что верить.
Парис посмотрел на сестру.
— Кассандра, скажи мне, ты когда-нибудь чувствовала, что твоя жизнь принадлежит кому-то другому?
Она не ответила сразу.
— Иногда я чувствую, что люди вокруг меня уже приняли решения о моей судьбе. Только забыли сообщить об этом мне самой.
— А если окажется, что всё, что ты знала о себе, было неправдой?
Кассандра внимательно посмотрела на него.
— Тогда тебе придётся решить, кем ты хочешь быть после того, как узнаешь правду.
— Это не так просто.
— Я знаю.
Они остановились возле старой оливы. Её ветви раскинулись над каменной скамьёй, а на листьях ещё блестели капли вечерней росы.
— Я слышала разговоры во дворце, — сказала Кассандра. — О Фаросе, об Агеноре, о каком-то наследнике.
Парис резко повернулся.
— Ты знаешь что-нибудь?
— Нет. Но я видела отца. Он боится.
— Приам боится войны?
— Нет, брат. Он боится потерять тебя.
Парис опустил глаза.
— А если я действительно не его сын?
Кассандра подошла ближе и взяла его за руку.
— Ты мой брат. И этого у меня никто не отнимет.
Он улыбнулся, но улыбка вышла печальной.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь, что произойдёт.
— Я знаю только одно: в ближайшие дни кто-то попытается заставить тебя сделать выбор. Не соглашайся на него, пока не услышишь всех.
— Даже если выбор будет между правдой и ложью?
— Особенно тогда.
Кассандра отошла к дворцу, оставив Париса одного.
Он ещё долго стоял под оливой, глядя на темнеющее небо. Где-то далеко, за городскими стенами, море принимало последние лучи солнца. Троя готовилась к ночи, не подозревая, что её будущее уже стало предметом чужих переговоров.
А в одном из забытых дворцовых помещений старый Фарос открыл потайную нишу, скрытую за каменной плитой.
Внутри лежала небольшая шкатулка.
Он достал из неё медальон, завернутый в истлевшую ткань, и осторожно раскрыл ладонь.
На золотой поверхности был изображён лев, под лапой которого лежала корона.
Фарос долго смотрел на него, затем прошептал:
— Прости меня, мальчик. Я слишком долго ждал.
За его спиной раздался тихий голос:
— Ты ждал не зря.
Старик обернулся.
В дверях стоял человек, которого он меньше всего ожидал увидеть.
Иларион, старый архивариус Трои, тот самый хранитель городских летописей, который в последние дни всё чаще поднимался на башню, чтобы смотреть на море.
— Ты должен был умереть, — прошептал Фарос.
Иларион медленно закрыл дверь.
— Так думали многие. Но, как видишь, некоторые истории заканчиваются гораздо позже, чем принято считать.
Он посмотрел на медальон.
— Значит, ты всё-таки сохранил его.
Фарос спрятал золотую вещь в ладони.
— А ты сохранил тайну?
Старик-архивариус не ответил.
Вместо этого он произнёс:
— Пришло время рассказать Парису, кем был его настоящий отец. И почему он погиб в ту ночь, когда Троя потеряла своего законного наследника.
Глава девятая. Человек, которого не должно было быть
Иларион запер дверь и прислушался. В коридоре было тихо. Только где-то далеко, в глубине дворца, переговаривались стражники. Старый архивариус подошёл к столу, на котором лежала шкатулка, и осторожно провёл пальцами по её потемневшей крышке.
— Ты не должен был приходить сюда, — сказал Фарос.
— А ты не должен был хранить эту вещь столько лет.
— Я хранил её не для себя.
— Знаю. Но теперь она может погубить всех, кто к ней прикоснётся.
Фарос спрятал медальон под одежду.
— Ты говорил, что Парис должен узнать правду.
— Должен. Но не всю сразу.
Старик с горечью усмехнулся.
— Ты всегда умел выбирать слова так, чтобы не сказать главного.
Иларион сел напротив него.
— Хорошо. Тогда начнём с того, что ты видел собственными глазами. В ночь гибели корабля ты нашёл младенца на берегу. Но ты не был первым, кто добрался до него.
Фарос поднял голову.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я был там.
Старик долго смотрел на архивариуса.
— Ты?
— Я сопровождал твоего господина, царевича Лаомедонта, в последнем путешествии. Его корабль вышел из гавани за два дня до шторма. Он должен был встретиться с человеком, который обещал ему поддержку среди соседних царств.
— Ты говорил, что Лаомедонт погиб.
— Я говорил, что его тело не нашли.
— Но ты видел его?
Иларион отвёл взгляд.
— Я видел, как он передал ребёнка одной женщине. Она должна была доставить младенца в Трою, если с ним самим что-нибудь случится.
— Кто была эта женщина?
— Твоя жена.
Фарос медленно поднялся.
— Не смей.
— Я не пришёл оскорблять память твоей жены.
— Тогда не произноси её имени в связи с этой историей.
Иларион выдержал его взгляд.
— Она спасла ребёнка, Фарос. И погибла, защищая его.
Старик опустился на скамью. На его лице появилось выражение человека, который внезапно увидел давно забытую картину и понял, что всю жизнь смотрел на неё неправильно.
— Мне сказали, что она умерла от горячки.
— Так было записано в дворцовой летописи. Но в ту ночь её нашли у старой дороги. Она успела передать ребёнка тебе, а сама не пережила ранения.
— Кто её ранил?
— Люди, которые хотели, чтобы наследник никогда не достиг Трои.
Фарос закрыл глаза.
— Значит, всё это время…
— Всё это время ты воспитывал в своём сердце вину, которой не заслуживал.
— Я мог узнать раньше.
— Мог. Но тогда мы оба могли погибнуть, а ребёнок оказался бы в руках Агенора.
Иларион посмотрел на медальон.
— Ты знаешь, почему я пришёл именно сегодня?
Фарос покачал головой.
— Потому что Дорий уже не единственный, кто ищет наследника. В город прибыли люди из Микен. Они знают о старой истории и хотят воспользоваться ею.
— Агенор связан с ними?
— Возможно. Но я не уверен, что он понимает, кто именно стоит за всем этим.
Фарос нахмурился.
— Ты хочешь сказать, что сам Агенор тоже может быть пешкой?
— В большой игре каждый считает себя игроком, пока не обнаружит, что его уже передвинули на чужую сторону.
В ту же ночь Парис долго не мог заснуть. Он вышел из покоев и направился в библиотеку, где часто проводил время в юности. Здесь, среди свитков и старых табличек, он чувствовал себя спокойнее, чем в шумных дворцовых залах.
В детстве он любил рассматривать изображения прежних царей. Ему казалось, что лица людей, живших много веков назад, способны рассказать о них больше, чем любые летописи. Теперь он искал нечто другое — собственное прошлое.
На одной из полок стояла небольшая глиняная табличка с именами детей Приама. Парис снял её и внимательно прочитал. Его имя было последним в списке, рядом с ним стоял знак, обозначавший год рождения.
Но под табличкой лежал ещё один документ, написанный рукой старого писца. Парис развернул его и увидел несколько строк:
«В год великого шторма, когда погиб корабль царского рода, во дворец был доставлен младенец. По повелению царя его имя внесено в список детей дома Приама. Происхождение младенца не подлежит разглашению».
Парис перечитал запись несколько раз.
Он услышал шаги и быстро положил табличку на место.
В дверях стоял Иларион.
— Ты не спишь, царевич?
— Как видишь.
— Иногда ночные поиски приносят больше вопросов, чем ответов.
Парис повернулся к нему.
— Ты знаешь, кто я?
Архивариус не ответил сразу.
— Я знаю историю, которая привела тебя в этот дворец.
— Тогда расскажи её.
— Не здесь.
— Почему?
— Потому что стены тоже умеют хранить чужие секреты. А некоторые из них умеют передавать их тем, кто платит за молчание.
Парис подошёл ближе.
— Я больше не намерен жить среди людей, которые считают меня ребёнком.
— Ты давно перестал им быть.
— Тогда говори.
Иларион внимательно посмотрел на него.
— Завтра перед рассветом приходи в старую библиотеку при храме Аполлона. Там есть документы, которых нет в царском архиве. Но приходи один.
— Почему именно перед рассветом?
— Потому что к этому часу дворец ещё спит, а город уже начинает просыпаться. В такие часы легче всего услышать правду.
— Ты знаешь, что я могу привести с собой Гектора?
— Знаю. Но если ты приведёшь его, я не скажу ничего.
Парис хотел возразить, но старик уже направился к выходу.
— И ещё, царевич, — остановился он на пороге. — Не доверяй человеку, который принесёт тебе медальон с изображением льва. Даже если он будет говорить, что хочет помочь.
— Почему?
Иларион посмотрел на него.
— Потому что однажды этот медальон уже стал причиной смерти человека.
В это время на южной дороге двигался небольшой отряд всадников. Они ехали без факелов, держась ближе к скалам. Впереди находился человек в тёмном плаще. Его лицо было скрыто, но по осанке можно было понять, что он привык отдавать приказы.
Когда отряд достиг старого сторожевого дома, всадники остановились.
Из дверей вышел мужчина с серебряным перстнем.
— Ты опоздал, — сказал он.
— Дороги патрулируют.
— Гектор усилил охрану?
— Да. Он уже знает о высадке.
— А Парис?
— Парис ищет правду.
Мужчина усмехнулся.
— Пусть ищет. Иногда правда оказывается самым надёжным способом привести человека к гибели.
— А если он узнает о наследнике?
— Тогда у нас будет два пути. Первый — заставить его отказаться от притязаний. Второй — сделать так, чтобы ему больше не пришлось ничего решать.
Всадник помолчал.
— Ты хочешь его убить?
— Я хочу, чтобы Троя перестала существовать как единое царство. Но если для этого придётся пожертвовать одним царевичем, я не стану сожалеть.
— А Дорий?
— Дорий слишком много думает. Его отец не должен был воспитывать в нём сомнения.
— Ликон вмешивается.
Мужчина с серебряным перстнем резко повернулся.
— Я знаю.
— Он может рассказать Парису всё.
— Тогда найди его прежде, чем он это сделает.
Всадник кивнул.
— А если он откажется?
Мужчина снял перчатку. На его руке был старый шрам, пересекавший ладонь.
— Тогда напомни ему, что у каждого человека есть прошлое, от которого он не может убежать.
В Спарте Елена проснулась среди ночи. Ей показалось, что кто-то произнёс её имя за окном. Она поднялась, накинула на плечи лёгкую ткань и подошла к двери.
Мирто спала в соседней комнате.
На подоконнике лежал маленький свёрток, которого вечером там не было.
Елена осторожно развернула его.
Внутри находился кусочек ткани с вышитым изображением золотого льва.
Она узнала эту вышивку сразу.
Много лет назад, ещё до замужества, она видела такой знак на одежде человека, который однажды спас ей жизнь.
Она не знала, жив ли он теперь. Ей говорили, что он исчез во время морского путешествия, и она никогда больше не услышит о нём.
Но рядом с тканью лежала короткая записка:
«Не позволяй им сделать из тебя причину войны. Тот, кто ищет тебя, уже знает, где ты находишься».
Елена долго смотрела на эти слова.
Потом подошла к двери и тихо позвала:
— Мирто.
Служанка проснулась и поспешила к ней.
— Госпожа?
— Собери мои вещи.
— Что случилось?
Елена спрятала записку.
— Завтра я хочу увидеться с Менелаем. Нам нужно поговорить о Парисе.
А далеко от дворца, в доме на окраине Трои, Дорий сидел перед открытым ларцом. Он снова рассматривал золотой медальон, который принёс Ликон.
На обратной стороне обнаружилась надпись, почти стёртая временем. Он долго пытался разобрать её, пока наконец не прочёл:
«Тому, кто должен вернуться».
Дорий провёл пальцем по буквам.
Ему вспомнились слова отца: «Ты единственный, кто способен вернуть нашей семье утраченную честь».
Но если Ликон говорил правду, значит, его мать погибла не случайно. И если Агенор скрывал от него обстоятельства её смерти, то что ещё он мог скрыть?
Дорий поднялся и подошёл к двери.
— Позови Ликона, — приказал он слуге.
— Его нет, господин.
— Где он?
— Ушёл перед закатом. Сказал, что должен встретиться с одним человеком.
— С кем?
— Не назвал имени.
Дорий задумался.
— Тогда найди его. И передай, что я хочу услышать всю правду.
Слуга поклонился и вышел.
Дорий снова посмотрел на медальон. Впервые за долгие годы он не чувствовал себя человеком, которому предстоит вернуть утраченное право. Он чувствовал себя сыном, которого лишили матери и заставили ненавидеть чужих людей.
А это была совсем другая история.
Перед самым рассветом Парис направился к храму Аполлона.
Он шёл один, как и обещал Илариону. Город ещё спал. На улицах не было торговцев, у колодцев не собирались женщины, и только редкие стражники проходили по перекрёсткам.
Старый архивариус ждал его у входа в библиотеку.
— Ты пришёл, — сказал он.
— Я обещал.
Иларион открыл тяжёлую деревянную дверь.
Внутри пахло пылью, старым деревом и сухими травами. В дальнем углу стоял каменный сундук, закрытый бронзовым замком.
— Здесь хранится летопись, которую никогда не показывали царям Трои, — произнёс архивариус.
— Почему?
— Потому что её написал человек, который видел слишком многое.
Он открыл сундук и достал свиток, перевязанный потемневшей лентой.
— Прежде чем ты прочтёшь его, я должен спросить тебя об одном.
— О чём?
— Если окажется, что твой отец не тот человек, которого ты считал своим отцом, сможешь ли ты по-прежнему любить его?
Парис долго смотрел на старика.
— Если он действительно любил меня, то почему должен перестать быть моим отцом?
Иларион впервые за весь разговор улыбнулся.
— Значит, ещё не всё потеряно.
Он развернул свиток.
В первой строке стояло имя, которого Парис никогда прежде не слышал.
Лаомедонт, сын царя Трои, отец наследника, исчезнувшего в год великого шторма.
А ниже, уже другой рукой, было добавлено:
«Ребёнок спасён. Имя его скрыто. Мать его умерла. Отец его не погиб».
Парис поднял глаза.
— Что значит последняя строка?
Иларион медленно свернул свиток.
— Это значит, царевич, что твой настоящий отец, возможно, всё ещё жив.
И в этот миг за дверью библиотеки раздался звук падающего предмета. Кто-то подслушивал их разговор.
Глава десятая. Тот, кто остался в живых
Звук за дверью повторился. На этот раз он был едва слышен, словно кто-то осторожно отступил от стены, стараясь не задеть каменную кладку.
Иларион быстро свернул свиток и положил его обратно в сундук.
— Не двигайся, — прошептал он.
Парис уже направился к двери, но архивариус удержал его за руку.
— Если это стражник, он не станет прятаться. Если шпион, значит, он ждёт именно этого.
— Тогда что ты предлагаешь?
— Выйти через задний ход.
— А тот, кто подслушивал?
— Пусть думает, что мы ничего не заметили.
Иларион открыл небольшую дверцу за книжными полками. За ней начинался узкий коридор, ведущий к старому дворику храма. Парис последовал за ним. Они прошли несколько десятков шагов и оказались среди каменных колонн, поросших мхом.
— Теперь говори, — потребовал царевич. — Что означает запись о моём отце?
— Я не могу утверждать, что он жив. Эта строка появилась спустя несколько месяцев после гибели корабля. Её написал человек, который утверждал, что видел Лаомедонта.
— Кто?
— Один из моряков, спасшихся после шторма. Его звали Меланфий. Он поклялся, что видел царевича на другом судне, которое шло вдоль побережья.
— Почему же его показания не попали в царский архив?
— Потому что через три дня Меланфий исчез.
Парис остановился.
— Ты хочешь сказать, что кто-то убрал свидетеля?
— Я хочу сказать, что его исчезновение было слишком удобным для тех, кто хотел закрыть эту историю.
— А ты сам верил ему?
Иларион посмотрел на царевича.
— Я верил его страху. Человек может солгать ради денег, власти или спасения собственной жизни. Но Меланфий боялся не за себя. Он боялся за ребёнка.
Парис почувствовал, как сердце забилось быстрее.
— Значит, он знал, что ребёнок выжил.
— Да.
— И знал, где он находится?
— Этого я не знаю.
Они вышли на узкую дорожку, ведущую к северной стене храма. Иларион остановился возле старого дерева.
— Есть ещё одно обстоятельство. Меланфий оставил мне знак. Он сказал, что если когда-нибудь появится человек с золотым медальоном, на котором изображён лев, я должен передать ему одну вещь.
— Какую?
Архивариус вынул из складок одежды маленький кусочек ткани. На нём была вышита часть царского герба.
— Это принадлежало Лаомедонту.
Парис взял ткань. Его пальцы слегка дрожали.
— Почему ты не отдал её раньше?
— Потому что не знал, кому именно следует её отдать. И потому что боялся ошибиться.
— А теперь?
— Теперь я вижу, что прошлое само нашло тебя.
Парис хотел ещё что-то спросить, но в конце дорожки появился человек. Он стоял неподвижно, опираясь на посох.
Иларион побледнел.
— Нет…
— Ты его знаешь? — спросил Парис.
Старик не ответил.
Незнакомец сделал несколько шагов навстречу.
— Здравствуй, Иларион.
Голос был хриплым, но спокойным.
Архивариус долго смотрел на него, словно не мог поверить собственным глазам.
— Меланфий?
Старик улыбнулся.
— Ты всё-таки сохранил память.
Меланфий выглядел гораздо старше своих лет. Его лицо было изборождено глубокими морщинами, один глаз почти не открывался, а левая рука заметно дрожала. Но взгляд оставался ясным.
— Ты должен был умереть, — сказал Иларион.
— Мне уже не раз это говорили.
— Где ты был столько лет?
— Там, где меня никто не искал.
Меланфий посмотрел на Париса.
— А это, должно быть, тот мальчик, ради которого мы потеряли столько людей.
— Кто ты? — спросил царевич.
— Человек, который однажды обещал твоему отцу, что сохранит тебя.
Парис почувствовал, как земля словно ушла из-под ног.
— Ты знал моего отца?
— Лучше, чем многие из тех, кто сегодня называет себя его друзьями.
— Он жив?
Меланфий отвёл взгляд.
— Я не видел его много лет.
— Но ты знаешь, где он?
— Знаю, где он был в последний раз. И знаю, почему он не вернулся.
Парис шагнул к нему.
— Говори!
Старик покачал головой.
— Не здесь. Нас уже ищут.
— Кто?
— Те, кто боится твоего возвращения к собственному имени.
Иларион оглянулся.
— Ты заметил кого-нибудь?
— Двоих. Один у восточного входа, другой возле святилища. Они не похожи на храмовых служителей.
Парис посмотрел на дорогу.
— Тогда пойдём через северные ворота.
Меланфий положил руку ему на плечо.
— Не торопись, мальчик. Сначала ты должен понять, что имя, которое тебе дали, не обязательно ложно. Оно просто не всё, что ты есть.
Эти слова неожиданно успокоили Париса. Он вдруг понял, что всё происходящее не отменяет его детства, любви Гекубы и дружбы с Гектором. Даже если его происхождение окажется другим, прожитая жизнь останется его собственной.
— Я хочу знать правду, — сказал он. — Но не хочу, чтобы ради неё погибали люди.
Меланфий посмотрел на него с неожиданной теплотой.
— Теперь я понимаю, почему твой отец так хотел, чтобы ты вырос именно таким.
В это время Гектор находился в зале военного совета. Перед ним стояли командиры городской стражи, начальники гарнизонов и два разведчика, вернувшиеся с побережья.
— Корабли ушли на запад, — докладывал один из них. — Но мы обнаружили на берегу лагерь. Людей было не меньше пятидесяти.
— Оружие?
— Копья, луки, короткие мечи. Они хорошо обучены и действуют организованно.
— Знаки?
— На нескольких щитах изображено раскрытое крыло.
Гектор посмотрел на карту.
— Они не собираются штурмовать Трою. Пока нет. Их задача — проникнуть в город и создать беспорядок изнутри.
Один из военачальников, пожилой человек по имени Антенор, задумчиво погладил бороду.
— Возможно, это люди Агенора.
— Возможно, — ответил Гектор. — Но мне кажется, что за ними стоит кто-то ещё.
— Ты подозреваешь ахейцев?
— Я подозреваю всех, кому выгодно, чтобы Троя перестала быть единой.
Антенор подошёл к карте.
— Если они хотят расколоть город, им нужен повод. И такой повод уже существует. Вопрос о наследнике может стать началом междоусобицы.
— Я не позволю этого.
Старый военачальник посмотрел на него.
— Ты не можешь запретить людям верить в то, что им выгодно.
— Тогда я заставлю их отвечать за свои поступки.
В этот момент в зал вошёл посыльный.
— Господин Гектор, из дворца сообщили, что Парис покинул храм Аполлона и не вернулся.
Гектор резко повернулся.
— Кто его сопровождал?
— Никто. Он ушёл один.
Гектор на мгновение закрыл глаза.
— Найдите его. Но без шума. И никому не сообщать, что мы его ищем.
Он уже направился к выходу, когда Антенор остановил его.
— Гектор, если твой брат действительно является наследником другого рода, ты готов уступить ему трон?
Гектор обернулся.
— Мне не нужен трон, который достанется ценой жизни моего брата.
В доме на окраине Дорий получил известие о появлении Меланфия. Слуга, доставивший сообщение, стоял перед ним, опустив голову.
— Ты уверен, что это тот самый человек?
— Да, господин. Его видели возле храма Аполлона вместе с Парисом и Иларионом.
Дорий подошёл к окну.
— Значит, всё началось.
— Прикажете схватить их?
— Нет.
— Но если они узнают правду…
— Пусть узнают.
Слуга удивлённо поднял голову.
— Ты не боишься?
Дорий повернулся.
— Я всю жизнь жил с мыслью, что у меня отняли то, что принадлежало мне по праву. Если это неправда, я хочу знать об этом раньше, чем пролилась первая кровь.
Он взял медальон со стола и внимательно посмотрел на изображение льва.
— Найди Ликона. Скажи ему, что я готов встретиться.
— А если он откажется?
— Тогда скажи, что я знаю о его матери.
Слуга поклонился и вышел.
Дорий остался один. Он впервые почувствовал, что возвращение в Трою может закончиться не победой, а освобождением от ненависти, которую он носил в себе с детства.
Но он ещё не знал, что его отец уже отдал приказ, который невозможно будет отменить.
Вечером Гекуба пришла к Парису. Она нашла его в саду, где он сидел на каменной скамье и смотрел на городские стены.
— Ты весь день избегал меня, — сказала она.
— Я не хотел причинять тебе боль.
— Ты думаешь, что молчание причиняет меньше боли?
Парис поднялся.
— Мать, скажи мне правду. Я действительно твой сын?
Гекуба остановилась. В её глазах появились слёзы, но голос остался твёрдым.
— Я носила тебя на руках, когда ты не мог открыть глаза. Я сидела у твоей постели, когда ты болел. Я боялась потерять тебя, когда ты впервые уехал из Трои. Я радовалась твоему возвращению и плакала, когда ты уходил. Если ты спрашиваешь, родила ли я тебя, я не могу дать тебе ответ, которого ты ждёшь. Но если ты спрашиваешь, была ли я твоей матерью, то другого ответа у меня нет.
Парис опустился перед ней на колени и поцеловал её руки.
— Прости меня.
— За что, дитя?
— За то, что заставил тебя снова пережить всё это.
Гекуба обняла его.
— Не проси прощения за желание знать, кто ты. Только помни: твоя жизнь не начинается с того дня, когда тебе расскажут твоё настоящее имя.
Она погладила его по волосам, как делала много лет назад.
— И ещё, Парис. Что бы ты ни узнал, не позволяй никому превратить тебя в оружие против твоей семьи.
Ночью Агенор сидел в небольшой комнате, освещённой единственной масляной лампой. Перед ним лежала карта Трои. Рядом стоял Дорий.
— Ты приказал людям занять восточную дорогу? — спросил сын.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы никто не покинул город без нашего ведома.
— А если люди начнут задавать вопросы?
— Они будут задавать их тебе. Ты объяснишь, что пришло время восстановить справедливость.
Дорий посмотрел на отца.
— Я встретил Ликона.
Агенор медленно поднял голову.
— Где?
— Он передал мне медальон моей матери.
Лицо Агенора изменилось.
— Он не имел права.
— Почему?
— Потому что не знает всей истории.
— Тогда расскажи её мне.
— Сейчас не время.
— Ты всегда говоришь, что сейчас не время. Но когда оно наступит?
Агенор поднялся и подошёл к сыну.
— Когда Троя признает, что отняла у нас всё.
Дорий покачал головой.
— А если окажется, что Троя ничего у нас не отнимала?
Отец долго смотрел на него.
— Ты слишком много слушаешь чужих людей.
— Возможно, потому что они хотя бы пытаются отвечать на мои вопросы.
Агенор схватил сына за плечо.
— Послушай меня внимательно. Есть правда, которую нельзя открывать, пока не готов к последствиям. Твой дед был лишён власти. Твоя мать погибла. Тебя самого лишили имени и будущего. Ты думаешь, всё это произошло случайно?
Дорий высвободил руку.
— А ты знаешь, что произошло на самом деле?
Агенор не ответил.
И впервые сын увидел в глазах отца не уверенность, а страх.
Далеко за пределами Трои, в маленьком поселении у подножия гор, человек с седыми волосами стоял перед каменным алтарём. На нём была простая одежда путника. Никто из жителей не знал, кем он был прежде.
Перед ним лежал небольшой деревянный ларец.
Он открыл его и достал старую бронзовую печать с изображением льва и короны.
Долгое время он держал её в руках, затем положил обратно.
— Значит, мальчик вырос, — произнёс он.
Из темноты вышел молодой человек.
— Ты уверен, что это он?
— Уверен.
— И что теперь?
Старик посмотрел на далёкий горизонт, где над морем ещё сохранялась узкая полоса вечернего света.
— Теперь мне придётся вернуться домой.
— В Трою?
— Да.
— Но там тебя ждёт смерть.
Старик едва заметно улыбнулся.
— Смерть ждёт каждого, сынок. Вопрос только в том, успеешь ли ты сделать то, ради чего жил.
Он взял посох и направился к двери. Впервые за много лет дорога домой перестала казаться ему невозможной. А в Трое в ту же ночь Иларион обнаружил, что свиток с именем Лаомедонта исчез. Кто-то проник в храмовую библиотеку, не оставив ни одного следа. И вместе со свитком исчезла последняя письменная запись, способная подтвердить происхождение Париса.
Глава одиннадцатая. Тот, кто возвращался из мёртвых
Иларион долго стоял над пустым местом, где ещё недавно лежал свиток. Он не сразу позвал стражу и даже не прикоснулся к столу. Старый архивариус знал: если человек проник в храмовую библиотеку ради этой записи, значит, он понимал её значение не хуже самого Илариона. А возможно, знал о тайне гораздо больше, чем следовало бы знать постороннему.
Парис стоял у входа, внимательно наблюдая за стариком. За последние дни он привык к тому, что каждое новое открытие не приближало его к истине, а словно отодвигало её ещё дальше.
— Ты говорил, что эта запись может объяснить, кем был мой отец, — произнёс он. — Теперь её нет. Значит, кто-то боится, что я узнаю правду.
Иларион медленно повернулся к нему.
— Не только правду, Парис. Иногда люди боятся последствий правды гораздо сильнее, чем самой тайны.
— Кто мог знать о свитке?
— Немногие. Я, Фарос, Меланфий... И тот, кто когда-то оставил в архиве вторую запись. Но есть ещё одна возможность.
— Какая?
— Тот, кто следил за нами с самого начала.
Парис подошёл к столу. На деревянной поверхности сохранилась едва заметная царапина, словно кто-то торопливо отодвинул тяжёлую подставку. Он наклонился, провёл пальцем по краю и заметил возле ножки стола крошечный кусочек тёмной ткани.
— Посмотри, Иларион.
Старик взял находку и поднёс к светильнику. Ткань была грубой, пропитанной запахом дыма и морской соли. На ней виднелась тонкая серебристая нить, образующая часть какого-то знака.
Иларион побледнел.
— Я видел это раньше.
— Где?
— На плащах людей, которые появились у южной дороги. На тех самых, что носили знак раскрытого крыла.
Парис выпрямился.
— Значит, Агенор?
— Возможно. Но я не стал бы торопиться с выводами. Знак может принадлежать не одному человеку. Агенор умеет пользоваться чужими руками, и не исключено, что кто-то пользуется его именем.
В этот момент за дверью послышались быстрые шаги. В библиотеку вошёл Гектор. На его лице читалась усталость человека, который провёл весь день среди тревожных донесений и не рассчитывал провести спокойную ночь.
— Я искал тебя, Парис. Во дворце сказали, что ты снова отправился к Илариону. Что здесь произошло?
Парис не стал ничего скрывать. Он рассказал брату о свитке, о словах Меланфия и о том, что запись исчезла сразу после их разговора.
Гектор выслушал его молча.
— Ты понимаешь, что теперь мы не можем считать это обычной придворной интригой? — спросил он наконец. — Кто-то проник в храм, похитил царскую запись и, вероятно, знает о твоём происхождении. Если эта тайна действительно касается наследования престола, она может расколоть город.
— Я не собираюсь отнимать у тебя престол, — спокойно ответил Парис.
Гектор посмотрел на него с удивлением.
— А я не собираюсь защищать престол от собственного брата. Не в этом дело. Если кто-то сможет убедить народ, что нынешняя царская власть основана на обмане, враги получат то, чего не смогли добиться оружием.
— Тогда нам нужно найти того, кто украл свиток.
— И прежде всего выяснить, кому он собирается его показать.
Иларион поднял голову.
— Есть ещё одна опасность. Запись была не единственным доказательством. Но остальные свидетельства хранятся не в Трое.
Гектор нахмурился.
— Ты опять говоришь загадками, старик.
— Потому что я слишком долго молчал, — ответил Иларион. — И теперь понимаю, что моё молчание могло стоить нам гораздо дороже, чем я предполагал.
В ту же ночь, далеко от дворцовых стен, Агенор сидел в небольшом помещении, освещённом единственным масляным светильником. Перед ним стоял человек в тёмном плаще. Лицо его скрывала тень, но серебристая вышивка на плече выдавала принадлежность к людям раскрытого крыла.
— Свиток у нас, — доложил незнакомец.
— Ты уверен, что это именно та запись?
— На ней имя Лаомедонта и отметка о спасённом ребёнке. Иларион не успел уничтожить её.
Агенор протянул руку.
— Покажи.
Человек достал из-за пазухи свёрнутый пергамент и положил перед ним. Агенор развернул его, пробежал глазами по строкам, затем задержался на последней записи. Его лицо изменилось, но он быстро овладел собой.
— Значит, старик всё-таки решился заговорить.
— Прикажете устранить Илариона?
Агенор поднял глаза.
— Нет. Пока нет. Живой старик может привести нас к тому, чего мы ищем. Мёртвый оставит только вопросы.
— А Парис?
— Парис опаснее, чем кажется. Он привык доверять своим чувствам и потому способен неожиданно разрушить любой расчёт. Но убивать его сейчас нельзя.
— Почему?
Агенор сложил свиток и спрятал его в деревянный ларец.
— Потому что пока мы не знаем, где находится настоящий наследник, Парис остаётся для нас единственной дорогой к нему.
Незнакомец помедлил.
— Вы говорите так, словно Парис и тот, кого мы ищем, не один и тот же человек.
Агенор не ответил. Он подошёл к узкому окну, за которым виднелось ночное море. Некоторое время слушал шум волн, а затем произнёс:
— Есть вещи, которые даже ты не должен знать.
На рассвете седой мужчина покинул небольшое поселение, в котором провёл последние несколько дней. Его звали не так, как он представился местным жителям. Когда-то у него было другое имя, другой дом и другая жизнь. Теперь от всего этого остались лишь воспоминания, которые он старательно прятал даже от самого себя.
Он шёл вдоль побережья, опираясь на посох. Дорога была нелёгкой, но мужчина не останавливался. У одного из рыбацких домов его окликнул мальчик, которого он видел накануне.
— Старик! Ты ведь говорил, что отправляешься в Трою. А зачем тебе туда?
Мужчина обернулся и некоторое время смотрел на ребёнка.
— Потому что там осталась моя жизнь.
— А если тебя там никто не ждёт?
Старик слабо улыбнулся.
— Иногда человек возвращается не потому, что его ждут, а потому, что больше не может оставаться вдали.
Он продолжил путь. Под одеждой, на груди, висела бронзовая печать с изображением льва и короны. Он достал её, посмотрел на потемневший металл и сжал в ладони.
В Трое его помнили как погибшего. Возможно, некоторые даже радовались тому, что его имя давно исчезло из разговоров. Но он знал: среди тех, кто жил за городскими стенами, ещё оставались люди, способные узнать его.
И один из них мог оказаться тем, кто когда-то отнял у него всё.
Тем временем Дорий пришёл к Агенору раньше обычного. Он заметил на столе закрытый деревянный ларец и остановился возле него. Отец сидел в кресле, но, увидев сына, сразу накрыл ларец ладонью.
— Ты плохо спал? — спросил он.
— Я хотел поговорить.
— Говори.
Дорий не спешил. За последние дни он несколько раз пытался задать отцу вопросы о матери, но каждый разговор заканчивался одинаково: Агенор раздражался, уходил от ответа или напоминал, что сыну не следует копаться в прошлом.
— Ликон сказал, что мать была убита.
Агенор поднял голову.
— Ты снова встречался с этим человеком?
— Да.
— Я запрещал тебе.
— Ты много чего мне запрещал. Но ни разу не объяснил почему.
— Потому что ты ещё не понимаешь, с кем имеешь дело.
— Тогда объясни. Кто он? Почему знает нашу семью? Почему у него оказался медальон матери?
Агенор встал.
— Ты думаешь, что этот человек хочет помочь тебе? Он использует твою боль. Он знает, что ты ищешь ответы, и потому говорит именно то, что тебе хочется услышать.
— А ты говоришь то, что мне хочется забыть.
На лице Агенора появилась холодная усмешка.
— Осторожнее, Дорий. Иногда желание узнать правду становится первым шагом к гибели.
— А иногда незнание делает человека пленником чужой воли.
Отец и сын долго смотрели друг на друга. Впервые Дорий не опустил глаз. Агенор словно хотел что-то сказать, но передумал.
— Иди, — произнёс он наконец. — Нам ещё предстоит закончить этот разговор.
Дорий вышел, не поклонившись и не попрощавшись. Агенор остался один. Он открыл ларец, вынул свиток и ещё раз посмотрел на имя, которое было написано в начале записи. Затем осторожно свернул пергамент и запер его.
В этот момент он понял, что время, которое он так долго пытался удержать в своих руках, начинает ускользать.
А далеко на востоке, по дороге к Трое, продолжал идти человек с бронзовой печатью. Он ещё не знал, что его возвращение уже стало частью чужой игры, а свиток, похищенный из храмовой библиотеки, мог изменить не только судьбу одного царского сына, но и будущее всего города.
Глава двенадцатая. Возвращение без вести
Утро в Трое началось с необычного оживления. На восточных воротах собрались торговцы, ремесленники и несколько стражников, которым предстояло сменить ночной караул. Город постепенно пробуждался: открывались лавки, над крышами поднимался дым, из мастерских доносился стук молотков. Женщины спешили к колодцам, дети гоняли по узким улицам деревянные обручи, а у городских стен уже выстраивались повозки с товарами. Всё выглядело так, словно никакой угрозы не существовало и жизнь Трои по-прежнему подчинялась привычному порядку. Но за этим внешним спокойствием скрывалось беспокойство, которое люди старались не замечать.
Гектор стоял на башне восточных ворот и рассматривал дорогу. Он получил сообщение от одного из разведчиков: накануне вечером в нескольких часах пути от города был замечен одинокий путник. Человек передвигался медленно, опираясь на посох, не имел при себе оружия и, судя по всему, не представлял военной опасности. Однако разведчик обратил внимание на необычную деталь: незнакомец несколько раз останавливался, чтобы посмотреть на город, словно узнавал его издалека.
— Возможно, обычный путешественник, — сказал начальник стражи.
— Возможно, — ответил Гектор. — Но в последнее время слишком многое происходит случайно. Пусть его не тревожат, однако доложат мне сразу, как только он приблизится к воротам.
— Прикажете задержать?
— Нет. Если человек идёт в Трою, у него должно быть право войти в город. Мы не станем превращать наши ворота в место, где каждый незнакомец обязан доказывать свою невиновность.
Гектор спустился с башни и направился во дворец. Он хотел поговорить с отцом, но прежде собирался найти Париса. После ночного происшествия брат выглядел спокойным, однако Гектор знал его достаточно хорошо, чтобы понимать: за внешним равнодушием Париса нередко скрывалось решение, принятое без согласования с кем-либо.
Парис находился в саду дворца. Рядом с ним сидел Фарос, который с раннего утра пытался привести в порядок старую кожаную сумку. После событий последних дней старик почти не отходил от царевича. Он не объяснял причины своей осторожности, но Парис чувствовал, что Фарос боится не столько за собственную жизнь, сколько за него.
— Ты знал моего отца? — спросил Парис.
Фарос перестал заниматься сумкой.
— Знал.
— Каким он был?
Старик задумался.
— Не таким, каким ты, возможно, его представляешь. Он не был человеком, который мечтал о власти ради самой власти. Но в нём жила гордость. Иногда она помогала ему, иногда мешала. Он умел слушать людей, хотя не всегда следовал их советам. И ещё он очень любил свою семью.
— Значит, он был счастлив?
— Счастье не всегда зависит от того, чего человек достиг. Твой отец был счастлив, пока верил, что сможет вернуться домой.
Парис посмотрел на старика.
— Ты говоришь о нём так, словно он действительно жив.
Фарос отвёл взгляд.
— Я говорю о человеке, которого не сумел забыть.
— Иларион утверждает, что Лаомедонт мог пережить кораблекрушение. Меланфий видел его на другом судне. Ты ведь знал об этом раньше?
— Я слышал разные рассказы.
— Но ни разу не сказал мне.
— Потому что не имел права давать тебе надежду, которую не мог подтвердить.
Парис поднялся и прошёлся вдоль цветущих кустов. Впервые за много лет у него появилась возможность представить своего настоящего отца не как имя из старой записи, а как живого человека. И это оказалось гораздо труднее, чем он ожидал. Ведь если Лаомедонт действительно был жив, то почему не вернулся? Почему позволил сыну расти в чужом доме, не зная своего происхождения? И кто был заинтересован в том, чтобы эта тайна оставалась нераскрытой?
— Фарос, — произнёс он, остановившись, — если он жив, я должен его найти.
— Возможно, он сам ищет тебя.
— Тогда почему до сих пор не пришёл?
Старик не ответил. Он знал, что на этот вопрос не сможет ответить даже Иларион.
В это же время Кассандра находилась в храме Аполлона. Она пришла туда ещё до восхода солнца и долго сидела перед алтарём, не произнося ни слова. Жрицы привыкли к её молчаливым посещениям и старались не беспокоить царскую дочь, когда та погружалась в свои мысли.
Но сегодня Кассандра была необычно взволнована. Ночью ей приснилась высокая башня, над которой кружили птицы с обожжёнными крыльями. Внизу стоял мужчина, державший в руках бронзовый знак. Он пытался подняться по лестнице, но ступени исчезали под его ногами. А за его спиной медленно закрывались городские ворота.
Она не знала, кто был этот человек. Лица его она не видела, однако голос запомнила хорошо.
«Я возвращаюсь не за тем, что потерял. Я возвращаюсь за тем, что у меня отняли».
Кассандра открыла глаза. Перед ней стояла старая жрица Фемисто.
— Ты опять видела сон?
— Да.
— О городе?
— О человеке, которого город давно похоронил.
Старуха осторожно присела рядом.
— Мёртвые не возвращаются, дитя.
Кассандра посмотрела на неё.
— А если они никогда не умирали?
Фемисто ничего не ответила. Она знала, что не следует спорить с царской дочерью, когда та говорит таким голосом. За долгие годы она привыкла к странным словам Кассандры, но ещё не научилась спокойно принимать те из них, после которых в Трое происходили беды.
К полудню незнакомец достиг восточных ворот. Он остановился перед ними и долго смотрел на каменные башни. За прошедшие годы многое изменилось: появились новые укрепления, были перестроены некоторые участки стены, выросли дома за пределами старых кварталов. Но город всё ещё сохранял тот облик, который он помнил с юности.
Стражник подошёл к путнику.
— Назови своё имя и скажи, зачем пришёл.
Старик поднял голову.
— Я хочу увидеть царя Приама.
— Все, кто приходит в Трою, хотят увидеть царя. Но не каждому это удаётся.
— Передай ему, что пришёл человек, который должен был вернуться много лет назад.
Стражник усмехнулся.
— И как же мне назвать тебя?
Незнакомец помолчал.
— Скажи, что пришёл человек из его прошлого.
Стражник внимательно посмотрел на старика. Тот не выглядел ни просителем, ни торговцем. Его одежда была простой, но сшитой из хорошей ткани, а движения сохраняли достоинство человека, привыкшего к уважению окружающих.
— Подожди здесь.
Через несколько минут начальник ворот вернулся вместе с двумя воинами.
— Ты пойдёшь со мной. Царь решит, желает ли он тебя принять.
Старик кивнул. Когда они проходили под аркой, он на мгновение остановился и коснулся ладонью холодного камня. Это движение не осталось незамеченным.
— Ты уже бывал здесь? — спросил начальник.
— Когда-то я знал каждый камень этой дороги.
— Тогда ты должен знать, что времена изменились.
— Времена всегда меняются. Люди, к сожалению, не всегда.
Приам принимал советников, когда в зал вошёл Гектор. Царь сразу заметил выражение лица сына.
— Что случилось?
— У восточных ворот появился незнакомец. Он просит встречи с тобой и утверждает, что пришёл из твоего прошлого.
Приам отложил документы.
— Как его зовут?
— Он не назвал имени.
— Откуда он?
— Не сказал.
Приам задумался. В последнее время любое неожиданное известие вызывало в нём тревогу, но теперь он почувствовал нечто иное. Слова Гектора задели воспоминания, которые он много лет старался не тревожить.
— Приведи его.
Гектор уже собирался выйти, когда царь добавил:
— И позови Илариона. Пусть будет здесь.
— Ты думаешь, это связано с Парисом?
Приам медленно поднялся.
— Я слишком долго надеялся, что некоторые события останутся в прошлом. Но, похоже, прошлое решило вернуться самостоятельно.
Когда незнакомец вошёл в царский зал, Приам сначала не узнал его. Перед ним стоял седой, заметно постаревший мужчина с глубокими морщинами и усталым лицом. Однако его глаза показались царю странно знакомыми. Он смотрел на Приама не как подданный на своего правителя и не как чужеземец, пришедший просить помощи. В его взгляде было что-то такое, что заставило царя забыть о присутствии советников.
— Мы знакомы? — спросил Приам.
Старик снял с груди бронзовую печать и положил её на ладонь.
Приам побледнел.
— Где ты взял этот знак?
— Там, где ты оставил меня много лет назад.
Гектор подошёл ближе.
— Отец, что означает эта печать?
Приам не ответил. Он смотрел на изображение льва и короны, словно перед ним лежало не украшение, а свидетельство преступления, которое он когда-то не сумел предотвратить.
— Назови своё имя, — наконец произнёс царь.
Старик выпрямился.
— Ты действительно хочешь услышать его, Приам? После стольких лет?
— Хочу.
Незнакомец сделал шаг вперёд.
— Тогда вспомни своего старшего брата. Вспомни ночь великого шторма, корабль, который не вернулся, и ребёнка, которого ты принял в свой дом. Вспомни также обещание, данное умирающему человеку.
Приам опустился в кресло. Гектор впервые увидел отца таким растерянным.
— Лаомедонт?.. — едва слышно произнёс царь.
Старик не сразу ответил. Он посмотрел на брата, на выросшего рядом с ним Гектора, затем перевёл взгляд на двери, за которыми находился город, которого он был лишён на долгие годы.
— Да, Приам. Я вернулся.
Но прежде чем кто-либо успел произнести ещё хоть слово, старик пошатнулся и схватился за край стола. Гектор бросился к нему, поддержал под руку и заметил на его одежде тёмное пятно крови. Под плащом обнаружилась глубокая рана, которую незнакомец, очевидно, скрывал всю дорогу.
— Позовите лекаря! — крикнул Гектор.
Лаомедонт попытался что-то сказать, но голос его оборвался. Он посмотрел на Приама и успел произнести только несколько слов:
— Не верь... тому, кто принёс тебе моё имя...
После этого он потерял сознание. И пока слуги торопливо уносили его в покои, Приам продолжал стоять возле стола, не отрывая взгляда от бронзовой печати. Он узнал её. Когда-то такую печать носил только старший наследник царского дома, и никто другой не имел права пользоваться этим знаком. Но вместе с возвращением брата к нему вернулся и страх: если Лаомедонт действительно пережил кораблекрушение, то все эти годы кто-то сознательно скрывал его судьбу, а теперь этот кто-то, возможно, уже находился внутри дворцовых стен.
Глава тринадцатая. Кровь и память
Лекарь пришёл почти сразу. Это был пожилой человек по имени Менекрат, служивший при царском дворе ещё во времена молодости Приама. Он осмотрел незнакомца, приказал снять с него окровавленную одежду и потребовал принести горячую воду, чистые полотна и лекарственные травы. Гектор оставался рядом, помогая слугам, а Приам стоял у окна, не произнося ни слова.
Рана оказалась глубокой. Острый предмет вошёл под рёбра, повредив мышцы, но, к счастью, не задел жизненно важных органов. Однако мужчина потерял много крови, а длительное путешествие окончательно истощило его силы.
— Он выживет? — спросил Приам.
Менекрат не сразу ответил.
— Если переживёт ближайшую ночь, у него будут шансы. Но я не стану обещать того, чего не могу гарантировать.
— Сделай всё, что в твоих силах.
— Я уже делаю всё необходимое, царь.
Лекарь продолжил работу. Приам подошёл к постели и внимательно посмотрел на лицо лежавшего человека. Теперь, когда тот был без плаща и дорожной одежды, сходство с давно ушедшим братом стало очевиднее. Те же черты лба, та же форма носа, знакомый изгиб губ. Даже небольшая отметина возле правого виска, полученная Лаомедонтом в юности во время охоты, казалась неизменной.
Приам медленно опустился на край кресла.
— Брат мой...
Гектор впервые услышал в голосе отца не царскую строгость и не усталость правителя, а боль человека, который слишком поздно встретил родного.
— Отец, — тихо сказал он, — если это действительно Лаомедонт, мы должны узнать, где он был все эти годы.
— Узнаем. Но сначала он должен остаться жив.
— А если кто-то пытался убить его уже на пути к Трое?
Приам поднял голову.
— Тогда этот человек совершил ошибку. Он привёл нас к тому, кого хотел заставить замолчать.
Иларион появился во дворце незадолго до полудня. Его вызвали без объяснений, но по лицу гонца он понял, что произошло нечто чрезвычайное. Когда старик вошёл в покои, он увидел Приама, Гектора и лежавшего на постели незнакомца.
Несколько мгновений архивариус молчал. Затем приблизился к больному, внимательно посмотрел на его лицо и вдруг отступил на шаг.
— Боги милосердные...
Приам поднялся.
— Ты узнаёшь его?
— Я узнаю человека, которого считал погибшим. Но мне необходимо услышать его голос, прежде чем я решусь назвать его имя.
— Он сказал, что он Лаомедонт.
Иларион закрыл глаза.
— Тогда, возможно, история, которую мы считали завершённой, только начинается.
Гектор нахмурился.
— Ты знаешь, кто мог напасть на него?
— Нет. Но я знаю, что человек, возвращающийся после стольких лет отсутствия, редко приносит с собой только собственные воспоминания.
— Что ты хочешь сказать?
— Возможно, он возвращается не один. Возможно, за ним тянется след людей, которые все эти годы искали его. И если они узнали, что он достиг Трои, то могут попытаться закончить начатое.
Приам посмотрел на Илариона.
— Ты снова говоришь о заговоре?
— Я говорю о необходимости быть осторожными. Вчера исчез свиток. Сегодня появился человек, чьё имя было связано с этой записью. Слишком много совпадений для одного дня.
— Свиток мог быть похищен по приказу Агенора, — сказал Гектор.
— Мог. Но я не уверен, что Агенор является главным виновником. Мы слишком мало знаем о том, что произошло в ночь кораблекрушения.
Иларион подошёл к постели и осторожно коснулся руки незнакомца.
— Если он действительно Лаомедонт, то только он сможет рассказать нам, почему его возвращение оказалось таким опасным.
Весть о появлении неизвестного гостя быстро распространилась среди дворцовой прислуги. Слуги перешёптывались в коридорах, стражники переговаривались у дверей, а придворные пытались выяснить, почему царь приказал никого не впускать в покои больного.
Гекуба узнала о случившемся от одной из служанок. Она сразу направилась к Приаму, но по дороге встретила Кассандру.
— Мать, — сказала дочь, — не ходи туда одна.
— Что ты такое говоришь?
— Я видела его во сне.
Гекуба остановилась.
— Кого?
— Человека, который вернулся из-за моря. Он стоял у ворот, а вокруг него были люди без лиц. Один из них держал в руках золотого льва.
Гекуба побледнела.
— Ты уверена, что это тот самый человек?
— Я не знаю. Но мне кажется, что его возвращение принесёт не только радость.
— Кассандра, довольно. Мы не можем каждый раз ждать беды только потому, что тебе приснился тревожный сон.
— Я не прошу тебя верить мне, мать. Я прошу тебя быть осторожной.
Гекуба хотела ответить, но передумала. Она знала, что за странными словами дочери часто скрывалась такая тревога, которую невозможно было объяснить обычными человеческими доводами.
— Пойдём со мной, — сказала она наконец.
В покоях больного Гекуба увидела незнакомца. Ей потребовалось всего несколько мгновений, чтобы понять, почему Приам не мог оторвать от него взгляда. Она подошла ближе, внимательно рассмотрела его лицо и вдруг почувствовала, как прошлое, которое она считала давно похороненным, возвращается к ней с неожиданной силой.
— Это он? — спросила она почти шёпотом.
Приам кивнул.
Гекуба медленно опустилась на стул.
— Значит, он всё-таки жив...
Кассандра стояла у двери и смотрела на больного. Её взгляд остановился на бронзовой печати, лежавшей на небольшом столике. Она подошла к ней и осторожно взяла в руки.
— Мать, посмотри.
На обратной стороне печати были выгравированы две буквы и небольшая дата. Гекуба приблизилась и, увидев их, прикрыла рот ладонью.
— Это знак, который он носил в день отъезда.
Приам повернулся к жене.
— Ты тоже помнишь?
— Конечно. Я сама видела эту печать перед тем, как он покинул город.
Кассандра положила её обратно.
— Тогда почему мне кажется, что эта печать вернулась раньше него?
Никто не ответил.
В это время Парис узнал о появлении незнакомца от Эвандра. Слуга сообщил, что во дворце произошло нечто необычное и что царь приказал усилить охрану внутренних покоев. Парис немедленно отправился к отцу.
У входа его остановил стражник.
— Приказ царя. Никого не впускать.
— Я сын Приама.
— Я знаю, царевич. Но приказ касается всех.
Парис уже собирался потребовать объяснений, когда из покоев вышел Гектор.
— Пусти его, — сказал он стражнику.
Они вошли вместе. Парис увидел лежавшего на постели мужчину и сразу заметил бронзовую печать.
— Кто это?
Приам поднялся.
— Человек, которого мы давно считали погибшим.
Парис приблизился. Он смотрел на незнакомца с необъяснимым волнением. Ему казалось, что этот человек каким-то образом связан с его собственной жизнью, хотя он никогда прежде его не видел.
— Это Лаомедонт? — спросил он.
Приам не сразу ответил.
— Он назвал себя этим именем.
Парис перевёл взгляд на Илариона.
— Значит, свиток был прав?
— Возможно, — ответил старик. — Но теперь нам предстоит узнать, почему он столько лет оставался вдали от Трои.
Парис подошёл к постели.
— Если это мой отец, я хочу, чтобы он знал: я здесь.
Гекуба внимательно посмотрела на него. В её глазах смешались нежность и страх.
— Не торопись, сынок. Он ещё не пришёл в себя.
— Я ждал этой встречи всю жизнь, даже не зная, что жду её.
Приам отвернулся к окну. Эти слова задели его сильнее, чем он ожидал. Он любил Париса как собственного сына и никогда не считал его чужим. Но теперь перед ним лежал человек, чья кровь могла изменить всё, что он строил долгие годы.
И всё же Приам понимал: никакая царская власть не должна была стоить ему семьи.
На другом конце города Ликон встретился с Дорием. Они выбрали заброшенный дворик возле старой мастерской гончара. Там почти никто не бывал, и разговор можно было вести без опасения, что его услышат случайные прохожие.
Дорий пришёл первым. Он нервно ходил между каменными стенами, пока наконец не появился Ликон.
— Ты обещал рассказать мне правду, — сказал Дорий.
— Я обещал помочь тебе найти её.
— Это не одно и то же.
— Ты начинаешь понимать.
Дорий остановился.
— Моя мать действительно была убита?
Ликон посмотрел на него долгим взглядом.
— Да.
— Кто это сделал?
— Человек, которому твой отец доверял больше, чем следовало.
Дорий побледнел.
— Ты хочешь сказать, что это был Агенор?
— Я не сказал этого.
— Но ты именно это подразумеваешь.
— Я хочу, чтобы ты сам нашёл ответ. Если я назову тебе имя, ты либо поверишь мне, либо возненавидишь меня. Ни то ни другое не приблизит тебя к истине.
Дорий сжал кулаки.
— Ты знаешь, где сейчас мой отец?
— Знаю.
— Тогда почему не поможешь мне поговорить с ним?
— Потому что он уже знает, что ты сомневаешься в нём. И теперь будет следить за каждым твоим шагом.
— Значит, я должен бежать?
— Нет. Бежать — значит признать себя виновным. Оставайся рядом с ним. Слушай, наблюдай и не показывай, что знаешь больше, чем он думает.
Дорий некоторое время молчал.
— А если всё, что ты мне рассказываешь, тоже ложь?
Ликон впервые улыбнулся.
— Тогда тебе придётся научиться не доверять никому. Даже мне.
Он вынул из-за пазухи небольшой свёрток и протянул Дорию.
— Здесь письмо твоей матери. Я нашёл его среди вещей, которые хранил человек, спасший её в последнюю ночь.
Дорий осторожно развернул ткань. Внутри лежала небольшая восковая табличка с несколькими строками, написанными женской рукой. Он прочитал их и замер.
«Если со мной что-нибудь случится, пусть мой сын узнает, что его отец не всегда был тем человеком, каким он стал. Я любила его прежде, чем он научился бояться правды».
Дорий поднял глаза.
— Она писала об Агеноре?
— Думаю, да.
— Почему ты не показал мне это раньше?
— Потому что раньше ты не был готов услышать.
Вечером, когда дворец уже погрузился в тишину, Менекрат сообщил Приаму, что больной начал приходить в сознание. Царь, Гектор и Иларион собрались у постели. Гекуба осталась рядом с Парисом, который не хотел покидать покои.
Лаомедонт медленно открыл глаза. Несколько мгновений он смотрел на потолок, словно пытался понять, где находится. Затем повернул голову и увидел Приама.
— Ты... — прошептал он.
— Я здесь, брат.
Лаомедонт попытался приподняться, но лекарь осторожно удержал его.
— Не двигайся. Тебе нельзя вставать.
— Сколько времени прошло?
Приам наклонился ближе.
— Много. Слишком много.
Лаомедонт закрыл глаза.
— Я думал, что уже никогда не увижу тебя.
— Почему ты не вернулся раньше?
Больной с трудом перевёл дыхание.
— Потому что мне не позволяли.
— Кто?
Лаомедонт посмотрел на Илариона, затем на Париса. Его взгляд задержался на молодом царевиче. В глазах появилось странное выражение — одновременно узнавание, боль и недоверие к собственным чувствам.
— Это он? — спросил он.
Приам кивнул.
— Да. Это Парис.
Лаомедонт долго смотрел на молодого человека, а затем едва слышно произнёс:
— Значит, мой сын вырос...
Парис сделал шаг вперёд. Он хотел спросить многое, но не смог произнести ни одного вопроса.
— Отец...
Старик протянул к нему руку. Парис осторожно взял её в свою.
Лаомедонт слабо сжал его пальцы.
— Я искал тебя. Все эти годы я искал дорогу домой. Но прежде чем ты узнаешь обо мне, ты должен понять одну вещь: не всякий, кто называл себя твоим спасителем, действительно желал тебе добра.
— Кто же тогда спас меня? — спросил Парис.
Лаомедонт перевёл взгляд на Приама.
— Твой дядя знает только половину правды. А вторая половина может оказаться страшнее первой.
Он попытался продолжить, но силы покинули его. Лекарь попросил всех отойти и приказал больному отдыхать. Приам жестом остановил вопросы, понимая, что дальнейший разговор может погубить человека, которого он только что обрёл.
Когда все вышли в соседнюю комнату, Иларион тихо произнёс:
— Теперь мы должны быть готовы услышать то, чего не хотели знать.
Приам посмотрел на него.
— Я хочу услышать всё. Даже если правда разрушит моё представление о прошлом.
Но Иларион не ответил. Он вспомнил последнюю строку похищенного свитка, которую успел прочитать перед исчезновением документа. Там говорилось не только о спасённом ребёнке. Там было указано, что в ночь кораблекрушения из Трои исчезли двое младенцев, и один из них должен был стать наследником старшей царской ветви. До сегодняшнего дня Иларион считал эту запись ошибкой переписчика. Теперь же, глядя на спящего Лаомедонта и вспоминая слова Агенора, он впервые допустил мысль, что в той ночи погибла не одна судьба и что настоящий заговор начался гораздо раньше, чем кто-либо из них предполагал.
Глава четырнадцатая. Два младенца
Иларион не спал всю ночь. Он сидел в своей комнате среди старых записей, разложив перед собой несколько табличек и пергаментных свитков. В памяти снова и снова возникали события той далёкой ночи, когда корабль Лаомедонта исчез в бурном море. Тогда он был моложе, увереннее в людях и, как ему теперь казалось, слишком доверчив к тем, кто находился рядом с царским домом.
Особенно его тревожила одна подробность. В старой записи действительно упоминались двое младенцев. Но второй ребёнок никогда не появлялся в официальных документах дворца. Его имя было вычеркнуто, а место рождения оставалось неизвестным. Иларион долго считал, что речь шла о ребёнке одной из служанок, случайно оказавшемся рядом с царской семьёй. Теперь он начинал подозревать, что эта версия была придумана намеренно.
Он достал небольшую деревянную шкатулку, которую много лет хранил в тайнике. В ней лежали три старые восковые таблички, покрытые почти стёршимися надписями. На первой значилось имя Лаомедонта, на второй — имя женщины по имени Эрифила, а третья содержала лишь несколько слов: «Два ребёнка. Одна кровь. Разные судьбы».
Иларион долго смотрел на эту фразу.
— Кто же из вас был спасён? — прошептал он.
В дверь постучали.
— Войдите.
На пороге стоял Меланфий. Моряк выглядел встревоженным, словно всю ночь провёл в ожидании неприятных известий.
— Ты звал меня?
— Нет. Но, возможно, именно тебя я сейчас должен был позвать.
Меланфий заметил раскрытую шкатулку и сразу изменился в лице.
— Где ты нашёл это?
— Ты узнаёшь надпись?
Моряк подошёл ближе. Он долго рассматривал табличку, затем осторожно коснулся её края.
— Я надеялся, что эта запись давно уничтожена.
Иларион поднял на него глаза.
— Значит, ты знаешь о двух младенцах?
Меланфий отвернулся к окну.
— Я знаю, что в ту ночь на берегу оказались два ребёнка. Но не знаю, какой из них был сыном Лаомедонта.
— Почему ты не рассказал об этом раньше?
— Потому что мне приказали молчать.
— Кто приказал?
Меланфий не ответил сразу. Его лицо стало напряжённым.
— Человек, который тогда спас мне жизнь. И человек, которого я не хотел предавать.
— Он ещё жив?
Моряк посмотрел на Илариона.
— Возможно. Если ты хочешь знать правду, тебе придётся выслушать историю, которую я до сих пор боялся рассказывать.
Много лет назад, в ночь великого шторма, Меланфий находился на одном из судов, сопровождавших Лаомедонта. Путешествие должно было завершиться через несколько дней. На борту находились воины, слуги, несколько семей и два младенца, которых по разным причинам решили вывезти из Трои.
Первый ребёнок принадлежал царскому дому. Его мать умерла вскоре после рождения, а отец, опасаясь дворцовых интриг, решил отправить сына к родственникам на острова до тех пор, пока обстановка в Трое не станет спокойнее.
Второй младенец был сыном женщины, сопровождавшей царскую семью. Его происхождение никто не скрывал, и он не имел отношения к престолонаследию.
Но шторм изменил всё.
Корабль ударился о подводные камни и начал быстро набирать воду. Люди кричали, снасти рвались, а волны перекрывали голоса командиров. Лаомедонт приказал спускать шлюпки и сам помогал женщинам и детям добраться до них.
Меланфий помнил, как видел его в последний раз. Старший царевич стоял на палубе, прижимая к груди свёрток с ребёнком. Ветер рвал его плащ, вода уже поднималась до колен, но он не выпускал младенца из рук.
— Забери его! — крикнул Лаомедонт.
Меланфий протянул руки.
— А ты?
— Я последую за вами.
Но он не последовал.
Волна ударила в борт, и палуба исчезла под водой. Меланфия выбросило в море. Он сумел ухватиться за обломок мачты и потерял сознание. Когда пришёл в себя, рядом находилась небольшая лодка, в которой лежали двое детей. Их спасла женщина, имя которой он тогда не знал.
Позднее выяснилось, что один из младенцев исчез. Другой был доставлен на берег и передан людям, которые должны были отвезти его в Трою.
— Но кто был этим ребёнком? — спросил Иларион.
Меланфий провёл ладонью по лицу.
— Я не знаю. Когда мы нашли лодку, оба младенца были живы. Но вскоре после этого началась новая беда. Люди, сопровождавшие нас, исчезали один за другим. Кто-то искал ребёнка с царской печатью, а кто-то пытался убедить всех, что наследник погиб.
— Ты видел Лаомедонта после кораблекрушения?
— Да. Но не тогда, когда он был на палубе. Спустя несколько дней я встретил его на другом судне. Он был ранен, почти не мог говорить и попросил меня передать Приаму, что ребёнок жив.
Иларион нахмурился.
— Почему же ты не передал?
Меланфий опустил голову.
— Потому что к тому времени я уже понял: среди людей, которым я доверял, был предатель. Если бы я вернулся в Трою, меня убили бы раньше, чем я успел бы добраться до дворца.
— И ты молчал все эти годы?
— Я ждал, пока смогу рассказать правду человеку, которому можно доверять.
Иларион закрыл шкатулку.
— А теперь ты уверен, что можешь доверять мне?
Меланфий посмотрел ему прямо в глаза.
— Я уверен, что ты должен знать. Даже если после этого мы оба окажемся в опасности.
В покоях Лаомедонта тем временем происходило нечто необычное. Больной уже мог самостоятельно приподниматься, хотя лекарь запрещал ему долго сидеть. Приам пришёл к нему утром, когда Гектор отправился проверять городские укрепления.
— Ты выглядишь лучше, — сказал царь.
— Я пережил худшее.
— Тогда расскажи мне, где ты был.
Лаомедонт некоторое время молчал.
— После кораблекрушения меня спасли люди, которые не знали, кто я. Я потерял сознание и очнулся в доме рыбака на далёком острове. Там меня лечили несколько месяцев. Когда я смог ходить, попытался вернуться в Трою, но меня уже искали.
— Кто?
— Люди с изображением крыла. Они знали моё имя, знали о ребёнке и знали, что я жив. Я не понимал, кто ими руководит. Каждый раз, когда я приближался к морским торговым путям, меня находили.
Приам нахмурился.
— Почему ты не отправил тайного посланника?
— Отправлял. Несколько раз. Никто из них не вернулся.
— Значит, кто-то перехватывал твои сообщения.
— Да. И я постепенно понял, что заговор существует не только за пределами Трои. Кто-то внутри дворца помогал моим врагам.
Приам опустил голову.
— Агенор?
Лаомедонт посмотрел на брата.
— Ты всё ещё позволяешь ему находиться рядом с собой?
— Он давно изгнан из дворца.
— Но не из города.
— Ты считаешь, что он причастен к твоему исчезновению?
— Я считаю, что он знает больше, чем говорит. Но есть ещё один человек, Приам. Человек, которому ты доверял безоговорочно.
Царь резко поднял голову.
— Кто?
Лаомедонт попытался ответить, но в этот момент в дверь постучали. Вошёл лекарь и потребовал прекратить разговор. Больной устал, и любое волнение могло вызвать новое кровотечение.
Приам не стал спорить. Он поднялся, но у самой двери остановился.
— Брат, ты должен мне обещать, что больше не станешь скрывать правду.
Лаомедонт слабо улыбнулся.
— Если бы я мог вернуться к началу этой истории, я бы не стал скрывать её даже от тебя.
В это время Елена в Спарте получила новое письмо. Оно было доставлено вместе с торговыми документами, без печати и без имени отправителя. Мирто принесла его в покои и положила рядом с чашей воды.
— Опять тайное послание, госпожа?
Елена посмотрела на маленький свёрток.
— Похоже, некоторые люди считают, что я слишком много знаю.
— А ты действительно знаешь?
Елена усмехнулась.
— Я знаю, что мужчины умеют начинать войны, а потом искать женщину, на которую можно возложить ответственность.
Она развернула письмо. Почерк был незнакомым, но первые слова заставили её замереть.
«Елена, если ты ещё помнишь ночь, когда покинула свой прежний дом, вспомни также человека, который тогда спас тебя. Он не был случайным прохожим. Его судьба связана с теми, кто сейчас пытается изменить наследование троянского престола».
Елена перечитала строки несколько раз.
— Мирто, — произнесла она, — ты помнишь человека, который помог мне тогда?
— Смутно. Ты никогда не рассказывала подробностей.
— Он был ранен. На его руке я заметила знак, похожий на раскрытое крыло. Он сказал, что однажды мы снова встретимся.
Мирто побледнела.
— Ты думаешь, это тот же человек?
— Не знаю. Но теперь мне кажется, что моя встреча с Парисом могла быть частью гораздо более старой истории, чем я предполагала.
Она подошла к окну. За садовыми стенами виднелись крыши Спарты, а дальше начиналась дорога, ведущая к морю. Елена долго смотрела вдаль, словно пыталась увидеть за горизонтом город, который ещё никогда не посещала, но который уже каким-то образом оказался связан с её судьбой.
Вечером Дорий вернулся к отцу. Агенор сидел за столом и изучал несколько табличек. Увидев сына, он убрал их в сторону.
— Ты сегодня был вне дома?
— Да.
— Где?
— Гулял по городу.
Агенор внимательно посмотрел на него.
— Не лги мне.
Дорий выдержал его взгляд.
— Я разговаривал с Ликоном.
Агенор медленно поднялся.
— Значит, ты окончательно решил связать свою судьбу с человеком, который желает моей гибели?
— Я хочу знать, кто убил мою мать.
— Я уже говорил тебе: она умерла от болезни.
— Тогда почему ты боишься её письма?
Агенор замер.
Дорий достал табличку и положил на стол. Отец не прикоснулся к ней. Он смотрел на почерк, который узнал бы среди тысячи других.
— Где ты это взял?
— У человека, который знал её.
Агенор сел. На несколько мгновений его лицо утратило привычную суровость.
— Ты ничего не понимаешь, сын.
— Тогда объясни.
— Твоя мать была женщиной, которую я любил. Но она оказалась втянута в события, которые не могла понять. Её смерть была трагедией, а не преступлением.
— Почему же ты никогда не рассказывал мне о ней?
— Потому что хотел, чтобы ты жил.
Дорий покачал головой.
— Нет, отец. Ты хотел, чтобы я жил так, как тебе удобно.
Он забрал табличку и направился к двери. Агенор не остановил его.
Когда сын вышел, в комнату вошёл человек с серебристым знаком крыла.
— Он становится опасным, — сказал незнакомец.
— Нет, — ответил Агенор. — Он становится похожим на свою мать.
— Что прикажете делать?
Агенор долго смотрел на закрытую дверь.
— Ничего. Пока он мой сын, я не позволю вам причинить ему вред.
Незнакомец усмехнулся.
— Вы забываете, что не только вы принимаете решения в этом деле.
Агенор медленно повернулся.
— Передай своему господину, что я не забыл ни одного обещания. Но пусть он тоже вспомнит: я никогда не был его слугой.
Человек в плаще ничего не ответил и вышел.
Агенор остался один. Он открыл нижний ящик стола и достал старый перстень, на внутренней стороне которого было выгравировано имя женщины. Он долго держал его в руке, а затем тихо произнёс:
— Прости меня, Эрифила. Я слишком поздно понял, что должен был защитить тебя не от врагов, а от самого себя.
Ночью Иларион вернулся в храмовую библиотеку. Он хотел проверить ещё несколько записей, связанных с рождением царских детей. В глубине помещения, возле старого шкафа, он заметил, что одна из каменных плит лежит немного неровно. Архивариус опустился на колени, осторожно поддел её железным крючком и обнаружил небольшую полость.
Внутри лежала узкая металлическая пластинка, обёрнутая истлевшей тканью. На ней были выбиты два имени и короткая надпись:
«Тот, кого назовут Парисом, не должен узнать о втором ребёнке, пока не вернётся старший».
Иларион перечитал слова несколько раз. Затем перевернул пластинку. На обратной стороне находился знак, которого он не видел уже много лет: изображение двух львов, обращённых друг к другу.
Старик почувствовал, как холодеют руки. Этот знак принадлежал не царскому дому Приама и не роду Агенора. Он был знаком древнего совета, существовавшего ещё во времена отца Приама, когда власть в Трое делилась между несколькими знатными семьями.
Иларион спрятал пластинку в одежду и поспешил к выходу. Теперь он понимал, что возвращение Лаомедонта не завершило старую историю. Оно лишь открыло дверь в ещё более глубокую тайну, в которой судьбы двух младенцев, исчезнувшего наследника и женщины по имени Эрифила были связаны с людьми, о существовании которых в Трое предпочитали не вспоминать. И если эта надпись говорила правду, то Парис мог оказаться не единственным человеком, которому предстояло узнать, кем он был на самом деле.
Глава пятнадцатая. Тайна древнего совета
Иларион не спешил возвращаться во дворец. Найденная металлическая пластинка не давала ему покоя. Он понимал, что обнаруженная надпись способна изменить представление о событиях, произошедших много лет назад, но пока не знал, кому можно доверить эту находку. Даже Приам, которого он знал почти всю жизнь, мог оказаться не посвящён во все обстоятельства той давней истории. А если старый совет действительно продолжал существовать, то его участники могли находиться гораздо ближе к царской семье, чем предполагал архивариус.
Он завернул пластинку в ткань и спрятал под одеждой. Затем вернулся к столу, открыл старую книгу дворцовых записей и начал искать упоминания о двух львах. Несколько страниц были повреждены влагой, другие оказались вырваны. Но на полях одной из них сохранилась короткая запись, сделанная рукой прежнего хранителя архива: «Совет хранителей крови распущен по воле царя. Печати возвращены. Имена участников не подлежат оглашению».
Иларион перечитал её дважды.
Совет хранителей крови. Он слышал это название ещё в молодости, но всегда считал его частью придворных легенд. Говорили, что в древние времена несколько знатных семейств помогали царю сохранять порядок престолонаследия. Они следили за родословными, заключали брачные соглашения, хранили сведения о законных наследниках и, если требовалось, вмешивались в дела царского дома. Официально совет прекратил существование задолго до рождения Приама. Однако теперь Иларион начинал подозревать, что его роспуск был лишь формальностью.
В коридоре послышались шаги. Архивариус быстро закрыл книгу.
— Кто там?
— Это я, — ответил знакомый голос.
Вошёл Фарос. Он выглядел встревоженным и держал в руках небольшой свёрток.
— Мне сказали, что ты всю ночь провёл здесь.
— Так и есть.
— Тогда тебе следует посмотреть на это.
Фарос положил свёрток на стол. Внутри находился кусок старого пергамента с выцветшей печатью. Иларион осторожно развернул его и сразу узнал почерк.
— Откуда это у тебя?
— Я нашёл среди вещей, которые сохранил после смерти жены. Она спрятала его в подкладке дорожного плаща. Я никогда не решался развернуть письмо.
— Почему?
Фарос посмотрел на старика.
— Потому что боялся прочитать то, что могло изменить всё, во что я верил.
Иларион начал читать. Письмо было коротким, но каждое слово словно приближало его к разгадке.
«Если ребёнок останется жив, не позволяйте ему узнать, что он был не единственным. Второй младенец должен исчезнуть из записей. Не ради престола, а ради его жизни. Когда старший вернётся, правда должна быть открыта».
Внизу стояла подпись: Эрифила.
Иларион медленно опустил пергамент.
— Фарос, ты знал, что твоя жена была связана с этой историей?
— Нет. Она никогда не говорила мне о двух детях. Я знал только, что в ту ночь она спасла младенца и погибла позже, когда люди Агенора пытались его найти.
— Возможно, она спасла не того ребёнка, которого мы всё это время считали наследником.
Фарос побледнел.
— Тогда кто же был в её руках?
Иларион посмотрел на него, но не ответил. Теперь у него было слишком много вопросов и слишком мало доказательств.
Приам сидел у постели Лаомедонта, когда тот окончательно пришёл в себя. Больной уже мог говорить, хотя каждое слово давалось ему с трудом. Гектор находился рядом, а Парис стоял у окна, стараясь не вмешиваться в разговор братьев.
— Ты помнишь Эрифилу? — спросил Приам.
Лаомедонт повернул голову.
— Конечно. Она была женой человека, который служил при дворе.
— Фароса?
— Да. Она сопровождала нас в последнем путешествии. Я доверял ей больше, чем многим знатным людям.
Парис обернулся.
— Она спасла меня?
Лаомедонт посмотрел на сына.
— Я не знаю, какой именно ребёнок оказался у неё на руках. В ту ночь всё происходило слишком быстро. Но я помню, что перед тем, как корабль начал тонуть, я передал ей свёрток. Там был младенец, которого я должен был доставить в безопасное место.
— Ты говоришь обо мне?
— Возможно.
Парис подошёл ближе.
— А кто был второй ребёнок?
Лаомедонт закрыл глаза.
— Другой младенец находился на том же корабле. Его происхождение тоже было связано с царским домом, но я не имел права рассказывать о нём даже своему брату. Таково было обещание, данное его матери.
Приам резко повернулся к нему.
— Ты хочешь сказать, что я все эти годы ничего не знал о втором наследнике?
— Ты не знал, потому что я сам не знал всей правды. Мне сообщили только, что ребёнка необходимо спасти и что его жизнь зависит от того, насколько тщательно будет скрыто его имя.
— Но почему?
Лаомедонт с трудом приподнялся на подушке.
— Потому что тогда уже существовали люди, которые считали себя вправе решать, кому жить, а кому наследовать престол. Они хотели получить власть не через открытое противостояние, а через кровь и родословные. Если бы им стало известно о втором ребёнке, он мог погибнуть.
Гектор нахмурился.
— И ты считаешь, что эти люди всё ещё существуют?
— Я знаю это, Гектор. Я встречал их представителей за морем. Они не называли себя советом. У них были другие имена, другие знаки, другие хозяева. Но печать двух львов я видел не раз.
Приам посмотрел на брата.
— Почему ты не рассказал мне об этом раньше?
Лаомедонт с горечью усмехнулся.
— Потому что я не мог доверять даже собственным посланникам. А когда понял, что предательство проникло в самый центр нашего дома, было уже поздно.
Парис молчал. Он впервые почувствовал, что его происхождение может быть лишь частью гораздо более сложной истории. Ему хотелось узнать, кто был вторым ребёнком, но одновременно он боялся ответа. Не потому, что тот мог лишить его каких-либо прав, а потому, что за каждой новой подробностью обнаруживались человеческие судьбы, разрушенные чужими решениями.
— Отец, — тихо произнёс он, — если второй ребёнок жив, мы должны его найти.
Лаомедонт внимательно посмотрел на сына.
— Ты говоришь так, как говорил я в молодости. Но помни: иногда поиск одного человека ставит под угрозу жизнь многих других.
— А разве можно всю жизнь прятаться от правды?
Лаомедонт едва заметно улыбнулся.
— Нет. Но иногда нужно выбрать правильное время, чтобы её открыть.
В тот же день Агенор получил известие о возвращении Лаомедонта. Человек, доставивший сообщение, был молод, одет как обычный торговый помощник и не имел при себе никаких отличительных знаков.
— Ты уверен, что это он? — спросил Агенор.
— Его видели у восточных ворот. Приам лично принял его во дворце. Лекарь подтвердил, что раненый назвался Лаомедонтом.
Агенор отвернулся.
— Значит, он всё-таки добрался до дома.
— Что будем делать?
— Ничего. Пока.
Посланник удивился.
— Но если он расскажет о прошлом...
— Он не успеет рассказать всё. Его воспоминания неполны, а люди, которые могли подтвердить его слова, давно исчезли.
— Иларион?
— Старик опаснее, чем кажется. Он уже нашёл то, что не должен был найти.
— Прикажете забрать найденное?
Агенор долго молчал.
— Нет. Теперь нужно действовать иначе. Найди Дория и проследи, чтобы с ним ничего не случилось.
— Вы всё ещё заботитесь о нём?
Агенор резко повернулся.
— Это мой сын.
— Но он уже встречается с Ликоном.
— Я знаю.
— Тогда он может стать угрозой.
Агенор подошёл к окну.
— Возможно, однажды он станет моим врагом. Но пока я не позволю никому использовать его против меня.
Посланник поклонился и вышел. Агенор остался один. Он открыл тайный шкаф, достал оттуда небольшую деревянную коробку и вынул старую женскую подвеску. На её обороте были выгравированы две буквы — Э и Д.
Он долго смотрел на них, вспоминая женщину, которая когда-то верила в него больше, чем он сам верил в себя. А затем положил подвеску обратно и закрыл коробку.
К вечеру Парис вышел из дворца и направился к морю. Ему хотелось побыть одному, подумать о последних событиях и попытаться разобраться в чувствах, которые не давали ему покоя. Он долго шёл вдоль берега, пока не увидел Ликона.
Тот стоял у старой лодки и разговаривал с незнакомым рыбаком. Увидев Париса, рыбак быстро ушёл, а Ликон повернулся к царевичу.
— Ты искал меня?
— Нет. Но, возможно, мне нужно с тобой поговорить.
— Тогда говори.
Парис некоторое время молчал.
— Лаомедонт вернулся.
Ликон не показал удивления.
— Я слышал.
— Ты знал, что он жив?
— Я знал, что кто-то мог пережить кораблекрушение. Но не был уверен, что это именно он.
— А о двух младенцах ты слышал?
Ликон посмотрел на море.
— Слышал.
Парис почувствовал раздражение.
— Почему все вокруг знают больше меня? Почему каждый человек, к которому я обращаюсь, отвечает загадками?
— Потому что ты задаёшь вопросы, на которые пока нет безопасных ответов.
— Мне не нужна безопасность. Мне нужна правда.
Ликон повернулся к нему.
— Тогда запомни одну вещь. Второй ребёнок не был врагом твоего отца. Он не был врагом твоего дяди. И он не был причиной тех событий, которые произошли в ночь шторма. Но если люди, скрывавшие его происхождение, узнают, что он жив, они сделают всё, чтобы он никогда не появился перед тобой.
— Ты знаешь, кто он?
— Нет.
— Ты лжёшь.
Ликон выдержал его взгляд.
— Возможно, я знаю больше, чем говорю. Но сейчас это не имеет значения.
— Почему?
— Потому что сегодня утром один человек покинул Трою через северные ворота. Он ехал в сторону побережья и нёс с собой знак двух львов.
Парис насторожился.
— Кто этот человек?
— Не знаю. Но он направился к месту, где много лет назад исчез второй младенец.
— Почему ты не остановил его?
Ликон горько усмехнулся.
— Потому что он ехал не один.
Парис посмотрел на него, ожидая продолжения, но Ликон уже отворачивался к морю.
— Возвращайся во дворец, царевич. Сегодня ночью не выходи из города.
— Ты не можешь приказывать мне.
— Не могу. Но могу предупредить. Иногда человек, который слишком долго ищет правду, перестаёт замечать, что сам становится приманкой.
Парис хотел возразить, но вдруг заметил на песке следы нескольких лошадей. Они вели от берега к небольшому строению, которое давно не использовалось. Следы были свежими.
— Кто был здесь?
Ликон посмотрел в ту сторону.
— Люди, которые не желают, чтобы мы встретились.
Поздно вечером в одном из дальних кварталов Трои остановился небольшой отряд всадников. Их было пятеро. Они не носили знаков царской стражи и старались не привлекать внимания. Во главе отряда находился мужчина с серебряной застёжкой на плаще. Он спешился возле старого дома, постучал три раза и дождался, пока дверь откроется.
Внутри его встретила женщина преклонных лет.
— Ты опоздал, — сказала она.
— Дорога оказалась опаснее, чем мы предполагали.
— Значит, они уже знают?
— Да. Лаомедонт вернулся.
Женщина побледнела.
— Тогда всё начинается снова.
— Нам нужно найти второго ребёнка.
— Нет, — твёрдо ответила она. — Нам нужно защитить его.
Мужчина усмехнулся.
— Ты всё ещё думаешь, что можешь защитить человека, которого сама не видела с младенчества?
Женщина подошла к небольшому сундуку и достала из него старую ткань. В ней лежал детский браслет с маленькой золотой пластинкой. На пластинке был изображён лев, но рядом с ним находилась ещё одна фигура — птица с распростёртыми крыльями.
— Я видела его, — сказала она. — И я знаю, где он вырос.
Мужчина внимательно посмотрел на браслет.
— Ты уверена?
— Я узнала его много лет назад. Но молчала, потому что дала обещание матери ребёнка.
— А теперь?
Женщина подняла глаза.
— Теперь в Трою вернулся Лаомедонт. И если он узнает, что произошло со вторым младенцем, то не остановится, пока не найдёт его.
— Возможно, именно этого мы и ждём.
Женщина покачала головой.
— Ты не понимаешь. Если они встретятся, один из них может погибнуть.
Мужчина спрятал браслет обратно в сундук.
— Тогда нам придётся решить, кому из них позволено узнать правду первым.
За окном поднялся ветер. Где-то далеко, за стенами города, прокричала ночная птица. Женщина закрыла глаза, словно услышала в этом звуке предупреждение, которого боялась много лет. Она знала: тайна двух младенцев больше не принадлежала прошлому. Она возвращалась в жизнь Трои, и на этот раз скрыть её могло оказаться невозможно.
Глава шестнадцатая. Знак двух львов
На следующее утро Приам созвал небольшой совет. Он не пригласил всех старейшин и военачальников, как делал обычно перед обсуждением важных государственных дел. На этот раз в царском зале собрались только Гектор, Парис, Иларион и несколько человек, которым он доверял много лет. Лаомедонт, несмотря на настояния лекаря, тоже пожелал присутствовать. Он сидел в кресле, укрытый тёплым плащом, и выглядел гораздо слабее, чем накануне, но взгляд его оставался ясным.
— Я не собираюсь скрывать от вас то, что знаю, — начал он. — Но прежде вы должны понять: события, которые привели меня к этому возвращению, начались задолго до рождения Париса. И если мы хотим остановить тех, кто продолжает старый заговор, нам придётся заглянуть в самое начало.
Приам внимательно посмотрел на брата.
— Говори.
Лаомедонт обвёл взглядом присутствующих.
— Наш отец, царь Трои, был человеком осторожным. Он понимал, что власть не может держаться только на силе оружия. Поэтому ещё при его жизни существовал совет знатных семейств, которые следили за наследованием престола и заключали соглашения между родами. Совет называли хранителями крови. Его члены считали себя защитниками царского дома, но со временем некоторые из них стали считать, что имеют право решать судьбу самого царя.
— Я помню эти рассказы, — сказал Приам. — Отец говорил, что совет был распущен.
— Он был распущен официально. Но не все его участники согласились с этим решением. Некоторые сохранили свои связи, продолжили собирать сведения о царской семье и ждать подходящего момента, чтобы вернуть влияние.
Иларион положил на стол металлическую пластинку.
— Я нашёл это в тайнике храмовой библиотеки. На ней говорится о двух младенцах.
Лаомедонт внимательно рассмотрел находку.
— Значит, эта надпись сохранилась.
— Ты знаешь, что она означает? — спросил Гектор.
— Да. Но я не знаю, кто именно её оставил.
Приам нахмурился.
— Тогда расскажи всё, что помнишь.
Лаомедонт глубоко вздохнул.
— В год великого шторма я должен был доставить в безопасное место не одного, а двух детей. Первый был моим сыном. Второй принадлежал женщине из древнего рода, чьи представители когда-то входили в совет хранителей крови. Она опасалась, что её ребёнка используют в борьбе за власть, и попросила меня помочь скрыть его происхождение.
Парис слушал, не отводя глаз от отца.
— Значит, второй ребёнок не был твоим родственником?
— По крови — нет. Но его судьба оказалась связана с нашей семьёй. Я обещал матери, что никто не сможет использовать её сына против него самого.
— И ты знаешь, кто эта женщина? — спросил Иларион.
Лаомедонт помедлил.
— Знал. Но не уверен, что она ещё жива.
— Назови её имя.
— Клеомена.
Иларион задумался, пытаясь вспомнить старые записи.
— Клеомена... Кажется, я встречал это имя среди документов о роде Эвримахидов.
Приам поднял голову.
— Это один из самых древних родов Троады. Их представители давно не живут при дворе.
— Не все, — тихо сказал Лаомедонт. — Некоторые остались. И, возможно, именно они до сих пор управляют людьми, которые носят знак раскрытого крыла.
После совета Гектор попросил Париса остаться. Братья вышли в сад и остановились возле небольшого фонтана, где вода стекала по каменной чаше в узкий бассейн.
— Ты слишком много думаешь о своём происхождении, — сказал Гектор.
Парис удивлённо посмотрел на него.
— А разве у меня есть другой выбор?
— Есть. Ты можешь помнить, что вырос здесь, что тебя любят и что этот город не стал тебе чужим только потому, что твой отец вернулся.
— Я этого не забываю.
— Тогда не позволяй людям превратить твою жизнь в спор о наследовании.
Парис присел на край каменной скамьи.
— Ты боишься, что я однажды захочу занять твоё место?
Гектор покачал головой.
— Нет. Я боюсь, что кто-то заставит тебя поверить, будто ты обязан это сделать. Ты знаешь, как устроены люди. Достаточно пустить слух, что законный наследник вернулся, и найдутся те, кто начнёт искать в этом повод для борьбы.
— А если я действительно имею право на престол?
Гектор спокойно посмотрел на брата.
— Право на престол не освобождает человека от ответственности перед теми, кто живёт в городе. Я не собираюсь бороться с тобой за власть. Но если начнётся смута, я буду защищать Трою.
Парис долго молчал.
— Я не хочу, чтобы между нами когда-нибудь встал этот вопрос.
— Тогда не позволяй другим решать за нас.
Гектор положил руку ему на плечо. В этом простом жесте было больше братской любви, чем во многих торжественных словах, произнесённых во дворце. Парис впервые за последние дни почувствовал, что возвращение Лаомедонта не обязательно должно разрушить всё, что было ему дорого.
Но он ещё не знал, что люди, стоявшие за старым заговором, уже начали готовить первый удар.
В полдень к дворцу прибыл гонец из северного поселения. Он привёз письмо для Приама и сообщил, что несколько вооружённых всадников появились возле старой дороги, ведущей к заброшенному храму. Они расспрашивали местных жителей о женщине по имени Клеомена и предлагали золото за любые сведения о её местонахождении.
Гектор немедленно приказал отправить туда небольшой отряд.
— Они ищут мать второго ребёнка? — спросил Парис.
— Или человека, который знает, где она находится, — ответил Иларион.
Приам развернул письмо. В нём сообщалось, что женщина преклонных лет, живущая в старом доме за городской стеной, несколько дней назад приняла незнакомого путника. После этого к её жилищу стали приходить неизвестные люди.
— Это может быть она, — сказал Лаомедонт.
— Ты уверен? — спросил Приам.
— Нет. Но если Клеомена всё ещё жива, она должна знать, где находится её сын.
Гектор уже направлялся к двери.
— Я отправлюсь сам.
— Нет, — возразил Парис. — Позволь мне поехать с тобой.
— Тебе следует остаться во дворце.
— Я не собираюсь сидеть здесь, пока другие решают судьбу человека, которого мы даже не знаем.
Приам хотел вмешаться, но Лаомедонт поднял руку.
— Пусть едут оба. Только не превращайте поиски в военный поход. Если эта женщина действительно знает правду, она должна увидеть в вас не царских наследников, а людей, которым можно доверять.
Гектор согласился, но приказал взять с собой шесть проверенных воинов. Через час небольшой отряд покинул дворец и направился к северной дороге.
Дом старой женщины стоял на окраине поселения, окружённый невысокой каменной оградой. Возле ворот росла старая олива, ветви которой почти касались крыши. Когда всадники подъехали, на крыльцо вышла женщина с седыми волосами, собранными под тёмным покрывалом.
Она внимательно посмотрела на Гектора, затем на Париса.
— Вы пришли поздно, — сказала она.
— Мы ищем Клеомену, — ответил Гектор. — Нам сказали, что она живёт здесь.
Женщина не сразу ответила.
— А кто вы такие, чтобы искать её?
— Я Гектор, сын Приама. А это мой брат Парис.
Старуха посмотрела на Париса особенно внимательно. В её глазах появилось выражение, которое он уже видел у некоторых людей, когда те впервые узнавали о его происхождении.
— Значит, он всё-таки вернулся, — прошептала она.
— Кто? — спросил Парис.
— Тот, кого многие считали погибшим. И тот, ради кого когда-то пришлось скрыть правду.
Гектор спешился.
— Вы знаете Лаомедонта?
Женщина медленно кивнула.
— Знала. И знала его сына, когда тот был ещё младенцем.
Парис почувствовал, как у него перехватило дыхание.
— Вы видели меня?
— Нет, дитя. Я видела другого ребёнка. Того, которого должны были спрятать от людей, желавших управлять его судьбой.
— Где он теперь?
Старуха посмотрела на него с печальной улыбкой.
— Если бы я знала, где он, то давно бы отправилась к нему.
— Но вы ведь знаете его имя?
— Да.
Она сделала шаг назад и пригласила гостей войти. Внутри дома было темно и прохладно. На столе стояла глиняная посуда, у стены висели связки сушёных трав, а возле очага лежал небольшой деревянный сундучок.
Женщина открыла его и достала детский браслет. Парис сразу узнал изображение льва и птицы, которое Ликон описывал ему накануне.
— Этот браслет принадлежал второму младенцу, — сказала она. — Его мать оставила мне перед тем, как исчезнуть.
Гектор внимательно рассмотрел украшение.
— Почему вы не сообщили об этом царю?
— Потому что боялась, что вместе с правдой к ребёнку придут убийцы.
— А теперь?
Женщина посмотрела на Париса.
— Теперь я думаю, что молчание стало опаснее самой правды.
Она осторожно положила браслет перед ним.
— Посмотри на внутреннюю сторону.
Парис перевернул украшение. На металле были выгравированы две буквы: «Л» и «К».
— Что они означают?
— Первую я знаю. Это имя матери ребёнка — Клеомена. А вторая буква принадлежит человеку, который должен был воспитывать его.
— Кто он?
Старуха посмотрела на Гектора, словно сомневалась, стоит ли продолжать.
— Фарос.
Парис резко поднял голову.
— Фарос?!
— Да. Он должен был доставить второго младенца в безопасное место. Но после кораблекрушения всё пошло не так. Его жена спасла одного ребёнка, а сам Фарос получил приказ скрыть следы второго.
Гектор нахмурился.
— Значит, Фарос знал о существовании второго младенца?
— Знал. Но не знал, где тот находится. И, возможно, до сих пор не знает.
Парис поднялся.
— Мы должны вернуться к нему немедленно.
В этот момент снаружи раздался конский топот. Один из воинов ворвался в дом.
— Царевичи! К ограде приближаются вооружённые люди. Их не меньше десяти!
Гектор схватил меч.
— Сколько входов у этого дома?
— Только один, — ответила старуха. — Но за очагом есть узкий проход в соседний двор. Им давно никто не пользовался.
— Парис, выведи женщину через него. Я задержу нападающих.
— Нет, мы уйдём вместе.
— Это приказ, брат!
Парис посмотрел на Гектора и понял, что спорить сейчас бесполезно. Он помог женщине подняться, спрятал браслет под одеждой и направился к заднему проходу.
Но старуха остановила его.
— Подожди.
Она сняла с шеи небольшой медальон и вложила ему в ладонь.
— Когда найдёшь второго ребёнка, покажи ему это. Он должен узнать, что мать не забыла о нём.
— Вы знаете, где он?
Женщина покачала головой.
— Нет. Но я знаю, кто последним видел его живым.
— Кто?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Тот человек, которого вы называете Ликоном.
Гектор встретил нападавших у ворот. Первые двое попытались ворваться во двор, но стражники остановили их. Началась короткая схватка. Противники действовали слаженно, не кричали и не пытались грабить дом. Они пришли за женщиной и браслетом, а значит, знали, что именно нужно искать.
Гектор отбросил меч одного из нападавших и приставил собственный клинок к его горлу.
— Кто вас послал?
Человек молчал.
— Отвечай!
Вместо ответа тот резко ударил Гектора плечом и попытался вырваться. В этот момент один из троянских воинов подоспел на помощь, но нападавший успел бросить на землю маленькую глиняную ампулу. Раздался резкий хлопок, и двор наполнился едким дымом.
Когда дым рассеялся, несколько противников уже исчезли за оградой. Двоих удалось задержать, ещё один лежал раненый возле ворот.
Гектор вошёл в дом. Парис и старуха успели выбраться через задний проход и ждали его в соседнем дворе.
— Ты цел? — спросил Парис.
— Да. Но они знали, что мы придём.
Старуха посмотрела на него.
— Значит, среди ваших людей есть тот, кто передаёт сведения врагам.
Гектор не стал спорить. Он уже думал о том, как нападавшие могли узнать о поездке, которая была организована всего несколько часов назад.
— Нам нужно возвращаться во дворец, — сказал он.
— А женщина?
— Она поедет с нами. Теперь оставлять её здесь опасно.
Старуха покачала головой.
— Я не могу идти во дворец.
— Почему?
— Потому что там меня ждёт человек, которого я боюсь больше, чем тех, кто только что пытался меня убить.
Парис подошёл ближе.
— Кто это?
Женщина долго смотрела на него, словно решалась произнести имя, которое хранила в памяти много лет.
— Приам.
Гектор резко повернулся.
— Ты обвиняешь моего отца?
— Нет, дитя. Я говорю не о том, что он сделал. Я говорю о том, что он однажды приказал скрыть. И если он узнает, что я жива, то поймёт, что прошлое, которое он хотел забыть, наконец настигло его.
Парис почувствовал, как холодеет у него внутри. Он вспомнил слова Лаомедонта о том, что дядя знает только половину правды.
Теперь становилось ясно, что в этой истории не было ни одного человека, который знал бы всё.
Гектор посмотрел на брата.
— Мы должны поговорить с Приамом.
— Да, — ответил Парис. — Но сначала я хочу найти Ликона.
Вечером, когда отряд вернулся в Трою, в царском дворце уже ждали тревожные известия. Один из задержанных нападавших умер от полученной раны, второй отказался говорить. Женщина, которую привезли Гектор и Парис, согласилась остаться в одном из охраняемых помещений, но потребовала, чтобы с ней не разговаривал никто, кроме Илариона.
Приам выслушал рассказ сыновей, не перебивая. Когда Парис сообщил о словах старухи, царь долго молчал.
— Она сказала, что я приказал скрыть прошлое? — спросил он наконец.
— Она сказала, что боится тебя, — ответил Парис.
Приам опустил глаза.
— Я знаю эту женщину. Её зовут Мирена. Когда-то она служила при дворе и была близка к Клеомене.
— Почему она считает, что ты причастен к исчезновению второго младенца?
— Потому что я действительно приказал скрыть некоторые записи. Но не для того, чтобы навредить ребёнку. Я хотел защитить его.
— От кого?
Приам посмотрел на сына.
— От людей, которые считали, что имеют право распоряжаться его жизнью. И от тех, кто мог использовать его происхождение, чтобы начать борьбу за власть.
Парис подошёл к отцу.
— Тогда почему ты не рассказал нам об этом?
— Потому что не знал, где находится ребёнок. Я думал, что он погиб во время кораблекрушения.
— А Лаомедонт?
— Он просил меня сохранить тайну. Я обещал. Но тогда я ещё не понимал, что молчание однажды может стать оружием против нашей семьи.
В комнате стало тихо. Гектор стоял возле окна, а Иларион внимательно слушал царя. Наконец архивариус произнёс:
— Приам, есть ещё одна вещь, которую ты должен знать. Я нашёл запись, согласно которой второй младенец должен был исчезнуть из документов до возвращения старшего. Лаомедонт уже вернулся. Значит, тот, кто оставил эту запись, мог рассчитывать именно на сегодняшний день.
Приам поднялся.
— Ты думаешь, кто-то намеренно ждал возвращения моего брата?
— Да. И, возможно, всё это время готовил встречу двух людей, которые даже не знают друг друга.
Парис посмотрел на медальон, который старуха передала ему.
— Тогда нам нужно найти Ликона. Он последний видел второго ребёнка.
Иларион медленно кивнул.
— Но сначала нужно выяснить, кто передал нападавшим сведения о вашей поездке.
Приам посмотрел на Гектора.
— Усиль охрану дворца. Никто не должен покидать город без моего разрешения. Агенора нужно немедленно доставить ко мне.
Гектор направился к двери, но в этот момент вошёл гонец. Он был запыхавшимся, а на его лице застыл страх.
— Государь, — произнёс он, — Агенор исчез. Его дом пуст. Слуги утверждают, что он покинул город ещё до рассвета.
Приам медленно сел.
— Значит, он знал, что мы начали искать второго ребёнка.
Иларион посмотрел на металлическую пластинку, лежавшую на столе. Он вдруг понял, что надпись на ней могла иметь совсем иной смысл, чем они предполагали. «Тот, кого назовут Парисом, не должен узнать о втором ребёнке, пока не вернётся старший». Возможно, это было не предупреждение и не просьба, а приказ, который кто-то исполнял много лет.
А теперь, когда Лаомедонт вернулся, исполнители этого приказа начали действовать открыто.
И где-то за пределами Трои человек по имени Ликон уже знал, что поиски второго младенца больше не могут оставаться тайной. Он достал из тайника старый пергамент, развернул его и посмотрел на имя, которое хранил все эти годы. Затем тихо произнёс:
— Прости меня, Клеомена. Я обещал, что твой сын никогда не узнает, кем был его отец. Но теперь, похоже, настало время нарушить обещание.
Глава семнадцатая. Имя, скрытое от времени
Ликон долго не двигался, держа в руках старый пергамент. За узким окном его комнаты медленно светлело небо, и первые лучи солнца ложились на стены заброшенного дома, в котором он нашёл убежище после своего возвращения в Трою. Ночь оказалась беспокойной. Несколько раз ему чудилось, будто за дверью кто-то останавливался, прислушивался, а затем уходил. Он не знал, действительно ли это были люди или лишь тревога, которая слишком долго жила в его душе и теперь не позволяла спокойно встретить рассвет.
На пергаменте было написано имя человека, которого он не видел много лет. Рядом стоял знак двух львов, а ниже — короткая фраза, сделанная другой рукой: «Если сын спросит об отце, скажи ему, что тот погиб, защищая то, чего сам не сумел сохранить».
Ликон провёл пальцем по выцветшим буквам. Он помнил Клеомену совсем молодой: её спокойный взгляд, привычку поправлять волосы, когда она волновалась, и удивительную способность сохранять достоинство даже тогда, когда вокруг рушился привычный мир. Она не была женщиной, которая легко доверяла людям. Но однажды доверилась ему, и он до сих пор не мог решить, спас ли её сына или обрёк на жизнь среди чужих тайн.
Он сложил пергамент и спрятал его под одеждой. Теперь молчание становилось опаснее правды.
В Трое тем временем Приам не спал. Он сидел в малом зале, куда ещё до рассвета пригласил Илариона. На столе лежали две металлические пластинки, старые записи и бронзовая печать с изображением двух львов. Царь смотрел на неё так, словно надеялся обнаружить в металле ответ на вопрос, который мучил его много лет.
— Ты ведь знал, что второй ребёнок мог остаться жив? — спросил Иларион.
Приам не сразу ответил.
— Я знал, что его могли спасти. Но тогда у меня не было доказательств. Были только слова людей, которым я не мог доверять.
— И всё же ты приказал уничтожить часть записей.
— Я приказал спрятать их. Это не одно и то же.
— Для тех, кто искал ребёнка, разница была невелика.
Приам поднял глаза.
— Ты думаешь, я не понимаю, сколько бед принёс этот приказ? Я видел, как погибали люди, пытавшиеся сохранить тайну. Я знал, что однажды мне придётся отвечать за своё решение. Но тогда передо мной стоял выбор: оставить ребёнка без защиты или сделать так, чтобы никто не смог найти его даже среди тех, кто называл себя хранителями троянской крови.
Иларион внимательно посмотрел на царя.
— Ты спасал его от совета или от самого себя, Приам?
Вопрос прозвучал без вызова, но царь отвёл взгляд.
— Возможно, в ту ночь я уже не умел различать одно и другое.
Дверь открылась, и вошёл Гектор. Он был одет для дороги, на плече висел короткий плащ, а на поясе покоился меч. За ним появился Парис, ещё не успевший как следует отдохнуть после ночного возвращения из северного поселения.
— Разведчики обнаружили следы большого отряда к востоку от города, — сообщил Гектор. — Люди двигались небольшими группами, но держались одного направления. Это не обычные разбойники. У них есть проводник, хорошо знающий местность.
— Агенор? — спросил Приам.
— Пока не могу утверждать. Но один из разведчиков видел человека, похожего на Дория.
Парис нахмурился.
— Дорий мог уйти вместе с отцом, но я не верю, что он добровольно участвует в его замыслах.
— Ты слишком хорошо думаешь о людях, которых почти не знаешь, — заметил Гектор.
— А ты слишком быстро готов считать их врагами.
— Я не считаю Дория врагом. Но если он окажется рядом с людьми, которые готовят нападение, мне придётся остановить его так же, как любого другого.
Парис хотел возразить, однако вмешался Приам:
— Не сейчас. Нам нельзя позволить, чтобы подозрения разделили даже тех, кто ещё способен доверять друг другу. Гектор, отправь людей к восточным дорогам. Парис, останься в городе. Твоё имя теперь известно тем, кто ищет наследника старшей ветви. Я не хочу потерять тебя из-за необдуманного поступка.
— Отец, — спокойно сказал Парис, — если кто-то собирается использовать моё происхождение против Трои, я не стану прятаться за стенами дворца.
— Я прошу тебя не прятаться, а думать.
— Иногда это не одно и то же.
Гектор посмотрел на брата, и в его глазах мелькнуло одобрение. Он знал этот характер: Парис мог быть беспечным, мог ошибаться, но не умел оставаться в стороне, когда рядом кому-то угрожала опасность.
— Я возьму его с собой, — сказал Гектор. — Но мы будем действовать по моему приказу.
— Если твой приказ окажется разумным, — ответил Парис.
— Вот именно этого я и опасался, — произнёс Гектор, и на мгновение в зале возникло то редкое чувство близости, которое не могли разрушить ни тайны происхождения, ни разговоры о престоле.
Гекуба встретила сыновей во внутреннем дворе. Она уже знала о предстоящей поездке и держала в руках небольшой дорожный свёрток.
— Здесь хлеб, сыр и сушёные фрукты. Возьмите с собой. Вы оба с утра ничего не ели.
— Мать, мы едем не на пир, — улыбнулся Парис.
— Именно поэтому и нужно поесть заранее.
Она передала свёрток Гектору, а затем задержала ладонь на руке Париса.
— Я слышала, что ты снова собираешься искать ответы там, где их лучше было бы не искать.
— Если я не буду искать, кто-нибудь другой найдёт их за меня.
— Не всякая правда приходит вовремя, сын мой. Иногда она требует, чтобы человек сначала научился с ней жить.
Парис посмотрел на неё с нежностью.
— Ты ведь знала, что однажды мне придётся узнать всё?
— Я боялась этого дня. Но никогда не жалела, что ты оказался в нашем доме.
Она обняла его, и Парис на короткое мгновение перестал думать о наследниках, тайных советах и людях, которые охотились за неизвестным ему младенцем. Перед ним была женщина, которая растила его, ждала его возвращения, лечила его детские раны и радовалась его первым победам. Никакая запись в архиве не могла изменить прожитую вместе жизнь.
Когда братья покинули двор, Гекуба ещё долго смотрела им вслед. Затем к ней подошла Кассандра.
— Они вернутся, — сказала царевна.
— Ты видела это во сне?
— Нет. Я просто хочу верить.
Гекуба обернулась к дочери.
— А что ты видела во сне этой ночью?
Кассандра не сразу ответила. Она смотрела на высокие стены дворца, за которыми просыпался город.
— Два льва стояли у закрытых ворот. Один был старым и неподвижным, другой — молодым, но раненым. А за воротами кто-то звал их по имени. Только голос был женский.
— Клеомена?
— Не знаю. Но мне показалось, что она уже не одна.
Тем временем на восточной дороге небольшой отряд двигался вдоль высохшего русла ручья. Во главе ехал мужчина в тёмном плаще. Лицо его скрывала дорожная пыль, а на груди под одеждой поблёскивала небольшая бронзовая пластинка. Рядом с ним держался молодой человек, которого Парис и Гектор могли бы узнать издалека, — Дорий.
— Ты обещал, что мы встретимся с человеком, который знает правду о моей матери, — сказал Дорий. — Но с каждым днём мы удаляемся от Трои, а ты ничего не объясняешь.
Мужчина не повернул головы.
— Иногда дорога к правде начинается с того, что человек перестаёт задавать вопросы тем, кто не готов на них отвечать.
— Ты говоришь так же, как мой отец.
— Возможно, поэтому я и советую тебе не повторять его ошибок.
Дорий придержал коня.
— Ты знаешь Агенора?
— Знал. Когда-то мы оба считали, что служим одному делу.
— А теперь?
— Теперь я знаю, что некоторые люди готовы принести в жертву всё, лишь бы не признать, что ошиблись.
Дорий посмотрел на него с недоверием.
— И ты считаешь, что мой отец именно такой?
— Я считаю, что твой отец ещё может сделать выбор. Но времени у него осталось немного.
Впереди показались развалины небольшого святилища. Отряд остановился у каменной стены, покрытой мхом. Из-за колонн вышел старик с посохом. Он внимательно осмотрел прибывших и задержал взгляд на Дории.
— Значит, это он, — произнёс старик.
— Да, — ответил мужчина в плаще. — Сын человека, который слишком поздно понял цену молчания.
— А мать?
Дорий шагнул вперёд.
— Я хочу знать, что вы собираетесь сказать о моей матери. И почему все вокруг считают, что имеют право говорить обо мне так, словно меня самого здесь нет.
Старик долго смотрел на него, а затем пригласил в святилище.
— Потому что ты вырос среди людей, которые боялись твоего рождения. Но теперь пришло время узнать, почему этот страх оказался сильнее их совести.
Дорий вошёл первым. Мужчина в плаще задержался у входа и оглянулся на восток, откуда тянулась дорога к Трое. Он понимал, что события развиваются быстрее, чем предполагали оставшиеся хранители. Возвращение Лаомедонта разрушило прежнее равновесие, а исчезновение Агенора могло означать начало новой борьбы внутри самого древнего совета.
В это же утро Ликон покинул свой дом и направился к западным воротам. Он не знал, удастся ли ему добраться до человека, чьё имя было записано на пергаменте, прежде чем за ним начнут охоту. Но он знал другое: обещание, данное Клеомене, больше нельзя было исполнять буквально. Она просила его сохранить жизнь её сыну и избавить мальчика от наследия, которое могло погубить его. Однако сын вырос, и теперь его прошлое само шло ему навстречу. Ликон остановился у старой каменной лестницы, ведущей к храму Аполлона, и впервые за много лет произнёс вслух имя, которое так долго хранил в тайне. Это было имя человека, от которого второй младенец получил свою кровь, и оно могло изменить не только судьбу двух наследников, но и саму историю Трои.
Глава восемнадцатая. Чужая кровь
Ликон произнёс имя почти шёпотом, словно боялся, что даже камни древнего храма способны передать его тем, кто много лет искал человека, носившего это имя. Затем он оглянулся. У входа никого не было, только ветер шевелил сухие листья, занесённые на ступени, да вдали слышались голоса торговцев, открывавших свои лавки. Город жил обычной утренней жизнью, не подозревая, что где-то совсем рядом уже решается судьба, от которой вскоре может зависеть его существование.
Ликон вошёл в храм. Старый жрец, служивший здесь ещё при прежнем царе, узнал его не сразу. Он постарел, осунулся, почти ослеп, но память сохранила в нём удивительную точность.
— Ты всё-таки вернулся, — сказал он, когда Ликон приблизился к алтарю.
— Я не мог оставаться вдали.
— Значит, тот, кого ты охранял, теперь знает?
— Нет. И я не уверен, что ему следует узнать всё сразу.
Жрец покачал головой.
— Ты снова пытаешься решать за другого человека. Так поступали и те, кто погубил Клеомену.
Ликон сжал губы.
— Не произноси её имя так, словно знаешь, что она пережила.
— Я знал её задолго до того, как ты получил поручение. Она приходила сюда молиться за ребёнка, которого ещё не видела. Она боялась не смерти, Ликон. Она боялась, что сын вырастет и однажды возненавидит её за то, что она скрыла от него правду.
— Она хотела, чтобы он жил.
— Да. Но жизнь, построенная на чужой лжи, не всегда становится спасением.
Ликон отвернулся к алтарю. Ему нечего было возразить. Он слишком хорошо помнил тот день, когда Клеомена передала ему младенца. Она была измучена, но держалась спокойно. Попросила только об одном: чтобы сын никогда не стал орудием в борьбе за власть. Она не сказала, что ему следует забыть своё происхождение навсегда. Это решение Ликон принял сам, опасаясь, что однажды мальчик окажется перед выбором, которого не должен был знать в детстве.
— Мне нужно встретиться с ним, — произнёс Ликон.
— С кем?
— С человеком, чьё имя я только что назвал.
Жрец медленно поднял голову.
— Ты уверен, что он жив?
— Я получил подтверждение.
— Тогда будь осторожен. Если этот человек узнает, что второй наследник найден, он может попытаться исправить то, что когда-то не сумел исправить.
— Или уничтожить всё, что осталось.
Жрец не ответил. В его молчании было больше тревоги, чем в любом предупреждении.
Гектор и Парис тем временем достигли восточной дороги. Они ехали без пышного сопровождения, взяв с собой лишь нескольких проверенных воинов. На окраине небольшого селения братья остановились у колодца. Женщина, набиравшая воду, узнала царевича Париса и поклонилась, но Гектор попросил её не беспокоиться.
— Мы ищем людей, которые проходили здесь ночью, — сказал он. — Возможно, они направлялись к старому святилищу.
Женщина насторожилась.
— Проходили. Их было много. Некоторые остались у мельницы, другие пошли дальше, к холмам.
— Они причинили кому-нибудь вред?
— Нет. Но один из них спрашивал дорогу к дому старого гончара. Он сказал, что ищет родственника.
Парис обменялся взглядом с Гектором.
— Как он выглядел?
— Молодой. Лет двадцати пяти, может быть, немного старше. У него был шрам над бровью.
— Дорий, — тихо произнёс Парис.
— Ты его знаешь? — спросила женщина.
— Мы встречались.
Гектор поблагодарил её и направился к лошадям. Парис задержался.
— Скажи, он был один?
— Нет. С ним ехал человек в тёмном плаще. Он почти не разговаривал, но остальные слушались его.
— Ты слышала, как его называли?
Женщина задумалась.
— Кажется, старший из воинов назвал его господином Северием.
Парис вернулся к брату.
— Нам нужно торопиться. Дорий не просто сопровождает кого-то. Возможно, его используют, чтобы добраться до второго наследника.
— Или он сам ищет правду, — ответил Гектор. — Не забывай, что он сын Агенора. Ему есть что выяснить.
— Если бы я вырос, зная, что мой отец причастен к гибели людей и сокрытию чужой судьбы, я тоже отправился бы искать ответы.
— Тогда постарайся не забывать об этом, когда встретишь его.
Братья продолжили путь. За селением дорога поднималась к холмам, покрытым редким кустарником. На вершине одного из них виднелись развалины древнего святилища. Гектор остановил коня и внимательно осмотрел окрестности.
— Смотри, — сказал он.
У обочины лежал сломанный наконечник копья. Рядом в пыли сохранились следы нескольких лошадей.
— Они прошли здесь недавно, — заметил Парис.
— И не пытались скрыть следы. Значит, не боятся преследования.
— Или хотят, чтобы мы нашли их.
Гектор кивнул. Он приказал двум воинам остаться позади и предупредить остальных, если появится неизвестный отряд. Сам же вместе с Парисом направился к святилищу.
Внутри развалин Дорий стоял перед стариком, который представился ему как Феокл. На стенах ещё сохранились изображения древних царей, хотя лица многих были повреждены временем. В центре помещения находилась каменная плита с двумя высеченными львами.
— Ты сказал, что знаешь мою мать, — произнёс Дорий. — Но я хочу услышать не воспоминания, а правду.
Феокл опёрся на посох.
— Твоя мать была женщиной, которую любили и боялись одновременно. Она принадлежала к роду, связанному с древним советом хранителей крови. Её звали Эрифила, и она действительно была замужем за человеком по имени Агенор.
Дорий резко поднял голову.
— Значит, всё-таки она была женой моего отца?
— Да. Но прежде чем ты сделаешь выводы, выслушай остальное. Агенор любил её, хотя его любовь постепенно превратилась в желание распоряжаться её судьбой. Когда она узнала о намерении совета использовать младенца из рода Клеомены в борьбе за власть, она отказалась повиноваться.
— Какой младенец?
— Тот, о котором теперь говорят в Трое. Второй ребёнок, появившийся на свет в ту ночь, когда Лаомедонт пытался спасти обоих наследников.
Дорий нахмурился.
— Моя мать знала о нём?
— Она знала гораздо больше, чем могла рассказать мужу. Ей удалось узнать, что некоторые члены совета намерены уничтожить ребёнка, если тот окажется вне их контроля. Она помогла Клеомене бежать и передала младенца людям, которым доверяла.
— Значит, мой отец знал?
Феокл не ответил сразу.
— Агенор узнал об этом позднее. И тогда совершил свою главную ошибку. Он решил, что сможет вернуть ребёнка совету и тем самым сохранить жизнь жене. Но Эрифила поняла, что её муж больше не способен отличить спасение от предательства.
Дорий побледнел.
— Что с ней случилось?
— Она умерла не сразу. Последние дни провела в доме у моря. Перед смертью передала письмо, которое должно было попасть к тебе, когда ты станешь взрослым.
— Где оно?
Старик указал на небольшой каменный выступ у стены. Под ним лежал узкий деревянный футляр. Дорий осторожно открыл его и достал сложенный лист. Почерк был женским, тонким, немного неровным.
Он прочитал первые строки, и лицо его изменилось.
«Мой сын, если ты читаешь это письмо, значит, я не смогла сама рассказать тебе о том, что произошло. Не суди отца только по чужим словам. Он не всегда был жестоким, и когда-то я верила, что его сердце сильнее его страха. Но однажды он выбрал власть вместо правды. Я не знаю, простишь ли ты его, когда узнаешь всё. Я прошу лишь об одном: не позволяй чужой ненависти сделать тебя таким же».
Дорий опустил письмо. Несколько мгновений он молчал, затем спросил:
— А кто был отцом второго ребёнка?
Феокл посмотрел на него с тяжёлым выражением лица.
— Человек, которого в Трое называли героем. Он был близок к царскому дому, но не принадлежал к старшей ветви. Его имя исчезло из летописей по приказу тех, кто хотел сохранить равновесие между знатными родами.
— Ты знаешь его имя?
— Знаю. Но не мне решать, когда оно должно прозвучать.
— Все вокруг говорят мне, что правда опасна, — с горечью произнёс Дорий. — Вы скрываете её, словно я ребёнок. Но если она касается моей жизни, я имею право знать.
— Имеешь, — ответил Феокл. — Только помни: узнать правду — не значит сразу понять её.
В Трое Лаомедонт впервые за много лет вышел из дворца без сопровождения лекаря. Рана ещё беспокоила его, и каждый шаг давался нелегко, но он не желал больше оставаться в постели. Ему нужно было увидеть город, который он покинул молодым человеком и в который вернулся почти стариком.
Он прошёл по внутреннему двору, остановился у фонтана, где дети играли с деревянными корабликами, и долго наблюдал за ними. Один мальчик поднял голову и спросил:
— Ты царь?
Лаомедонт улыбнулся.
— Нет. Просто человек, который давно не был дома.
— А почему ты вернулся?
Старик задумался.
— Потому что здесь остались люди, которых я люблю.
Мальчик удовлетворённо кивнул и снова принялся запускать свой кораблик по воде.
Эта короткая встреча неожиданно растрогала Лаомедонта. Он понял, что за годы отсутствия представлял возвращение иначе. Ему казалось, что он войдёт в город и сразу почувствует себя дома, но стены, улицы и дворцовые залы не могли вернуть потерянного времени. Его брат состарился, сын вырос, а многие люди, которых он помнил, давно лежали в земле.
В саду его ожидал Приам.
— Ты должен отдыхать, — сказал младший брат.
— Я отдыхал слишком долго.
— Твой лекарь не согласился бы с тобой.
— Мой лекарь не провёл половину жизни вдали от собственного дома.
Приам усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.
— Иларион рассказал мне, что в архивах сохранились сведения о человеке, который мог быть отцом второго ребёнка.
Лаомедонт остановился.
— Ты знаешь его имя?
— Нет. Но, судя по записям, он был близок к нашему отцу и пользовался доверием совета.
— Значит, он мог знать о намерении хранителей ещё до рождения детей.
— Именно поэтому я опасаюсь, что его возвращение может быть связано с теми событиями, которые мы считали давно завершёнными.
Лаомедонт посмотрел на брата.
— Приам, есть вещи, которые ты должен понять. Второй ребёнок не был угрозой для Париса. Его мать не желала власти, а его отец, кем бы он ни оказался, не обязательно участвовал в заговоре. Если мы позволим старым страхам управлять нашими решениями, то сами станем похожи на тех, кто когда-то разрушил нашу семью.
— Я не собираюсь причинять ему вред.
— Тогда, если он придёт к тебе, не заставляй его доказывать, что он достоин жить в Трое.
Приам хотел ответить, но в этот момент к ним поспешил слуга.
— Государь, прибыл посланник из Спарты. Он просит немедленной аудиенции и говорит, что привёз письмо для царя.
Приам нахмурился.
— Из Спарты? Кто его отправил?
— Царь Менелай.
Лаомедонт медленно повернул голову к брату.
— Похоже, события, происходящие здесь, уже перестали быть только троянским делом.
Елена стояла у окна, когда Мирто принесла ей небольшую корзину с тканями. На столе лежало письмо, полученное утром. Оно было без печати, но почерк показался ей знакомым. Елена прочла его дважды и только потом решилась передать служанке.
— Ты знаешь, кто мог его прислать? — спросила она.
Мирто осторожно взглянула на строки.
— Нет, госпожа. Но мне не нравится, что письмо оставили у ворот, не назвав имени посланника.
— Мне тоже.
Елена подошла к окну. Во дворе Менелай разговаривал с двумя воинами. Один из них держал в руках дорожный плащ, другой — свиток с царской печатью.
— Менелай собирается отправить посланника в Трою, — произнесла она.
— Откуда ты знаешь?
— Я слышала его разговор с братом. Они говорят о Парисе, об ахейском союзе и о том, что Троя может стать опаснее, чем прежде.
Мирто осторожно спросила:
— Ты боишься возвращения Париса?
Елена долго не отвечала.
— Я боюсь не его возвращения. Я боюсь того, что люди сделают с нашей встречей. Одни захотят превратить её в любовную историю, другие — в повод для войны. Но никто не спросит, чего хочу я сама.
— А чего ты хочешь?
Елена обернулась к ней.
— Чтобы хотя бы один человек в этом мире позволил мне самой решить, кем мне быть.
Она снова взяла письмо. На этот раз взгляд остановился на последних строках:
«Человек, которого ты помнишь, жив. Но он не тот, кем ты его считала. Если хочешь узнать, почему тебя спасли в ту ночь, когда ты покинула родной дом, не доверяй никому из тех, кто говорит о мире между Троей и Спартой. Скоро ты узнаешь, что твоя судьба связана не только с Парисом, но и с ребёнком, которого однажды спрятали от всего мира».
Елена медленно опустила письмо. Теперь она понимала, что прежние события не были случайной чередой встреч и расставаний. Кто-то давно связывал её жизнь с тайной троянского престолонаследия, и этот человек, судя по всему, всё ещё находился рядом.
Она не знала, что именно ждёт её впереди, но впервые за долгое время решила не ждать чужого решения. Если ей предстояло встретиться с прошлым, она хотела встретить его не как пленница чужих замыслов, а как женщина, имеющая право на собственную судьбу. А далеко на востоке, в старом святилище, Дорий дочитывал письмо матери и ещё не знал, что вскоре ему придётся выбирать между человеком, который дал ему жизнь, и человеком, который всю жизнь пытался уберечь его от правды.
Глава девятнадцатая. Посланник из Спарты
Посланник Менелая прибыл в Трою ближе к полудню. Его сопровождали четверо воинов, одетых в дорожные плащи с вышитыми на плечах знаками Спарты. На поясе каждого висел короткий меч, а на седельных сумках были закреплены небольшие щиты. Сам посланник, мужчина лет пятидесяти с проседью в густой бороде, держался спокойно, но в его взгляде чувствовалась настороженность человека, которому поручили дело, способное изменить отношения между двумя царствами.
Приам принял его в большом зале. Рядом находились Лаомедонт, Гектор, Парис и несколько советников. Иларион тоже присутствовал, хотя его место было не среди царских приближённых, а у стены, возле старого каменного столба, на котором хранились имена послов и правителей, когда-либо посещавших Трою.
— Я прибыл от имени царя Менелая, — начал посланник, склонив голову. — Он просит передать тебе приветствие и выразить надежду, что между нашими народами сохранятся мир и добрососедство.
— Надежда на мир всегда достойна уважения, — ответил Приам. — Особенно если она подкреплена добрыми намерениями.
Посланник принял слова царя без улыбки.
— Менелай обеспокоен тем, что в последние месяцы у побережья Малой Азии замечены корабли, принадлежащие неизвестным вооружённым отрядам. Некоторые из них заходили в гавани, не предъявляя торговых разрешений. Другие, по сведениям наших наблюдателей, перевозили оружие.
Гектор слегка наклонился вперёд.
— И что именно беспокоит Спарту? Само появление этих кораблей или то, что они приближаются к Трое?
— И то и другое. Менелай считает, что подобные действия могут привести к столкновению, которого ни одна из сторон не желает.
Парис усмехнулся.
— Странно слышать подобные слова от человека, прибывшего из царства, которое давно готовится к войне.
Посланник посмотрел на него.
— Ты царевич Парис?
— Да.
— Тогда, вероятно, тебе известно, что царь Менелай помнит о твоём путешествии в Спарту.
В зале стало тише. Приам поднял руку, предупреждая сына, чтобы тот не отвечал поспешно.
— Мы не собираемся обсуждать личные обстоятельства царских семей, — сказал он. — Если у Менелая есть конкретное предложение, я готов его выслушать.
Посланник вынул из дорожной сумки запечатанный свиток.
— Менелай предлагает провести встречу представителей Спарты, Микен и Трои. Место встречи ещё предстоит определить. Он считает, что нынешняя напряжённость может быть устранена переговорами, если стороны проявят достаточно благоразумия.
Гектор обменялся взглядом с отцом. Предложение выглядело разумным, но появилось в слишком странное время. Троя только что пережила череду событий, связанных с тайным советом, исчезновением Агенора и возвращением Лаомедонта. Теперь Спарта неожиданно предлагала переговоры, одновременно упоминая корабли и вооружённые отряды.
— Мы рассмотрим предложение, — сказал Приам. — Но прежде я хотел бы знать, почему Менелай обратился именно сейчас.
Посланник выдержал короткую паузу.
— Потому что в Спарте появились сведения о человеке, который может быть связан с событиями, происходящими в Трое. Его имя — Северий.
Иларион едва заметно изменился в лице. Лаомедонт заметил это и посмотрел на старого архивариуса.
— Ты знаешь этого человека? — спросил он.
Иларион не сразу ответил.
— Я слышал это имя много лет назад. Но тогда оно принадлежало человеку, которого считали погибшим.
— Кем он был? — спросил Приам.
— Одним из доверенных лиц прежнего царя. Он сопровождал царских посланников, участвовал в переговорах и имел доступ к записям совета. После кораблекрушения, в котором исчез Лаомедонт, его имя больше не встречалось в троянских документах.
Лаомедонт медленно поднялся.
— Северий был на том корабле.
Иларион повернулся к нему.
— Ты уверен?
— Я помню его. Он стоял рядом с моим отцом в день, когда мы покидали Трою. Я думал, что он погиб вместе с остальными.
Приам нахмурился.
— Значит, человек, которого мы считали мёртвым, теперь находится в наших краях и, возможно, руководит людьми, разыскивающими второго ребёнка.
— Или пытается его защитить, — неожиданно произнёс Парис.
Все посмотрели на него.
— Мы пока не знаем, чего хочет Северий. Если он действительно был близок к нашему отцу, возможно, он знает то, чего не знаем мы.
— Именно поэтому его нужно найти, — сказал Гектор. — Но не следует заранее считать его другом.
Приам приказал разместить посланника во дворце и подготовить ответ Менелаю. Затем попросил Илариона остаться. Остальные покинули зал, и только Лаомедонт задержался у дверей.
— Брат, — произнёс он, — я должен рассказать тебе кое-что о Северии.
Приам обернулся.
— Ты знаешь, где он был все эти годы?
— Нет. Но перед отплытием он говорил мне, что в Трое существует человек, которому нельзя доверять даже после смерти. Тогда я не понял его слов. Теперь начинаю думать, что он имел в виду не одного человека, а целый круг людей, которые умели исчезать и возвращаться, когда это было им выгодно.
В старом святилище Дорий всё ещё держал в руках письмо матери. Он перечитал его несколько раз, пытаясь найти в неровных строках объяснение тому, почему Агенор, которого он знал как отца, оказался связан с тайной, существовавшей задолго до его рождения.
Феокл не торопил его.
— Ты говорил, что мать умерла у моря, — наконец произнёс Дорий. — Где находится её могила?
— На старом кладбище за западной дорогой. Её похоронили там без царских почестей, хотя она происходила из древнего рода.
— Почему?
— Так пожелал Агенор. Он сказал, что не хочет привлекать внимание к её смерти.
— А ты поверил?
Старик тяжело вздохнул.
— Я тогда был моложе и считал, что служу справедливому делу. Позднее понял, как легко человек может оправдывать чужую жестокость, если боится потерять своё место.
Дорий сложил письмо и спрятал его за пазуху.
— Я хочу увидеть её могилу.
— Ты сможешь. Но сначала должен встретиться с тем, кто знает правду об отце второго ребёнка.
— Это Северий?
Феокл поднял глаза.
— Кто назвал тебе это имя?
— Мужчина, который привёл меня сюда. Он сказал, что мы должны ждать.
— Тогда он знает больше, чем я предполагал.
В этот момент снаружи послышался конский топот. Один из воинов вошёл в помещение и сообщил, что к святилищу приближаются двое всадников.
Феокл выглянул из-за колонны.
— Они из Трои.
Дорий подошёл к входу и увидел на дороге Гектора и Париса. Оба спешились неподалёку от развалин. Гектор держал руку на рукояти меча, но не обнажал его.
— Дорий! — позвал Парис.
Молодой человек вышел навстречу.
— Ты следил за мной?
— Мы искали тебя. Твой отец исчез, а люди, связанные с ним, появляются возле наших поселений. Мы хотим понять, что происходит.
— А если я не хочу возвращаться?
— Тогда мы не станем тащить тебя силой, — ответил Парис. — Но нам нужно поговорить.
Гектор подошёл ближе.
— Ты знаешь, где находится Агенор?
— Нет.
— Ты видел человека по имени Северий?
Дорий насторожился.
— Возможно. А зачем он вам?
Гектор коротко рассказал о посланнике Менелая и о том, что Северий может быть связан с событиями, происходившими много лет назад. Дорий слушал внимательно, но чем больше узнавал, тем сильнее мрачнел его взгляд.
— Значит, все эти люди снова собрались вокруг одного тайного дела, — сказал он. — А я, как всегда, должен довольствоваться тем, что мне позволят услышать.
Парис посмотрел на него с сочувствием.
— Я понимаю, что ты чувствуешь.
— Не думаю. Тебе хотя бы дали семью, имя и место во дворце. Ты вырос среди людей, которые любили тебя. А я теперь не знаю, кем был мой отец и почему моя мать умерла.
— Я тоже узнал, что моё происхождение скрывали. Но это не означает, что люди, которые меня растили, любили меня меньше.
Дорий отвернулся.
— Возможно. Только мне никто не объяснил, кого именно я должен считать своей семьёй.
Из святилища вышел Феокл.
— Молодые люди, если вы пришли искать Северия, вам следует знать: он уже покинул это место.
— Куда он направился? — спросил Гектор.
— К морю. Он собирался встретиться с человеком, который много лет скрывался от троянского совета.
— С кем?
Феокл посмотрел на Париса, затем на Дория.
— С отцом второго ребёнка.
В тот же вечер в Спарте Менелай пригласил Агамемнона на беседу. В зале горели светильники, а на столе лежали карты побережья и донесения разведчиков. Агамемнон стоял у окна, разглядывая двор, где воины тренировались перед ночной сменой.
— Ты отправил посланника в Трою, не посоветовавшись со мной, — произнёс он.
— Я не обязан согласовывать с тобой каждое решение.
— Когда речь идёт о Трое, обязан. Мы давно договорились, что этот город не должен становиться препятствием для наших планов.
Менелай налил себе вина, но пить не стал.
— Я не хочу войны, которую невозможно будет закончить.
Агамемнон повернулся.
— А я не хочу, чтобы ты позволил личным чувствам ослепить себя. Парис увёз Елену или, по крайней мере, нарушил порядок, который существовал между нашими домами. Ты можешь называть это недоразумением, но другие цари назовут это оскорблением.
— Елена не вещь, которую можно увезти или вернуть по требованию.
— Ты говоришь как муж, который боится потерять жену. Но царю приходится думать о другом.
— Я и думаю о другом. Если мы соберём войска и двинемся на Трою, никто не сможет гарантировать, что война ограничится одним городом. У троянцев есть союзники, богатые земли и сильные укрепления. Они не сдадутся после первого поражения.
Агамемнон подошёл к столу.
— Ты слишком высоко оцениваешь их возможности. Троя сильна стенами, но её правители погрязли в собственных тайнах. Именно сейчас они уязвимы.
— Откуда тебе известно о тайнах Трои?
Агамемнон не ответил сразу.
— У меня есть люди, которые умеют слушать.
Менелай внимательно посмотрел на брата.
— Ты знаешь о возвращении Лаомедонта?
— Слышал.
— И о втором ребёнке?
На этот раз Агамемнон поднял глаза.
— Значит, сведения дошли и до тебя.
— Я хочу знать, откуда они пришли.
— Это не имеет значения. Важно другое: если в Трое существует второй наследник, способный оспорить старые договорённости, мы должны понимать, кто будет править городом после смерти Приама.
Менелай отодвинул карту.
— Ты уже думаешь о том, как использовать их внутреннюю борьбу.
— Я думаю о безопасности ахейских царей.
— Иногда мне кажется, что ты называешь безопасностью всё, что позволяет тебе распоряжаться чужими судьбами.
Агамемнон холодно улыбнулся.
— А иногда мне кажется, что ты забыл, каким должен быть царь.
Он направился к выходу, но у дверей остановился.
— Кстати, я советую тебе поговорить с Еленой. Возможно, она знает о человеке по имени Северий больше, чем ты предполагаешь.
Менелай резко обернулся.
— Почему ты считаешь, что она должна его знать?
— Потому что некоторые люди появляются в жизни женщины задолго до того, как она становится женой царя. И не всегда они забывают о своих обещаниях.
Агамемнон вышел, оставив брата наедине с картами и тревожными мыслями.
Ночью в Трое Иларион вновь спустился в архив. Он не мог избавиться от воспоминания о Северии. Перед ним возникал молодой мужчина с ясным взглядом, который когда-то сопровождал Лаомедонта и помогал ему вести переписку с представителями древнего совета. Северий никогда не стремился к власти, но знал слишком много, чтобы оставаться обычным служителем царского дома.
Архивариус открыл старый сундук и достал кожаный свиток, перевязанный выцветшей лентой. Внутри находилась копия договора, заключённого между несколькими знатными родами за год до великого кораблекрушения. Иларион прочёл имена подписавших, затем остановился на одной строке.
Там стояло имя Северия, а рядом — имя человека, которого он не ожидал увидеть.
Это был прежний верховный жрец Трои, умерший задолго до возвращения Лаомедонта.
Иларион перечитал запись. Если документ был подлинным, значит, Северий действовал не один. За ним стоял человек, который официально давно покинул этот мир, но оставил после себя достаточно последователей, чтобы его воля продолжала исполняться.
Архивариус перевернул свиток и обнаружил на обороте короткую надпись, сделанную другой рукой:
«Два ребёнка должны вырасти вдали друг от друга. Один получит имя, другой — силу. Когда придёт время, они встретятся, и только тогда станет ясно, кому принадлежит будущее Трои».
Иларион почувствовал, как по спине пробежал холод. Он понял, что всё это время они искали не просто второго наследника. Кто-то готовил встречу двух молодых людей задолго до того, как они сами узнали о своём происхождении.
Он свернул документ и направился к покоям Приама. Но, выйдя из архива, заметил в конце коридора едва различимую тень. Человек стоял возле открытой двери, а затем бесшумно исчез за поворотом.
Иларион поспешил следом, однако коридор оказался пуст. На полу лежал небольшой предмет — бронзовое кольцо с изображением двух львов. Архивариус поднял его и сразу узнал старый знак тайного совета.
Кольцо было тёплым, словно его только что держали в руке.
Иларион крепко сжал его в ладони. Теперь он уже не сомневался, что кто-то из хранителей крови находился во дворце и следил за каждым их шагом. А если надпись на свитке не была ложью, то Парис и второй наследник с самого рождения предназначались для встречи, смысл которой мог оказаться страшнее самой войны.
Глава двадцатая. Клятва двух наследников
Иларион не стал сразу будить Приама. Он вернулся в архив, запер дверь и положил бронзовое кольцо рядом со старым договором. Теперь ему предстояло выяснить, кому принадлежал знак и почему его оставили именно здесь. Кольцо было тяжёлым, искусно выполненным, с двумя львами, обращёнными друг к другу. Между их головами находился небольшой камень тёмно-красного цвета. Архивариус поднёс его к светильнику и заметил на внутренней стороне ободка едва различимые буквы.
Он долго всматривался, пока не разобрал короткую надпись: «Верность выше крови».
Эти слова заставили его вспомнить давнюю историю, которую рассказывал прежний хранитель дворцового архива. Когда-то существовала особая группа людей, обязавшихся охранять царский род даже в том случае, если сами цари нарушат древние законы. Они называли себя не советом, а братством. Совет лишь представлял их интересы перед правителями. Никто не знал, сколько членов братства оставалось в живых и существовало ли оно теперь вообще.
Иларион понял, что найденное кольцо могло принадлежать не простому участнику совета, а одному из тех, кто давал древнюю клятву.
Он спрятал кольцо и направился к покоям Лаомедонта. Старший брат Приама ещё не спал. Он сидел у открытого окна, положив рядом меч, и смотрел на ночной город.
— Ты не отдыхаешь, — заметил архивариус.
— После возвращения я слишком долго спал, — ответил Лаомедонт. — Теперь мне кажется, что если я закрою глаза, то снова окажусь на том корабле.
Иларион сел напротив.
— Я нашёл документ, который может объяснить, почему второй ребёнок был так важен для хранителей крови.
Лаомедонт внимательно выслушал его рассказ, затем взял кольцо и долго рассматривал.
— Я видел такой знак прежде.
— Где?
— На руке человека, который сопровождал нашего отца во время последних переговоров с советом. Его звали Артемон. Он был старше нас, обладал большим влиянием, но никогда не появлялся на открытых заседаниях. Отец говорил, что Артемон служит не царю, а древнему закону.
— Ты знаешь, что с ним стало?
— После смерти отца он исчез. Некоторые говорили, что уехал на острова, другие — что его убили. Но я никогда не верил в его смерть.
Иларион достал свиток.
— Здесь сказано, что два ребёнка должны были вырасти вдали друг от друга. Один получит имя, другой — силу. Как ты понимаешь эти слова?
Лаомедонт нахмурился.
— Возможно, это не просто наследники. Один должен был получить право на престол, другой — влияние среди тех, кто управляет войском и советом. Если они объединятся, их положение станет почти неоспоримым.
— А если их заставят враждовать?
Старший брат Приама поднял глаза.
— Тогда Троя получит двух претендентов вместо двух защитников.
Они долго молчали. За окном шумел ночной ветер, и где-то вдалеке перекликались часовые.
— Я должен поговорить с Парисом, — наконец произнёс Лаомедонт. — Он обязан знать, что его происхождение может быть частью чужого замысла. Но я не хочу, чтобы он воспринимал второго ребёнка как соперника.
— Я тоже этого не хочу, — сказал Иларион. — Однако нам следует подумать, почему совету понадобилось сохранить обоих младенцев, а не устранить одного из них.
— Потому что даже самые жестокие люди иногда понимают, что будущее нельзя полностью подчинить своей воле.
На рассвете Гектор и Парис вернулись во дворец вместе с Дорием. Молодой человек согласился приехать в Трою, но предупредил, что не намерен становиться пленником ни Приама, ни Гектора. Его интересовала только правда о матери и о людях, которые распоряжались судьбами детей, пока те ещё не умели произносить собственные имена.
Гекуба распорядилась приготовить для него отдельные покои и приказала слугам не задавать лишних вопросов. Когда Дорий вошёл в отведённую ему комнату, он остановился у окна. Отсюда открывался вид на внутренний сад, где росли старые кипарисы и цвели кусты мирта.
— Здесь тихо, — произнёс он.
— Во дворце бывает тихо только до тех пор, пока кто-нибудь не приносит новую весть, — ответил Парис.
Дорий впервые за долгое время улыбнулся.
— Ты всегда так разговариваешь?
— Только когда пытаюсь успокоить человека, который явно не желает успокаиваться.
— Тогда у тебя плохо получается.
— Знаю.
Парис оставил его одного, но перед уходом сказал, что вечером они смогут поговорить с Иларионом. Дорий хотел узнать больше о матери, а архивариус обещал показать ему некоторые записи, если удастся установить их подлинность.
Во дворе Гектор ожидал брата.
— Ты слишком быстро доверяешь ему, — сказал он.
— Я не доверяю ему полностью. Но он не похож на человека, который ищет власть.
— Агенор тоже когда-то не казался опасным.
— Мы не можем судить сына по поступкам отца.
Гектор посмотрел на него с лёгкой улыбкой.
— Ты говоришь это так, словно давно готовился к подобному разговору.
— Возможно, потому что всю жизнь слышал, что я должен быть кем-то другим.
Гектор положил руку ему на плечо.
— Для меня ты всегда был Парисом. И мне не нужно знать, чья кровь течёт в твоих жилах, чтобы помнить, как мы росли вместе.
Парис ничего не ответил. Он знал, что брат говорит искренне, но после последних событий эти простые слова имели для него особую ценность.
В тот же день Ликон добрался до небольшого поселения у моря. Здесь когда-то находилась усадьба одного из доверенных людей Клеомены. Дом давно был заброшен, однако за его стенами ещё сохранялся старый колодец, а возле сада росло оливковое дерево, посаженное много лет назад.
Ликон постучал в деревянную дверь. Ему открыл мужчина с седыми волосами и глубоким шрамом на щеке.
— Я ждал тебя, — сказал незнакомец.
— Ты знаешь, зачем я пришёл?
— Знаю. Но прежде чем мы начнём разговор, скажи: мальчик жив?
— Он вырос. И теперь его ищут люди, которые должны были забыть о его существовании.
Старик опустил голову.
— Значит, время пришло.
Он пропустил Ликона внутрь. В комнате стоял простой стол, две скамьи и небольшой сундук. На стене висел старый щит, покрытый следами ударов. Ликон узнал его: когда-то такой щит носил человек, которого считали одним из лучших воинов царского дома.
— Ты всё ещё хранишь его оружие? — спросил он.
— Некоторые вещи невозможно выбросить, даже если они напоминают о потерянной жизни.
Старик открыл сундук и достал свёрнутую ткань. Внутри лежала бронзовая застёжка с изображением орла.
— Это принадлежало его отцу, — произнёс он.
Ликон осторожно взял застёжку.
— Значит, ты всё-таки сохранил её.
— Я сохранил не только её. У меня есть письмо, которое он написал перед тем, как исчезнуть.
— Почему ты не передал его Клеомене?
— Потому что она сама просила не искать мужа. Она считала, что его возвращение принесёт ребёнку больше опасности, чем его отсутствие.
Ликон поднял глаза.
— Ты хочешь сказать, что отец второго наследника жив?
Старик долго молчал, затем произнёс:
— Я не знаю. Но перед исчезновением он оставил мне обещание, что однажды вернётся и сам расскажет сыну правду. Он не назвал ни даты, ни места. Только сказал, что если мальчик вырастет и начнёт задавать вопросы, значит, настало время исполнить его последнюю просьбу.
— Какую?
— Найти Северия и передать ему знак орла.
Ликон медленно положил застёжку на стол.
— Тогда Северий всё это время знал, где находится ребёнок.
— Возможно, он знал больше, чем мы оба.
— И почему же он не пришёл раньше?
Старик посмотрел на него с усталой грустью.
— Потому что иногда человек ждёт не подходящего времени, а момента, когда перестанет бояться последствий.
Вечером Иларион собрал в малом зале Приама, Лаомедонта, Гектора, Париса и Дория. Он положил на стол старый свиток, бронзовое кольцо и найденную в архиве запись.
— Я хочу, чтобы вы внимательно выслушали меня, — начал он. — Долгое время мы считали, что второй ребёнок был нужен хранителям крови только как запасной наследник. Но теперь я думаю, что дело было сложнее. Они не собирались просто заменить одного царевича другим. Их замысел предполагал союз двух людей, каждый из которых должен был обладать собственной силой и собственным правом.
— Но почему они не могли просто рассказать нам об этом? — спросил Парис.
— Потому что дети должны были вырасти независимо друг от друга. Иначе их воспитание могло превратиться в борьбу за влияние ещё до того, как они научились бы понимать происходящее.
Дорий внимательно смотрел на старый документ.
— А если один из них не захочет участвовать в этом замысле?
— Тогда, возможно, именно этого и боялись хранители, — ответил Иларион. — Свободная воля наследников могла разрушить все их расчёты.
Приам поднялся.
— Я не позволю никому решать за моих сыновей, кем им быть и какую судьбу принимать.
— Тогда нужно узнать, кто ещё сохранил влияние в этом братстве, — сказал Гектор. — И найти Северия прежде, чем он встретится с тем, кого мы ищем.
Дорий вдруг поднял голову.
— Я хочу задать один вопрос.
— Говори, — ответил Лаомедонт.
— Если второй ребёнок был сыном Клеомены, то кем был его отец? Почему его имя скрывали даже от тех, кто спасал младенца?
В зале наступила тишина. Иларион посмотрел на Лаомедонта, затем на Приама.
— Есть основания полагать, что его отец принадлежал к царскому окружению и имел право претендовать на особое место в древнем совете. Но точного имени я пока не установил.
— А если он был врагом Трои? — спросил Дорий.
— Тогда его сын всё равно не виновен в поступках отца, — ответил Парис.
Дорий посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты всегда так легко прощаешь?
— Нет. Но я не хочу начинать свою жизнь с ненависти к человеку, которого даже не знаю.
Лаомедонт медленно поднялся и подошёл к столу.
— Я тоже хочу сказать кое-что. Когда я покидал Трою, мне было известно, что среди хранителей есть люди, которые не желают видеть моего сына на престоле. Я думал, что второй ребёнок станет для них лишь средством давления на нашу семью. Но теперь понимаю: возможно, они готовили не борьбу за престол, а испытание, исход которого должен был определить будущее всего города.
— Какое испытание? — спросил Приам.
— Я не знаю. Но помню слова нашего отца. Он однажды сказал мне: «Настоящий наследник узнаётся не по тому, сколько людей готово преклониться перед ним, а по тому, сколько жизней он сумеет сохранить, когда ему дадут власть».
Парис посмотрел на Дория. Тот стоял неподвижно, словно пытался понять, почему эти слова вызывают у него странное чувство узнавания.
В этот момент дверь распахнулась, и в зал вошёл стражник.
— Государь! У западных ворот обнаружен человек. Он утверждает, что прибыл от имени Северия и должен немедленно передать послание Парису и Дорию.
— Почему только им? — спросил Гектор.
— Он отказался говорить с кем-либо другим.
Приам нахмурился.
— Приведите его.
Через несколько минут в зал вошёл высокий мужчина в дорожной одежде. Его лицо было скрыто капюшоном, а руки связаны за спиной. Стражники сообщили, что задержали его после того, как он попытался пройти к дворцу без разрешения.
Мужчина поднял голову и посмотрел сначала на Париса, затем на Дория.
— Я принёс вам не письмо, — произнёс он. — Я принёс то, что ваши отцы обещали друг другу задолго до вашего рождения.
Он освободил руки и достал из-за пояса две небольшие бронзовые пластины. На каждой был изображён лев. Но на одной лев смотрел влево, а на другой — вправо.
— Это знаки двух ветвей, — прошептал Иларион.
Незнакомец положил пластины на стол.
— Северий просит передать: если вы хотите узнать правду о своём происхождении, завтра на рассвете приходите к морским воротам. Он будет ждать вас там вместе с человеком, которого вы оба считали невозможным встретить.
— Кто этот человек? — спросил Парис.
Посланник посмотрел на него.
— Тот, кто дал жизнь одному из вас и сохранил жизнь другому.
Лаомедонт резко шагнул вперёд.
— Ты говоришь о двух отцах?
— Я говорю о человеке, который знает, почему два младенца должны были вырасти порознь.
Посланник повернулся к выходу, но у самых дверей остановился и добавил:
— И ещё одно. Северий просил предупредить вас: не берите с собой войско. Завтра вам придётся встретиться не с врагами, а с правдой, которую слишком долго охраняли мечами.
Когда дверь за ним закрылась, никто не заговорил. Парис и Дорий стояли рядом, но каждый думал о своём. Один вспоминал женщину, которая воспитала его и называла сыном, другой — мать, которую почти не знал, но чьё письмо теперь хранил у сердца.
Лаомедонт смотрел на две бронзовые пластины и понимал, что настал момент, которого он боялся с той самой ночи кораблекрушения. Возможно, завтра он увидит человека, чьё имя должно было навсегда остаться забытым. А возможно, узнает, что за все эти годы они ошибались не только в судьбе второго ребёнка, но и в том, кому на самом деле принадлежало право говорить от имени древнего троянского рода.
Приам подошёл к сыновьям.
— Вы не обязаны идти туда, если не хотите.
Парис посмотрел на Дория.
— Мы пойдём.
Дорий молча кивнул.
— Тогда вы отправитесь вместе, — сказал Приам. — И запомните: никто не вправе заставить вас стать врагами только потому, что когда-то так было записано на старом пергаменте.
В ту ночь оба молодых человека долго не могли уснуть. За стенами дворца шумело море, и его далёкий гул напоминал о корабле, который много лет назад унёс из Трои тайну двух младенцев. На рассвете им предстояло узнать, почему их жизни были разделены, кто стоял за этим решением и какую цену придётся заплатить за правду. Но ещё никто из них не знал, что встреча у морских ворот станет началом события, после которого прежняя Троя уже никогда не будет прежней.
Глава двадцать первая. Человек с двумя именами
Рассвет над Троей выдался пасмурным. Низкие облака медленно двигались со стороны моря, закрывая вершины холмов, а холодный ветер гнал по улицам пыль и опавшие листья. Город ещё не проснулся окончательно, когда Парис и Дорий вышли из дворца. Они не взяли с собой вооружённого сопровождения, как просил посланник, но Гектор всё-таки настоял, чтобы неподалёку от морских ворот находились несколько надёжных воинов. Он не собирался нарушать обещание, данное брату, однако и оставлять его без защиты не желал.
— Ты уверен, что нам следует идти вдвоём? — спросил Дорий, когда они спускались по узкой дороге к пристани.
— Нет, — ответил Парис. — Но, кажется, мы уже достаточно долго позволяли другим решать, что нам следует делать.
— А если там окажется ловушка?
— Тогда хотя бы будем знать, что нас обоих пытались обмануть.
Дорий усмехнулся.
— Ты странный человек, Парис. Я ещё не решил, доверять ли тебе, а ты уже говоришь так, будто мы знакомы всю жизнь.
— Возможно, потому что нас всю жизнь связывали обстоятельства, о которых мы ничего не знали.
Они замолчали. Впереди показались морские ворота, возле которых обычно разгружали небольшие торговые суда. Сейчас пристань была почти пустой. Несколько рыбаков чинили сети, а старый лодочник вытаскивал на берег перевёрнутую лодку.
У каменной стены стоял человек в тёмном плаще. Он не скрывал лица, но его внешность трудно было запомнить: седые волосы, глубокие морщины, спокойный взгляд. Рядом с ним находился Северий.
Парис узнал его по описанию, которое слышал во дворце. Дорий тоже понял, кто перед ним, хотя прежде видел его лишь однажды, мельком.
— Вы пришли, — произнёс Северий.
— Мы хотим знать, зачем ты нас позвал, — ответил Парис.
Северий посмотрел на обоих молодых людей.
— Потому что настало время вернуть вам то, что было отнято ещё до вашего рождения.
Старик в тёмном плаще сделал несколько шагов вперёд.
— А я пришёл потому, что больше не могу позволить другим говорить за меня.
Он снял с шеи небольшой кожаный мешочек и достал оттуда бронзовую застёжку с изображением орла. Парис сразу заметил, что она похожа на одну из тех, которые хранились в царской сокровищнице.
— Кто ты? — спросил Дорий.
— Меня зовут Артемон. Когда-то я служил твоему деду, прежнему царю Трои. Позднее был одним из хранителей древнего совета. Но самое важное для вас другое: я был свидетелем событий, которые привели к исчезновению двух младенцев.
Парис внимательно посмотрел на старика.
— Ты знаешь, кто был моим отцом?
— Да. И знаю, почему тебя назвали Парисом, хотя при рождении у тебя было другое имя.
Лицо молодого царевича изменилось.
— Какое?
Артемон помолчал.
— Лаомедонт назвал тебя Александром. Это имя означало для него надежду на то, что сын однажды сможет защитить свой народ. Но после кораблекрушения, когда тебя доставили в Трою, Приам решил дать тебе другое имя, чтобы скрыть происхождение.
Парис медленно перевёл взгляд на Северия.
— Ты знал об этом?
— Знал.
— И молчал?
— Да.
— Значит, все эти годы ты позволял мне жить среди людей, не зная собственного имени.
Северий выдержал его взгляд.
— Я позволил тебе вырасти. Иногда это было единственное, что я мог сделать.
Парис отвернулся. Ему было трудно принять, что даже имя, которым его называли с детства, оказалось частью чужого решения. Однако он понимал, что не может обвинить человека, не зная всей истории.
Дорий всё это время молчал. Наконец он спросил:
— А я? Кто был моим отцом?
Артемон повернулся к нему.
— Твой отец был человеком, который однажды спас Трою от большой беды, но затем сам стал причиной многих несчастий. Его звали Эвримедонт.
Дорий нахмурился.
— Я никогда не слышал этого имени.
— Потому что его вычеркнули из официальных летописей. Он был младшим братом прежнего царя и обладал правом претендовать на особое место в совете. Но он отказался от власти ради женщины, которую любил.
— Клеомены?
— Да.
Дорий почувствовал, как у него пересохло во рту.
— Значит, мой отец был братом отца Лаомедонта?
— Не совсем. Он был двоюродным братом прежнего царя, но по крови принадлежал к той же древней ветви. Его влияние было велико, и некоторые хранители считали, что именно он должен стать следующим правителем после смерти старого царя.
Парис посмотрел на Дория.
— Тогда получается, что мы оба связаны с царским домом.
— Именно поэтому вас и разделили, — сказал Артемон. — Совет боялся, что объединение двух ветвей даст вам слишком много власти. Но он также опасался, что если вы будете знать друг о друге, то сможете разрушить его влияние.
— А где мой отец? — спросил Дорий.
Старик опустил глаза.
— Я не знаю, жив ли он. Последний раз я видел Эвримедонта в ночь кораблекрушения. Он пытался помочь Лаомедонту спасти детей. Когда корабль раскололся, мы потеряли друг друга. Позднее мне сообщили, что он погиб, но тела никто не нашёл.
Дорий отвернулся к морю. Он столько лет жил с мыслью, что его отец — Агенор, человек, которого боялся и одновременно хотел понять. Теперь ему говорили о другом мужчине, которого он никогда не видел, и о целой истории, в которой его собственная жизнь была лишь одной из многих чужих забот.
— Агенор знал? — спросил он.
— Он знал, что ты не его сын по крови, — ответил Северий. — Но он не знал всего о твоём происхождении. Клеомена доверила тебя его семье после того, как сама была вынуждена скрыться. Эрифила согласилась растить тебя как собственного ребёнка. Агенор принял это решение, потому что любил её и хотел сохранить семью. Но со временем страх перед советом превратил его в человека, которого ты теперь знаешь.
Дорий с трудом произнёс:
— Значит, моя мать и Агенор всё-таки любили меня?
— Эрифила любила тебя как сына, — ответил Северий. — Агенор тоже любил, хотя его любовь оказалась слабее его страха.
Дорий опустил голову. Впервые за много лет он почувствовал не гнев, а печаль по людям, которых уже не мог спросить ни о чём.
Когда Парис и Дорий вернулись во дворец вместе с Артемоном и Северием, Приам уже ожидал их в малом зале. Рядом находились Лаомедонт, Гектор, Гекуба и Иларион. Последний сразу узнал старика и медленно поднялся со своего места.
— Артемон, — произнёс он. — Я думал, что ты умер.
— Многие думали так. Это оказалось полезным.
— Ты знаешь, что произошло после кораблекрушения?
— Знаю достаточно, чтобы понять: мы совершили много ошибок.
Приам смотрел на него с нескрываемым волнением.
— Ты был другом моего отца. Почему же не пришёл ко мне раньше?
— Потому что тогда ты был молодым царём, который только что потерял старшего брата и пытался удержать государство от распада. Я боялся, что правда о двух младенцах приведёт к борьбе между знатными семьями. Позднее я понял, что моё молчание только продлило эту борьбу.
— Ты не имел права решать за меня, — сказал Приам.
— Возможно. Но тогда я считал, что выполняю последнюю волю твоего отца.
Лаомедонт внимательно посмотрел на старика.
— Что именно поручил тебе наш отец?
Артемон достал из мешочка небольшую пластинку, на которой был изображён лев, держащий в лапах ветвь оливы.
— Он просил сохранить обе линии царского рода. Не допустить, чтобы одна уничтожила другую. И прежде всего — не позволить никому превратить детей в оружие против собственной семьи.
— А кто нарушил эту волю? — спросил Гектор.
— Многие. Но первым был человек, которого вы считали мудрейшим среди хранителей.
Иларион нахмурился.
— Ты говоришь о верховном жреце?
Артемон кивнул.
— Его звали Меланф. Он умер много лет назад, но перед смертью успел передать свои полномочия другим людям. Они сохранили братство и продолжили действовать от его имени. Агенор был лишь одним из тех, кого они использовали.
— Значит, за Агенором стоял кто-то другой, — сказал Парис.
— Да. Но не думай, что все участники братства были злодеями. Среди них были люди, искренне верившие, что только они способны сохранить Трою. Они боялись слабого правителя, боялись междоусобицы, боялись чужеземного влияния. Постепенно страх стал для них оправданием любых поступков.
Гекуба впервые вмешалась в разговор:
— И ради этого страха вы позволили женщинам терять детей, а детям расти без матерей и отцов?
Артемон склонил голову.
— Я не прошу прощения. Я лишь пытаюсь объяснить, как мы дошли до этого.
Гекуба посмотрела на Париса.
— Объяснения не вернут прожитых лет.
Парис подошёл к ней и осторожно коснулся её руки.
— Но они могут помочь нам не повторить прежних ошибок.
После разговора Приам приказал оставить Артемона во дворце, предоставив ему свободу передвижения, но под наблюдением стражи. Он хотел услышать от него всё, что тот знал о древнем братстве и его нынешних участниках.
Дорий попросил разрешения встретиться с Агенором, если того удастся найти.
— Я не знаю, смогу ли простить его, — сказал он Приаму. — Но хочу услышать от него самого, почему он скрывал моё происхождение.
— Мы постараемся найти его, — ответил царь.
— И ещё я хочу посетить могилу Эрифилы.
Гекуба подошла к нему.
— Я распоряжусь, чтобы тебе приготовили всё необходимое. Ты не должен идти туда один, если не желаешь.
Дорий посмотрел на неё с благодарностью. Он ожидал холодного приёма, подозрений, расспросов о его праве находиться во дворце. Но вместо этого увидел женщину, которая понимала его боль, потому что сама когда-то боялась потерять ребёнка.
Парис тем временем вышел в сад. Гектор нашёл его возле фонтана.
— Теперь ты знаешь своё настоящее имя, — сказал старший брат.
— Александр, — произнёс Парис, словно пробуя непривычное звучание. — Странно. Всю жизнь я был Парисом, а теперь мне предлагают считать, что настоящее имя принадлежит человеку, которого я никогда не знал.
— Ты можешь оставить оба имени.
— Думаешь?
— Почему нет? Александр — имя, которое дал тебе отец. Парис — имя, под которым тебя вырастили и полюбили. Одно не отменяет другого.
Парис задумался.
— А если однажды люди потребуют, чтобы я выбрал между ними?
Гектор ответил не сразу.
— Тогда выбирай не имя. Выбирай поступок, за который тебе не будет стыдно.
Они некоторое время стояли молча. В саду работали слуги, у стены играли дети, а из дворцовой кухни доносился запах свежего хлеба. Всё казалось удивительно обыденным, и именно эта обыденность помогала не забывать, ради чего вообще стоило бороться за Трою.
К вечеру Северий попросил разрешения поговорить с Парисом наедине. Они встретились в небольшом дворцовом саду, где рос старый гранат, посаженный ещё при прежнем царе.
— Я должен тебе кое-что рассказать, — начал Северий.
— Я уже понял, что ты много лет скрывал от меня правду.
— Это не единственная моя вина.
Он рассказал, что после кораблекрушения долго искал обоих детей. Одного удалось доставить в Трою, другого — передать семье, связанной с Клеоменой. Но в пути на них напали люди, служившие тайному братству. Тогда Северий решил разделить сведения о младенцах, чтобы никто не смог найти обоих одновременно.
— А Ликон? — спросил Парис.
— Ликон был одним из тех, кому я доверял. Он помогал охранять второго ребёнка, но не знал всех обстоятельств. Он обещал Клеомене, что её сын никогда не станет участником борьбы за престол.
— И теперь нарушил обещание?
— Нет. Он просто понял, что больше не может защищать человека, скрывая от него самого себя.
Парис посмотрел на закатное небо.
— А ты чего хочешь теперь, Северий? Чтобы мы с Дорием объединились и заняли места, которые когда-то принадлежали нашим предкам?
Северий покачал головой.
— Я хочу, чтобы вы сами решили, что делать со своей жизнью. Но есть одна опасность, о которой вы пока не знаете. Люди, которые ищут вас, не намерены мириться с тем, что вы встретились.
— Они могут напасть на Трою?
— Они уже готовятся. И не только они. Агамемнон собирает ахейских царей, а Менелай пытается удержать его от поспешных действий. Скоро личная история Елены и Париса станет поводом для большой войны. Те, кто много лет манипулировал судьбами людей внутри Трои, могут попытаться использовать эту войну для окончательного уничтожения царского дома.
Парис долго смотрел на него.
— Значит, мы только начинаем понимать, что происходит.
— Да. И, возможно, самое трудное ещё впереди.
В тот вечер Парис впервые рассказал Дорию о своём путешествии в Спарту, о встрече с Еленой и о том, как легко человеческое чувство может превратиться в политическое обвинение. Дорий слушал внимательно и не осуждал его. Он сам слишком хорошо знал, как чужие решения способны изменить жизнь человека ещё до того, как тот успеет сделать собственный выбор.
А далеко от Трои, в лагере возле побережья, Агамемнон получил короткое сообщение от неизвестного гонца. На небольшой восковой табличке было всего несколько строк:
«Два наследника встретились. Артемон вернулся. Северий раскрыл часть тайны. Если ничего не предпринять, братство потеряет власть над Троей».
Агамемнон прочитал сообщение и передал его своему доверенному военачальнику.
— Значит, пора действовать, — сказал он. — Подготовьте корабли. Я хочу, чтобы к следующему полнолунию наши войска были готовы к отплытию.
Он подошёл к карте и положил палец на побережье Троады.
— Если Троя сама не откроет нам ворота, мы найдём способ заставить её это сделать.
За окном темнело море. На горизонте ещё сохранялась тонкая полоса багрового света, и никто из находившихся в лагере не мог знать, что именно с этого вечера мирная жизнь двух великих царств начала стремительно приближаться к последнему закату.
Глава двадцать вторая. Когда море становится врагом
В последующие дни Троя жила в тревожном ожидании. Слухи о возвращении Лаомедонта, появлении Артемона и встрече двух наследников постепенно распространились за пределы дворца. Сначала о них говорили только приближённые царя, затем ;;; дошёл до ремесленных кварталов, торговых площадей и рыбацких поселений. Люди не знали подробностей, но чувствовали, что в городе происходит нечто необычное.
На рынке спорили о том, кому теперь принадлежит право наследовать престол. Одни утверждали, что Парис, как сын старшего царевича, должен занять место отца. Другие считали, что Приам, столько лет управлявший государством, не обязан уступать власть только потому, что вернулся его старший брат. Третьи вообще не желали обсуждать царские дела, опасаясь, что подобные разговоры могут навлечь беду на их семьи.
Старый гончар по имени Деметрий, торговавший возле восточных ворот, однажды сказал соседу:
— Пусть царские родственники сами разбираются, кто из них старше и кому принадлежит корона. Мне бы хотелось только одного: чтобы мои сыновья вернулись из мастерской вечером живыми, а дочь могла спокойно выйти замуж, не опасаясь, что завтра её дом сожгут чужие воины.
Эти слова услышала Мирина, юная помощница архивариуса Илариона. Она пришла на рынок за чернилами и восковыми табличками, но задержалась, наблюдая за людьми. В последние дни она часто вспоминала слова своего наставника о том, что настоящий город состоит не из дворцов и стен, а из тех, кто просыпается утром, работает, любит, растит детей и надеется на завтрашний день.
Вернувшись во дворец, Мирина рассказала Илариону о разговорах на рынке.
— Значит, люди уже чувствуют опасность, — сказал старик.
— Они боятся войны.
— Люди всегда боятся того, чего не могут остановить.
— А мы можем её остановить?
Иларион снял очки и посмотрел на девушку.
— Иногда достаточно одного разумного решения, чтобы избежать большой беды. Но гораздо чаще для этого требуется мужество многих людей.
Приам созвал совет. На этот раз присутствовали не только члены царской семьи, но и представители торговых домов, военачальники, старейшины городских общин и главы нескольких союзных поселений.
— Я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать наследование престола, — начал царь. — Вопрос о будущем Трои не должен решаться тайными соглашениями. Мы обязаны знать, что происходит за пределами наших стен.
Гектор развернул карту побережья.
— Наши разведчики обнаружили несколько кораблей у островов к югу от Троады. Они не заходят в гавани, но регулярно меняют положение. По нашим сведениям, на борту находятся вооружённые люди.
— Ахейцы? — спросил один из старейшин.
— Пока неизвестно. Их суда не несут узнаваемых знаков Микен или Спарты.
— Тогда почему мы считаем их угрозой? — возразил представитель торговцев.
— Потому что они дважды пытались высадить людей на нашем побережье, — ответил Гектор. — В одном случае наши дозорные обнаружили их раньше, в другом неизвестные успели проникнуть в рыбацкое поселение.
— Может быть, это пираты?
— Возможно. Но пираты обычно ищут добычу, а эти люди задавали вопросы о дворце, архиве и наследниках.
Приам поднял руку, призывая присутствующих к тишине.
— Я не намерен начинать войну из-за подозрений. Но и позволить неизвестным людям свободно проникать в наши земли не могу. Поэтому мы усилим охрану побережья и проверку прибывающих судов. Торговля продолжится, городские ворота останутся открытыми, но военные посты будут усилены.
Один из старейшин поднялся.
— Государь, народ должен знать, что происходит с царским домом. Слухи уже распространяются, и если мы не объясним людям правду, её место займут выдумки.
Приам посмотрел на Лаомедонта.
— Думаю, пришло время сказать им хотя бы часть правды.
Старший брат поднялся со своего места.
— Я не вернулся, чтобы отнимать у Приама власть. Он управлял Троей многие годы, защищал её и сохранил после того, как я исчез. Я вернулся как член нашей семьи, как отец Париса и как человек, который хочет увидеть, что его город продолжает жить. Между мной и братом нет борьбы за престол.
Зал постепенно успокоился.
— Что касается моего сына, — продолжил Лаомедонт, — его происхождение больше не должно быть предметом тайных разговоров. Он мой сын, но он также сын той женщины, которая растила его во дворце. Я не собираюсь отнимать у него прошлое ради восстановления своего.
Гекуба едва заметно улыбнулась.
Парис поднялся следом.
— Я не собираюсь требовать от Трои корону только потому, что узнал имя своего отца. Я люблю этот город и не хочу, чтобы его жители страдали из-за споров о моём происхождении. Если однажды мне придётся принять ответственность за его судьбу, я сделаю это ради людей, а не ради титула.
Гектор посмотрел на брата. Он знал, что эти слова дались Парису нелегко.
Дорий тоже поднялся.
— Я не прошу признать меня наследником. Я ещё не знаю, кем был мой отец и что он совершил. Но хочу, чтобы меня перестали использовать в чужих замыслах. Я не стану ни орудием Агенора, ни орудием древнего совета.
Его слова вызвали заметное волнение среди присутствующих. Некоторые старейшины переглянулись, но никто не возразил.
Впервые за долгие годы два человека, которых тайное братство собиралось противопоставить друг другу, выступили рядом и заявили о собственном праве решать свою судьбу.
В тот же день Елена получила приглашение на прогулку от Менелая. Она не любила такие приглашения, особенно когда муж заранее выбирал время и место, не спрашивая её мнения. Однако на этот раз она решила согласиться.
Они встретились в саду возле небольшого пруда. Менелай выглядел усталым. Последние дни он почти не спал, постоянно принимал посланников и обсуждал с военачальниками положение на море.
— Ты хотел поговорить со мной? — спросила Елена.
— Да. Агамемнон считает, что ты знаешь человека по имени Северий.
Елена остановилась.
— Кто рассказал ему обо мне?
— Не знаю. Но он уверен, что между вами существует какая-то связь.
— Возможно, он знает больше, чем говорит.
Менелай внимательно посмотрел на неё.
— Ты встречалась с Севериями раньше?
— Я встречалась с человеком, который спас мне жизнь. Он не назвал своего настоящего имени. Тогда я была совсем молодой и не понимала, почему он так настойчиво просил меня никому не рассказывать о нашей встрече.
— Когда это произошло?
— До нашего брака. Я возвращалась из храма, когда на дороге появились вооружённые люди. Они хотели увезти меня. Один из них схватил меня за руку, но незнакомец вмешался и помог мне скрыться. Он был ранен, однако отказался принять помощь и исчез до того, как прибыли мои сопровождающие.
— И ты никогда не рассказывала мне об этом?
Елена посмотрела на мужа.
— Я пыталась. Но ты тогда был занят подготовкой к нашей свадьбе и почти не слушал. А позднее мне показалось, что эта история не имеет значения.
Менелай опустил голову.
— Возможно, я действительно не умел слушать.
— Менелай, я не хочу обвинять тебя во всём. Но я должна знать, почему вокруг моей жизни столько людей, которые будто бы заранее знали, что однажды я стану причиной чужой войны.
— Ты не причина войны, Елена.
— Тогда почему Агамемнон говорит обо мне так, словно я уже принадлежу его планам?
Менелай не ответил. Он понимал, что брат давно перестал воспринимать её как самостоятельного человека. Для Агамемнона Елена была не столько женщиной, сколько символом, вокруг которого можно объединить ахейских царей.
— Я не позволю ему распоряжаться тобой, — наконец произнёс Менелай.
Елена посмотрела на него с осторожной надеждой.
— Тогда начни с того, чтобы не позволять ему распоряжаться тобой.
На морском побережье тем временем произошла встреча, которой Северий опасался больше всего. Человек в тёмном плаще прибыл в небольшой рыбацкий дом, расположенный за пределами основных поселений. Его встретил Агенор.
Бывший советник выглядел постаревшим. Лицо осунулось, глаза были воспалены от бессонницы, а на руках виднелись следы недавней драки.
— Ты опоздал, — сказал Агенор.
— Я не обязан приходить по твоему приказу.
— Но ты пришёл.
Незнакомец снял плащ и положил его на скамью. Это был мужчина лет шестидесяти, с аккуратно подстриженными волосами и холодным, почти неподвижным взглядом.
— Ты потерял контроль над Дорием, — произнёс он.
Агенор резко поднялся.
— Он мой сын.
— Нет. Ты сам знаешь, что это не так.
— Я растил его!
— И потому считаешь, что имеешь право распоряжаться его жизнью?
Агенор сжал кулаки.
— Я хотел защитить его.
— Ты хотел защитить себя. Это разные вещи.
Агенор отвернулся к окну.
— Что теперь будет?
— Теперь придётся исправить положение.
— Ты не тронешь Дория.
Незнакомец усмехнулся.
— Ты всё ещё думаешь, что можешь ставить условия?
— Если с ним что-нибудь случится, я расскажу Приаму всё, что знаю о братстве.
На лице мужчины впервые появилось выражение настоящего раздражения.
— Ты не понимаешь, с кем разговариваешь.
— Возможно. Но я достаточно хорошо знаю, что ты боишься огласки.
Незнакомец подошёл к столу и достал из-под плаща небольшой свиток.
— Завтра ночью в Трое должен произойти пожар. Он уничтожит часть архивов, а вместе с ними — документы, которые могут привести к настоящим руководителям братства. После этого люди поверят, что нападение совершили сторонники Агамемнона. Между Троей и ахейцами начнётся открытый конфликт, и все прежние подозрения исчезнут.
Агенор побледнел.
— Ты собираешься сжечь архив?
— Не весь. Только те помещения, где хранятся старые документы о престолонаследии.
— Там работают люди.
— Их выведут заранее.
— А если кто-то не успеет?
Незнакомец посмотрел на него почти с любопытством.
— Ты снова вспоминаешь о людях, которых когда-то сам подвергал опасности?
Агенор опустил глаза. Он понимал, что оказался перед человеком, для которого человеческая жизнь давно превратилась в расходный материал.
— Я не буду участвовать в этом.
— Ты уже участвуешь. И слишком поздно решил выйти из игры.
Вечером Иларион получил от Мирины записку. Девушка сообщала, что заметила незнакомого человека возле архивного крыла. Он несколько раз подходил к дверям, внимательно осматривал замки и разговаривал с одним из дворцовых слуг.
Архивариус немедленно направился в хранилище. Он проверил двери, осмотрел окна и убедился, что старые свитки находятся на своих местах. Затем приказал перенести наиболее важные документы в нижнее помещение, где когда-то хранили царские печати.
Когда он закончил, в коридоре появился Лаомедонт.
— Что случилось?
— Кто-то готовится проникнуть в архив.
— Ты знаешь кто?
— Пока нет. Но я начинаю думать, что им нужны не только документы о двух наследниках.
— Что ещё?
Иларион достал копию старого договора.
— Здесь упоминается соглашение между троянскими родами и представителями нескольких островных царств. Если оно подлинное, значит, древнее братство имело влияние далеко за пределами Трои.
Лаомедонт внимательно прочитал документ.
— Эти имена мне знакомы. Некоторые из них принадлежали людям, которые участвовали в переговорах с ахейцами ещё до моего исчезновения.
— Тогда ты понимаешь, что происходит?
— Боюсь, что да. Кто-то пытается превратить внутренний конфликт Трои в повод для внешней войны.
В этот момент послышались быстрые шаги. В архив вошёл стражник.
— Государь! На западной стене замечены неизвестные люди. Они пытаются проникнуть в город со стороны старого водопровода.
Лаомедонт немедленно направился к выходу.
— Подними охрану. Гектор должен узнать об этом прежде, чем они доберутся до дворца.
Иларион остался возле стола. Он посмотрел на документы, затем на дверь, за которой исчез старший царевич. Впервые за много лет ему стало ясно, что главная опасность исходит не от тех, кто хочет занять троянский престол. Настоящая угроза заключалась в людях, которые стремились уничтожить саму возможность свободного выбора.
Ночью Гектор собрал небольшой отряд и направился к западной стене. Парис настоял на том, чтобы отправиться вместе с ним, хотя брат был против.
— Ты обещал отцу оставаться во дворце, — напомнил Гектор.
— Я обещал не подвергать себя бессмысленной опасности. Но если неизвестные уже проникли в город, сидеть за стенами дворца бессмысленно.
— Ты всегда находишь убедительные объяснения собственному непослушанию.
— А ты всегда находишь причины быть недовольным.
Гектор не удержался от улыбки.
— Хорошо. Но держись рядом со мной.
У старого водопровода они обнаружили следы взлома. Каменная плита была сдвинута, а возле входа лежал небольшой мешок с инструментами. Один из воинов поднял его и обнаружил внутри несколько факелов, смолу и куски сухой ткани.
— Это не разведчики, — сказал Гектор. — Они пришли поджечь что-то.
Парис осмотрел землю и заметил следы, ведущие к архивному крылу.
— Иларион!
Они поспешили обратно во дворец. Но, когда достигли архивных помещений, из-под двери уже тянулся тонкий дым.
Гектор приказал стражникам выбить дверь. Внутри никого не оказалось, однако один из шкафов горел, а на полу лежала опрокинутая масляная лампа. Парис бросился к ближайшему окну и увидел человека, перелезающего через стену.
— Там! — крикнул он.
Гектор и двое воинов бросились следом. Незнакомец успел добраться до внутреннего двора, но поскользнулся на мокрых камнях. Его схватили прежде, чем он успел вытащить спрятанный кинжал.
Когда его привели обратно, Парис узнал на его руке знак раскрытого крыла.
— Кто тебя послал? — спросил Гектор.
Человек молчал.
— Ты собирался уничтожить архив, — сказал Парис. — Значит, боялся того, что там хранится.
Незнакомец поднял голову и неожиданно рассмеялся.
— Вы всё ещё думаете, что сможете спасти свои свитки? Завтра их не будет. А послезавтра ваши стены будут окружены кораблями.
Гектор шагнул ближе.
— Кто готовит нападение?
Но пленник только повторил:
— Море уже стало врагом Трои.
Иларион подошёл к нему и внимательно посмотрел на знак на его руке.
— Это не знак обычного хранителя, — произнёс он. — Здесь есть дополнительная отметина. Она принадлежала людям, которые служили лично Артемону.
Все повернулись к старику, стоявшему у входа в архив.
Артемон побледнел.
— Этого не может быть, — сказал он.
— Ты узнаёшь его? — спросил Приам, появившийся вслед за стражниками.
Артемон медленно подошёл к пленнику.
— Я знаю этот знак. Но не понимаю, почему он появился здесь.
— Объясни, — потребовал царь.
Старик долго молчал, затем произнёс:
— Потому что когда-то я сам создал этот отряд. Я поручил этим людям защищать царский дом от тех, кто мог использовать тайны наследования против Трои. Но после моего исчезновения кто-то изменил их клятву. Они больше не защищают город. Они защищают тех, кто хочет им управлять.
Приам посмотрел на Артемона с холодным разочарованием.
— Значит, ты вернулся не только с правдой о прошлом, но и с угрозой, которую сам когда-то создал.
Артемон опустил голову.
— Да, государь. И если я не исправлю эту ошибку, то не заслуживаю права оставаться в вашем городе.
Приам повернулся к Гектору.
— Усиль охрану дворца и архива. Найди всех, кто связан с этим отрядом. А Парису и Дорию передай, чтобы они не покидали город без моего разрешения.
Но было уже поздно. Пока во дворце задерживали поджигателя, далеко за морем несколько больших кораблей снялись с якорей и направились к троянскому побережью. На их палубах стояли вооружённые люди, а на главном судне развевалось полотнище с изображением золотого льва.
Впереди находился человек, который много лет назад обещал вернуть Трое её прежнюю славу, а теперь собирался войти в город силой.
И когда первые огни кораблей показались на ночном горизонте, никто в Трое ещё не знал, что это было только начало.
Глава двадцать третья. Золотой лев на горизонте
К рассвету корабли приблизились настолько, что с троянских башен уже можно было различить очертания их парусов, высокие носы судов и фигуры людей, стоявших на палубах. Их было больше, чем предполагали ночные дозорные. Одни шли впереди, держась на некотором расстоянии друг от друга, другие двигались следом, образуя подобие широкого полумесяца. На главном корабле, возвышавшемся над остальными, развевалось знамя с золотым львом. Оно было незнакомо троянцам, и именно это настораживало сильнее всего.
Гектор стоял на западной башне рядом с начальником береговой стражи. Он давно привык оценивать опасность не по тому, как громко о ней говорят, а по тому, насколько разумно ведёт себя противник. Эти корабли не спешили. Они не пытались скрыться за утренним туманом и не держались у самой кромки берега. Казалось, их командир намеренно позволял Трое рассмотреть себя.
— Они хотят, чтобы мы увидели их силу, — произнёс начальник стражи.
— Нет, — ответил Гектор. — Они хотят, чтобы мы сами решили, что сопротивление бесполезно. Это разные вещи.
Он приказал передать сигнал на южные укрепления и распорядился поднять дозорные отряды на всех башнях. Затем отправил гонца к Приаму с просьбой немедленно собрать военный совет. Сам же ещё некоторое время не отводил взгляда от главного судна. Золотой лев на его знамени казался знаком, который кто-то намеренно выбрал для Трои. Слишком много в последнее время было разговоров о царской крови, наследниках и древних клятвах, чтобы считать это простым совпадением.
В городе тревожная весть распространялась быстрее, чем распоряжения стражи. Торговцы закрывали лавки, женщины уводили детей с улиц, а у колодцев собирались небольшие группы горожан. Одни уверяли, что ахейцы наконец решились на нападение, другие говорили, будто это всего лишь посольство, прибывшее потребовать объяснений. Но когда люди видели вооружённых воинов, направлявшихся к воротам, разговоры сами собой стихали.
Парис встретил Дория возле внутреннего двора дворца. Тот уже знал о кораблях и держал в руках небольшой бронзовый медальон, который получил от Артемона. На его поверхности были изображены два льва, обращённые друг к другу.
— Ты опять рассматриваешь его? — спросил Парис.
— Пытаюсь понять, почему люди, которые так долго говорили о нашей крови, никогда не спрашивали, какими людьми мы станем.
Парис внимательно посмотрел на него.
— Возможно, потому, что им было важно не то, какими мы станем, а то, кому будем подчиняться.
Дорий спрятал медальон.
— А если они до сих пор считают, что мы им что-то должны?
— Тогда им придётся услышать наш ответ.
В голосе Париса не было прежней беспечности. За последние дни он слишком многое узнал о собственном происхождении, о людях, которые распоряжались его судьбой, и о тех, кто пытался превратить его жизнь в средство достижения своих целей. Но сейчас он думал не о наследстве и не о троне. За стенами дворца находился город, в котором он вырос, где его знали как сына Приама и брата Гектора. Именно этот город он собирался защищать.
В тронном зале уже собрались Приам, Лаомедонт, Гектор, Иларион и Артемон. Гекуба настояла на том, чтобы присутствовать при обсуждении, хотя Приам поначалу возражал. Она не собиралась оставаться в покоях, пока решалась судьба её семьи.
— Мы должны знать, кто идёт к нашим берегам, — сказал Приам. — И прежде чем принимать решение, необходимо выяснить, имеют ли эти люди отношение к ахейскому союзу.
— Их знамя не принадлежит ни одному из известных мне царских домов, — заметил Лаомедонт. — Но изображение льва не случайно. Когда-то такой знак использовали некоторые прибрежные владетели, заключавшие договоры с нашим прежним царём.
Иларион поднял голову.
— В старых записях действительно встречается упоминание золотого льва. Однако там говорится не о царском гербе, а о знаке морского союза, который существовал задолго до моего рождения.
— И кто входил в этот союз? — спросил Гектор.
— Несколько правителей, торговые дома и люди, владевшие собственными кораблями. Их объединяли не родство и не общая земля, а договоры о взаимной защите. Позднее союз распался, по крайней мере официально.
Артемон, до этого молчавший, подошёл к столу и положил рядом с медальоном бронзовую застёжку с изображением орла.
— Я видел этот знак прежде, — сказал он. — Не на кораблях, а в доме одного человека, который много лет назад пытался заключить с Троей особое соглашение. Он предлагал Приаму помощь в обмен на право влиять на наследование престола.
Приам нахмурился.
— Я отказался от его предложения.
— Именно поэтому он не забыл Трою, — ответил Артемон.
— Ты знаешь его имя? — спросил Лаомедонт.
Старый хранитель помедлил.
— Я знаю имя человека, который представлял его интересы. Но не уверен, что он был настоящим хозяином этого союза.
В этот момент вошёл Парис, за ним — Дорий. Приам коротко изложил им содержание разговора. Парис выслушал и спросил:
— Если этот человек хочет влиять на наш престол, почему он не пришёл с посольством?
— Потому что посольство предполагает переговоры между равными, — ответил Гектор. — А он, вероятно, хочет, чтобы мы сначала почувствовали себя побеждёнными.
Приам посмотрел на сыновей.
— Я не позволю никому использовать вас против друг друга. Ни ахейцам, ни тем, кто называет себя хранителями нашего прошлого. Если эти корабли пришли за вами, они должны понять, что вы не разделены.
— Мы и не разделены, отец, — сказал Парис.
Дорий ничего не добавил, но его молчание было красноречивее любых слов. Он положил ладонь на плечо Париса, и в этом простом жесте было больше доверия, чем во всех старых клятвах, записанных на бронзовых пластинах.
На берегу тем временем происходило нечто неожиданное. Один из передовых кораблей отделился от строя и направился к небольшой бухте к югу от города. Там не было удобной гавани, но имелась старая пристань, которой пользовались рыбаки. Гектор, получив сообщение, немедленно отправил туда отряд. Парис вызвался сопровождать его, а Дорий попросил разрешения идти вместе с ними.
— Ты не обязан доказывать свою храбрость, — сказал Гектор.
— Я и не собираюсь ничего доказывать. Но если эти люди знают моё имя, я хочу услышать, что им от меня нужно.
Гектор посмотрел на него и кивнул.
Когда троянцы достигли бухты, корабль уже бросил якорь. На воду спустили небольшую лодку, в которой находились четверо мужчин. Они несли белое полотнище и не держали оружия на виду. Однако Гектор заметил, что двое из них двигались слишком уверенно для обычных посланников.
Лодка причалила. Из неё первым вышел высокий мужчина с коротко подстриженными седыми волосами. Его лицо было обветрено морскими ветрами, а на правой руке виднелся широкий шрам. Он осмотрел троянцев и задержал взгляд на Парисе.
— Я прибыл не для того, чтобы начинать сражение, — произнёс он. — Мне нужна встреча с царём Приамом.
— Назови своё имя, — потребовал Гектор.
— Меня зовут Филократ. Я представляю людей, которые считают, что Троя забыла о старом договоре.
— У Трои много договоров, — ответил Гектор. — Не все из них заслуживают того, чтобы их вспоминали.
Филократ едва заметно улыбнулся.
— Тогда, возможно, тебе стоит спросить у своего отца, почему он так долго молчал о золотом льве.
Парис сделал шаг вперёд.
— Ты прибыл с войском к нашим берегам, а теперь говоришь о договоре. Объясни, чего вы хотите.
Филократ посмотрел на него уже без улыбки.
— Мы хотим, чтобы два наследника перестали считать себя свободными от обязательств, которые были приняты до их рождения.
— Эти обязательства принимали не мы, — ответил Дорий.
— Но последствия касаются именно вас.
— Тогда говори прямо, — вмешался Гектор. — Что вам нужно?
Филократ не спешил отвечать. Он посмотрел на море, где за передовым кораблём продолжали подходить остальные суда.
— Я привёз приглашение. На главном корабле находится человек, который знает, кем был ваш настоящий покровитель и почему два младенца должны были вырасти порознь. Он желает поговорить с Парисом и Дорием без свидетелей.
— Этого не будет, — твёрдо сказал Гектор.
— Вы даже не знаете, кто он.
— Мне достаточно того, что он требует от нас тайной встречи, прибыв к нашим стенам с вооружённым флотом.
Филократ слегка склонил голову, словно ожидал именно такого ответа.
— Тогда передайте царю Приаму, что у него осталось мало времени. До захода солнца он должен решить, готов ли принять гостя. Если нет, завтра мы начнём высадку.
— Ты угрожаешь Трое на её собственной земле? — спросил Парис.
— Я передаю чужие слова. Не путай посланника с тем, кто отдаёт приказы.
Гектор приказал пропустить лодку обратно, но самого Филократа задержать до выяснения обстоятельств. Тот не сопротивлялся. Перед тем как его увели, он ещё раз взглянул на Париса и тихо произнёс:
— Ты очень похож на отца. Надеюсь, тебе хватит времени узнать, каким человеком он был на самом деле.
Эти слова не давали Парису покоя даже тогда, когда отряд возвращался к городу. Лаомедонт был жив, находился рядом с ним и уже рассказывал о прошлом, но оставалось слишком много событий, о которых он сам не знал или не хотел говорить. Теперь незнакомец с корабля утверждал, что знает нечто важное об отце Париса, и произнёс это так, словно речь шла не о семейной тайне, а о давнем обязательстве, которое ещё предстояло исполнить.
В Спарте весть о появлении кораблей у троянских берегов достигла Менелая в тот же день. Он получил донесение от посланника, прибывшего из одного из прибрежных городов, и несколько раз перечитал описание знамени с золотым львом. Затем приказал привести Агамемнона.
Старший брат появился не сразу. Он был занят подготовкой войска и явно не желал отвлекаться на сообщения, которые считал второстепенными.
— У Трои новые гости, — сказал Менелай, протягивая ему табличку.
Агамемнон прочитал её и усмехнулся.
— Значит, кто-то решил опередить нас.
— Ты знаешь, кто это?
— Догадываюсь. Есть люди, которые давно мечтают получить доступ к троянским торговым путям и царским сокровищам. Если они сумеют заставить Приама подчиниться, то могут изменить положение всего побережья.
— А если они нападут на город?
— Тогда мы окажемся в выгодном положении. Троя ослабнет, и нам будет легче добиться своего.
Менелай положил руки на стол.
— Ты говоришь так, словно жители Трои уже не люди, а всего лишь препятствие на пути к твоей цели.
— Война редко оставляет возможность выбирать удобные слова.
— Но выбор всё-таки остаётся. Ты собираешься использовать чужое нападение, чтобы начать собственную войну?
Агамемнон посмотрел на брата с холодным раздражением.
— Я собираюсь сделать то, что должен был сделать много лет назад. Троя слишком долго считала себя недосягаемой.
Менелай хотел возразить, но в этот момент дверь открылась, и вошла Елена. Она слышала последние слова и теперь смотрела на Агамемнона с выражением, которое он не сумел истолковать.
— Если ты позволишь другим начать войну за тебя, — сказала она, — однажды они потребуют плату за эту услугу. И тогда ты обнаружишь, что уже не распоряжаешься собственным решением.
Агамемнон поднялся.
— Женщинам лучше не вмешиваться в дела, которых они не понимают.
— Я достаточно хорошо понимаю, что бывает с теми, кого мужчины назначают причиной своих войн.
Менелай отвёл взгляд. Он знал, что спорить с Еленой сейчас бессмысленно, но впервые за долгое время почувствовал, что её слова могут оказаться важнее всех военных расчётов его брата.
Когда Агамемнон вышел, Елена подошла к столу и коснулась таблички с донесением.
— Золотой лев, — тихо произнесла она. — Значит, они всё-таки вернулись.
Менелай внимательно посмотрел на неё.
— Ты знаешь этот знак?
Елена не ответила сразу. Перед её глазами возникло воспоминание о давнем вечере, когда она ещё не была женой Менелая. Тогда, возвращаясь из храма, она оказалась среди людей, которые не должны были знать её имени. Один из них попытался схватить её за руку, но незнакомый мужчина со знаком крыла на застёжке плаща оттолкнул нападавшего и помог ей скрыться. Позднее она узнала, что его звали Северий. Теперь всё, что прежде казалось отдельными событиями, начинало складываться в одну тревожную картину.
— Я знаю человека, который может объяснить этот знак, — наконец сказала она. — Но не уверена, что он захочет говорить.
В Трое тем временем Приам получил сообщение Гектора и приказал привести пленённого посланника во дворец. Филократ вошёл в зал без страха, словно не он находился среди вооружённых стражников, а они пришли к нему просить о встрече. Приам внимательно рассмотрел его лицо.
— Кто послал тебя?
— Человек, чьё имя тебе известно, царь.
— Назови его.
Филократ помолчал, затем произнёс:
— Тот, кому ты отказал много лет назад, когда он просил признать древний договор. Он не забыл твоего отказа и считает, что теперь пришло время восстановить справедливость.
Приам побледнел, но быстро овладел собой.
— Я никому не обязан отдавать свой город за старые обещания, которые не заключал.
— Возможно. Но ты обязан помнить, что не все обещания исчезают вместе с людьми, которые их давали.
Лаомедонт, стоявший рядом с братом, сделал шаг вперёд.
— Ты говоришь о договоре, заключённом до моего исчезновения?
Филократ повернулся к нему, и впервые на его лице появилось неподдельное удивление.
— Значит, слухи правдивы. Старший царевич действительно вернулся.
— Я вернулся, — спокойно ответил Лаомедонт. — И теперь хочу знать, кто решил распоряжаться судьбой моих сыновей.
Посланник опустил глаза, но не от страха. Скорее, он понял, что в Трое теперь собрались люди, чьё существование должно было навсегда остаться тайной.
— Ваши сыновья не единственные, чья судьба была изменена тем договором, — произнёс он. — Есть ещё один человек. Он тоже считает себя обманутым. И именно он находится сейчас на главном корабле.
Приам и Лаомедонт переглянулись. Иларион медленно поднялся со своего места.
— Ты говоришь о третьем наследнике? — спросил архивариус.
Филократ не ответил. Он только посмотрел на старика, и этого оказалось достаточно, чтобы Иларион понял: в старых записях оставалась ещё одна страница, которую они так и не нашли.
За окнами дворца море постепенно темнело. Корабли с золотым львом заняли позиции у побережья, а на главном судне уже зажгли огни. Человек, стоявший у носовой фигуры, смотрел на город, который когда-то считал своим домом. Он держал в руке небольшой перстень с изображением двух львов и долго не решался надеть его на палец. Потом всё же надел и тихо произнёс, обращаясь к далёким троянским стенам:
— Вы думали, что похоронили прошлое. Но прошлое не умирает, пока остаётся хотя бы один человек, который помнит правду.
Глава двадцать четвёртая. Тот, кто пришёл за своим именем
Ночь опустилась на Трою, но город не спал. На башнях горели сторожевые огни, у ворот сменялись караулы, а на улицах то и дело появлялись небольшие отряды воинов. В домах люди старались говорить тише обычного, словно боялись, что тревога, поселившаяся за городскими стенами, может проникнуть внутрь вместе с ночным ветром. Женщины укладывали детей спать, но сами ещё долго сидели возле очагов, прислушиваясь к каждому звуку. Старики вспоминали прежние войны и говорили, что беда редко приходит тогда, когда её ждут: чаще она появляется в тот момент, когда люди начинают верить, будто самое страшное уже позади.
В царском дворце Приам долго не отпускал пленённого посланника. Он хотел услышать от него больше, но Филократ отвечал осторожно, не раскрывая ни имени человека на главном корабле, ни подлинных целей морского союза. Его спокойствие раздражало Гектора.
— Ты пришёл к нашим берегам с угрозами, — сказал он. — Теперь находишься в нашем городе. Неужели ты полагаешь, что можешь продолжать говорить загадками?
— Я не боюсь отвечать на вопросы, царевич. Но не всякий ответ принадлежит мне.
— Тогда зачем тебя прислали?
— Чтобы передать приглашение и убедиться, что оно дошло до нужных людей.
Парис, стоявший возле отца, внимательно наблюдал за посланником. В его поведении не было ни обычной наглости захватчика, ни робости человека, оказавшегося в плену. Филократ словно выполнял давно установленный порядок действий и не сомневался, что события будут развиваться именно так, как задумано его хозяином.
— Ты сказал, что на корабле находится человек, которого мы должны выслушать, — произнёс Парис. — Почему он сам не прибыл в город?
— Потому что его возвращение должно произойти иначе.
— Возвращение? Значит, он уже бывал в Трое?
Филократ посмотрел на него с некоторым удивлением.
— Ты задаёшь правильные вопросы, царевич. Только слишком поздно.
Лаомедонт резко повернулся к посланнику.
— Ты знаешь, кто я такой?
— Знаю, государь.
— Тогда передай своему господину: я не позволю ему использовать моих сыновей для сведения старых счётов. Если он хочет говорить со мной, пусть придёт сам.
Филократ склонил голову.
— Я передам ваши слова.
Когда стража увела его, в зале воцарилось молчание. Приам медленно опустился на своё место. Возвращение брата, которое ещё недавно казалось чудом, теперь оборачивалось новыми опасностями.
— Кто бы ни стоял на этом корабле, он знает о договоре больше, чем мы, — сказал Иларион. — И, вероятно, знает о тех событиях, которые мы считали завершёнными.
— Договор был заключён без моего согласия, — ответил Приам. — Я не признавал права какого-либо морского союза вмешиваться в жизнь царского дома.
— Но кто-то из прежних правителей мог признать, — заметил Лаомедонт. — И если этот договор касался наследников, то он мог быть заключён ещё при жизни нашего отца.
Иларион задумался.
— Мне необходимо вернуться в архив. Там должны оставаться упоминания о морском союзе. Возможно, мы искали не под тем названием.
— Ты пойдёшь не один, — сказал Гектор. — После сегодняшнего происшествия я не намерен оставлять тебя без охраны.
Старик хотел возразить, но, взглянув на Гектора, понял, что спорить бесполезно.
Тем временем Парис вышел во внутренний сад. Там, возле старого кипариса, сидела Гекуба. Она держала в руках незаконченный узор, но игла давно лежала рядом, а сама царица смотрела в темноту.
— Ты не спишь, мать? — спросил Парис.
Гекуба подняла голову.
— Разве сегодня кто-нибудь в Трое сможет спокойно заснуть?
Он сел рядом. Некоторое время они молчали. Издалека доносился глухой шум моря.
— Ты думаешь, отец знает больше, чем говорит? — спросил Парис.
— Твой отец всю жизнь несёт на себе тяжесть решений, которые принимал ради других. Иногда он ошибался. Иногда молчал там, где следовало говорить. Но я не верю, что он когда-либо желал тебе зла.
— Я знаю, мать. Но теперь каждый человек, которого мы встречаем, словно открывает перед нами ещё одну дверь, за которой обнаруживается новая тайна. Иногда мне кажется, что я прожил чужую жизнь.
Гекуба отложила работу и взяла его за руку.
— Нет, сын мой. Ты прожил свою жизнь. Тебя могли назвать другим именем, могли скрыть твоё происхождение, могли лишить знания о твоём отце, но никто не способен отнять у тебя то, кем ты стал. Ты был ребёнком в этом доме, рос рядом с Гектором, смеялся, спорил, совершал ошибки. Всё это принадлежит тебе, и никакой договор не может изменить прожитые годы.
Парис склонил голову. Ему хотелось сказать, что именно эти слова он и надеялся услышать, но он не нашёл подходящего ответа. Он просто прижал её руку к своим губам.
— Я не хочу, чтобы из-за меня город снова оказался перед выбором, — произнёс он.
— Тогда не позволяй другим выбирать за тебя, — ответила Гекуба. — Но и не забывай, что иногда человек должен защищать не только тех, кого любит, но и тех, кого никогда не узнает.
В другом крыле дворца Дорий разговаривал с Лаомедонтом. Их встреча была непростой. Они оба знали, что связаны общей тайной, но не могли назвать друг друга братьями в том смысле, в каком это слово обычно понимали люди. Между ними не было общего детства, воспоминаний о матери или привычки делить радости и обиды. Однако в их судьбах оказалось слишком много общего.
— Ты когда-нибудь видел мою мать? — спросил Дорий.
Лаомедонт долго смотрел на огонь.
— Я видел Клеомену несколько раз. Она была женщиной необыкновенной стойкости. Не из тех, кто громко говорит о своей смелости, но из тех, кто принимает решение и уже не отступает от него.
— Она знала, что меня разлучат с ней?
— Знала, что ребёнка придётся скрыть. Но я не уверен, что она понимала, насколько долго продлится разлука.
— А мой отец?
Лаомедонт поднял глаза.
— Эвримедонт был человеком, которому доверяли. Он не стремился к власти, хотя имел право претендовать на многое. Когда мы отправлялись в плавание, он был уверен, что сумеет вернуться. Но море распорядилось иначе.
— Ты считаешь, что он погиб?
— Я не видел его тела, Дорий. И не стану утверждать то, чего не знаю.
Дорий отвёл взгляд. В его душе одновременно жили надежда и страх. До недавнего времени он считал Агенора своим отцом, и даже после открытия правды не мог избавиться от чувства привязанности к человеку, который воспитывал его с детства. Теперь ему предстояло принять ещё одну возможность: биологический отец мог быть жив.
— Если он вернётся, я не знаю, что скажу ему, — признался Дорий.
— Не торопись готовить слова для человека, которого ещё не видел. Сначала нужно выяснить, жив ли он и чего хочет. А потом ты сам решишь, какое место он сможет занять в твоей жизни.
В это время на главном корабле происходил разговор, которого никто в Трое не мог услышать.
Человек с перстнем двух львов сидел в небольшой каюте. Перед ним лежала деревянная шкатулка, внутри которой хранились несколько старых писем, бронзовая застёжка и детская одежда, давно утратившая первоначальный цвет. Он осторожно провёл пальцами по ткани, словно пытался прикоснуться к далёкому прошлому.
Вошёл Филократ, только что вернувшийся с берега.
— Они приняли тебя за посланника, — доложил он. — Приам требует личной встречи. Лаомедонт подтвердил, что вернулся в город. Оба молодых наследника находятся рядом с ним.
— А Гектор?
— Не доверяет нам. Он считает, что мы собираемся использовать его братьев.
Человек с перстнем едва заметно улыбнулся.
— По крайней мере, один из них понимает опасность.
— Прикажешь высаживаться?
— Нет. Пока нет.
— Но если мы будем ждать, Агамемнон может опередить нас.
— Агамемнон думает, что управляет событиями. Пусть продолжает так думать. Нам не нужна война с ахейцами раньше времени.
Филократ приблизился к столу.
— Что ты скажешь Приаму, если он согласится на встречу?
Человек закрыл шкатулку.
— Я скажу ему, что слишком долго жил без имени, которое принадлежало мне по праву. И что теперь хочу услышать от него правду.
— Ты собираешься требовать престол?
— Нет, Филократ. Я собираюсь потребовать то, чего меня лишили. Не всякий человек, возвращающийся домой, мечтает стать царём.
Посланник помолчал.
— А если Приам откажет?
— Тогда я войду в Трою не как гость.
Вскоре после этого к берегу приблизилась ещё одна лодка. На этот раз в ней находился всего один человек — пожилой моряк в тёмном плаще. Он не нёс знамени и не пытался скрывать своё лицо. Троянские дозорные узнали его прежде, чем лодка коснулась берега.
Это был Северий.
Гектор, которому сообщили о прибытии незнакомца, сам спустился к пристани. Он давно хотел поговорить с человеком, чьё имя постоянно возникало в историях о двух младенцах, о Клеомене и о судьбе Елены. Теперь Северий стоял перед ним, усталый, постаревший, но с тем же внимательным взглядом, который Гектор уже видел однажды.
— Ты пришёл вовремя, — сказал царевич.
— Боюсь, что слишком поздно.
— Для чего?
Северий посмотрел на корабли.
— Для того, чтобы остановить человека, который наконец решился вернуться.
— Ты знаешь его?
— Лучше, чем мне хотелось бы.
— Кто он?
Северий не ответил сразу. Он оглянулся на море, затем на городские стены.
— Это человек, которого Троя однажды потеряла, а потом сама же помогла забыть. Но он не забыл ни Трою, ни тех, кто оставил его без семьи.
— Он имеет отношение к Парису и Дорию?
— К обоим. И к Лаомедонту тоже.
Гектор почувствовал, как внутри нарастает тревога.
— Ты должен рассказать всё Приаму.
— Я расскажу. Но прежде мне нужно увидеть Елену.
— Елену? Она в Спарте.
— Знаю. Поэтому ты должен отправить ей письмо немедленно. Скажи, что человек, которого она считала погибшим, находится у троянских берегов. И что на этот раз его возвращение может изменить не только судьбу Трои, но и судьбу всей Ахейской земли.
Гектор внимательно посмотрел на Северия.
— Ты говоришь об Эвримедонте?
Старый моряк впервые за весь разговор не сумел скрыть волнения.
— Значит, вы уже знаете это имя.
— Мы знаем, что он был отцом Дория. Но не знаем, жив ли он.
Северий посмотрел на городские стены, над которыми медленно гасли последние звёзды.
— Тогда приготовься, Гектор. Завтра вам придётся встретиться с человеком, который всю жизнь считал, что его сын был отнят у него навсегда. И я не знаю, простит ли он тех, кто решил за него, что ему больше не следует возвращаться.
Гектор молча посмотрел на главный корабль. Теперь он понимал, что надвигающаяся опасность не сводится к захвату побережья или спору о старых договорах. За золотым львом стояла человеческая история, в которой слишком много людей были разлучены, обмануты и лишены права самим распоряжаться своей судьбой. И если этот человек действительно был Эвримедонтом, то встреча двух наследников могла стать лишь началом куда более трудного испытания: им предстояло узнать, способны ли они принять правду, не позволив ей разрушить то немногое, что уже успели построить между собой.
Глава двадцать пятая. Возвращение отца
Утро в Трое началось с необычной тишины. Обычно первые часы после рассвета принадлежали торговцам, ремесленникам и тем, кто спешил по своим повседневным делам. Теперь же улицы оставались почти пустыми. Горожане знали, что у побережья стоят чужие корабли, и ждали решения царя. Даже на рынке, где ещё вчера спорили о цене зерна и свежей рыбы, сегодня говорили вполголоса, словно опасались, что само произнесённое слово может приблизить войну.
Приам провёл бессонную ночь. Слишком многое из прошлого возвращалось одновременно, и каждое новое известие заставляло его сомневаться в том, насколько хорошо он знал историю собственной семьи. Он сидел у окна, когда вошёл Иларион.
— Северий прибыл, государь.
— Где он?
— В малом зале. Гектор разговаривает с ним.
Приам поднялся.
— Пусть войдёт. И позови Лаомедонта.
Через несколько минут Северий стоял перед царём. За годы странствий он постарел, его движения стали медленнее, но в глазах сохранилась прежняя твёрдость.
— Ты слишком долго заставлял нас ждать, — сказал Приам.
— Я знаю.
— Ты знал о возвращении Лаомедонта?
— Да.
— Знал о Парисе и Дории?
— О Парисе я знал с самого начала. О Дории — почти всё, но не его нынешнюю судьбу.
— А Эвримедонт? — спросил Лаомедонт, входя в зал. — Ты знаешь, что с ним произошло?
Северий повернулся к нему.
— Я знаю, что он пережил кораблекрушение. Знаю, что его спасли люди, не имевшие отношения ни к Трое, ни к морскому союзу. Но после этого его следы затерялись. Я искал его много лет и уже начал думать, что никогда не узнаю правды.
— Почему же ты теперь говоришь о его возвращении?
— Потому что человек на главном корабле утверждает, что именно он привёл Эвримедонта к Трое.
Приам нахмурился.
— Ты видел его?
— Нет. Но я узнал знак, который передал мне один из его людей. Это знак старого морского союза. И я знаю, что союз не был обычным объединением торговцев. В его руках находились судьбы людей, которых он считал необходимыми для сохранения древнего порядка.
— Ты говоришь так, будто они решали, кому жить, а кому умирать, — заметил Гектор.
— Иногда они решали, кому позволено помнить собственное прошлое. Это не менее страшно.
Иларион подошёл ближе.
— Северий, ты знаешь, почему Эвримедонт оказался на том корабле?
— Знаю только часть истории. После кораблекрушения его нашли люди, служившие одному из членов союза. Он был тяжело ранен и долго не приходил в сознание. Когда же поправился, ему сообщили, что его жена и ребёнок погибли. Он не поверил, но доказательств у него не было.
— Значит, ему солгали, — тихо произнёс Приам.
— Да. И эта ложь продолжалась годами.
Лаомедонт подошёл к окну. Внизу, во внутреннем дворе, Парис разговаривал с Дорием. Оба ещё не знали, что их прошлое снова изменится.
— Если Эвримедонт жив, — сказал Лаомедонт, — его возвращение должно стать радостью для сына, а не поводом для новой борьбы.
— Я боюсь, что он думает иначе, — ответил Северий.
— Почему?
— Потому что за годы изгнания он слышал слишком много рассказов о Трое. Ему говорили, что его сына отняли у него, что Приам скрыл правду, а люди, которые должны были защитить ребёнка, использовали его ради своих целей. Он не знает, кому верить.
Приам медленно повернулся.
— Я не знал, что Дорий был сыном Эвримедонта. Если бы знал, никогда не позволил бы ему исчезнуть из нашей жизни.
— Но ты знал о втором младенце, — напомнил Иларион. — И распорядился скрыть записи.
Приам посмотрел на старика.
— Я пытался защитить ребёнка. Возможно, слишком долго принимал молчание за единственный способ сохранить ему жизнь. Теперь я понимаю, что у каждого молчания есть своя цена.
В это время Парис и Дорий находились в саду. Они говорили о предстоящей встрече, стараясь не показывать друг другу тревогу.
— Ты готов увидеть его? — спросил Парис.
— Не знаю. Вчера я думал, что самое трудное уже произошло. Узнал о Клеомене, об Эвримедонте, о людях, которые скрывали моё происхождение. А теперь выясняется, что отец может быть жив.
— Это ведь хорошая новость.
— Конечно. Но я не знаю, каким он окажется. Человека, которого я помню как отца, у меня нет. Агенор воспитывал меня, и я не могу вычеркнуть из своей жизни все годы, проведённые рядом с ним.
Парис понимающе кивнул.
— Тебе и не нужно ничего вычёркивать. Если Эвримедонт действительно твой отец, это не отменяет того, что сделал для тебя Агенор. Человек может быть обязан своим появлением на свет одному, а жизнью — другому.
Дорий посмотрел на него.
— Ты легко говоришь об этом.
— Нет, брат. Мне тоже нелегко. Но я давно понял, что Гекуба останется моей матерью независимо от того, кто дал мне жизнь. И Лаомедонт не станет для меня чужим только потому, что я не рос рядом с ним.
Дорий впервые за долгое время улыбнулся.
— Значит, у нас с тобой необычная семья.
— По-моему, вполне достойная. Просто слишком много людей пытались устроить её за нас.
Они рассмеялись, и этот короткий смех прозвучал особенно естественно среди тревожного утра. За стенами дворца стояли корабли, на которых могли находиться люди, способные изменить их судьбу, но на мгновение Парис и Дорий снова почувствовали себя молодыми людьми, которым ещё предстоит прожить собственную жизнь.
Вскоре к ним подошёл Гектор.
— Отец просит вас обоих явиться в зал совета. Северий рассказал о человеке на главном корабле.
— Он действительно Эвримедонт? — спросил Дорий.
— Северий считает, что это возможно. Но пока у нас нет подтверждения.
— Я хочу увидеть его, — сказал Дорий.
Гектор положил руку ему на плечо.
— Увидишь. Только помни: ты не обязан сразу принимать ни его слова, ни его требования. Сначала выслушай.
Когда они вошли в зал, Приам уже стоял рядом с Лаомедонтом. Северий разложил на столе несколько предметов: бронзовую застёжку с орлом, небольшой перстень и старую деревянную пластинку с вырезанным на ней знаком морского союза.
Дорий сразу узнал застёжку.
— Я видел такую у Агенора.
Северий поднял глаза.
— Она принадлежала Эвримедонту. После кораблекрушения её сняли с его плаща и передали людям, которые нашли его на берегу.
— Почему она оказалась у Агенора?
— Потому что Агенор участвовал в поисках ребёнка. Он знал, что должен был воспитывать тебя, но ему не сообщили, кто был твоим настоящим отцом. Позднее он узнал больше, чем хотел признать.
Дорий сжал кулаки.
— Значит, он знал, что моя жизнь построена на лжи?
— Он знал, что от тебя скрывают часть правды. Но я не могу сказать, когда именно понял, кем был твой отец.
Приам приказал пригласить Агенора, если удастся установить его местонахождение. Затем обратился к сыновьям:
— Мы не станем отдавать вас на суд чужих людей. Ни один договор не имеет права решать, кем вы должны быть. Но я хочу, чтобы вы сами услышали того, кто пришёл к нашим берегам.
— Я готов, — сказал Дорий.
Парис кивнул.
— И я.
Приам посмотрел на Гектора.
— Ты будешь рядом с ними.
— Разумеется, отец.
Вскоре с главного корабля подали сигнал. Над палубой подняли белое полотнище, а затем спустили на воду большую лодку. В ней находились трое воинов и человек в тёмном плаще. Он сидел неподвижно, не обращая внимания на волну, которая время от времени захлёстывала борта.
Когда лодка приблизилась к пристани, человек поднялся. Он был высок, широкоплеч, с заметной сединой на висках. Лицо его казалось суровым, но в чертах угадывалось сходство с Дорием. Троянские стражники пропустили его на берег.
Дорий стоял впереди остальных. Человек остановился в нескольких шагах от него.
Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Потом незнакомец произнёс:
— Ты вырос.
Дорий не ответил.
— Я не знаю, что тебе рассказывали обо мне. Возможно, ты вообще не знал, что я существую. Но я искал тебя много лет.
— Ты Эвримедонт?
— Да.
— Почему ты не вернулся раньше?
Мужчина опустил глаза.
— Потому что мне сказали, что ты погиб. А когда я узнал, что это неправда, оказалось, что люди, которые могли помочь мне найти тебя, давно исчезли или боялись говорить.
— И ты поверил им?
— Нет. Но иногда одной правды недостаточно, чтобы найти дорогу домой.
Дорий сделал шаг вперёд, но тут же остановился. Он хотел обнять человека, которого никогда не знал, и одновременно хотел спросить, почему тот не сумел защитить его. Эти чувства не противоречили друг другу, хотя ему самому казалось, что он должен выбрать одно.
Эвримедонт не стал приближаться.
— Я не прошу тебя называть меня отцом, — сказал он. — Я не заслужил такого права одним своим появлением. Я только хотел увидеть тебя живым.
Дорий долго смотрел на него, затем спросил:
— Ты знал Клеомену?
При упоминании этого имени лицо Эвримедонта изменилось.
— Я любил её. И до сих пор не знаю, как мне жить с мыслью, что не смог уберечь ни её, ни тебя.
— Она умерла, когда я был ребёнком?
— Мне сказали, что она умерла после твоего рождения. Но я не видел её тела. Не видел и твоего. Мне сообщили, что вас обоих больше нет, а потом заставили поверить, что возвращение в Трою может привести к новой гибели тех, кто ещё оставался жив.
Дорий опустил голову.
— Я всю жизнь считал своим отцом другого человека.
— Я знаю.
— Он воспитывал меня. Он учил меня держать оружие, читать, понимать людей. Он был рядом, когда я болел, когда боялся, когда впервые покинул дом. Я не могу теперь сказать, что он мне никто.
Эвримедонт внимательно выслушал его.
— И не говори. Если он любил тебя и заботился о тебе, значит, он заслужил твою благодарность. Я пришёл не для того, чтобы отнять у тебя прошлое.
Эти слова стали для Дория неожиданным облегчением. Он впервые почувствовал, что перед ним не человек, требующий немедленного признания, а отец, который тоже боялся этой встречи.
Парис наблюдал за ними, стараясь не вмешиваться. Но когда Эвримедонт повернулся к нему, тот сам сделал шаг вперёд.
— А ты, должно быть, Александр, — произнёс мужчина.
Парис слегка улыбнулся.
— Теперь меня чаще называют Парисом.
— Я слышал о тебе. Ты сын Лаомедонта.
— Да.
Эвримедонт внимательно посмотрел на него.
— Значит, старший царевич всё-таки вернулся. Тогда, возможно, ещё не всё потеряно.
— Что именно ты имеешь в виду?
Эвримедонт взглянул на Приама и Лаомедонта.
— Я пришёл не только ради сына. На главном корабле находится человек, который много лет удерживал меня вдали от Трои. Он утверждает, что знает, кто отдал приказ скрыть двух младенцев, кто изменил старый договор и почему морской союз так долго следил за вашим домом. Я не доверяю ему, но без его свидетельства нам будет трудно понять, что произошло на самом деле.
Приам сделал шаг вперёд.
— Кто этот человек?
Эвримедонт помедлил.
— Его зовут Леонтий. Когда-то он был ближайшим доверенным лицом нашего отца. После кораблекрушения все считали его погибшим. Но именно он организовал моё спасение, а затем убедил меня, что возвращаться в Трою опасно.
Лаомедонт побледнел.
— Леонтий? Я помню это имя. Он сопровождал нашего отца во время последних переговоров с морскими правителями. Но после его смерти исчез.
— Он не исчез, — ответил Эвримедонт. — Он просто перестал показываться тем, кто мог его узнать.
Иларион медленно опустился на скамью. Теперь он понял, почему в некоторых старых документах отсутствовали последние страницы, почему свидетельства о кораблекрушении расходились и почему люди, которых считали погибшими, неожиданно возвращались спустя десятилетия.
Однако прежде чем кто-либо успел задать новый вопрос, со стороны моря раздался глухой звук рога. На главном корабле подняли другое знамя — тёмное полотнище с золотым львом, над которым была вышита узкая красная полоса.
Северий резко повернулся к воде.
— Это не знак приветствия, — сказал он. — Так объявляли о начале особого собрания морского союза.
— Что это означает? — спросил Гектор.
— Что Леонтий больше не намерен скрываться. Он собирается выступить перед всеми, кто находится на кораблях, и объявить своё решение.
Эвримедонт посмотрел на троянские стены.
— Тогда нам лучше поторопиться. Потому что я знаю его достаточно хорошо. Когда Леонтий принимает решение, он редко оставляет другим возможность отказаться.
В этот момент на главном корабле появился человек в светлом плаще. Он поднял руку, и вокруг него собрались офицеры. Затем его голос, усиленный рупором, разнёсся над водой:
— Троя! Я возвращаюсь не просить у вас милости. Я возвращаюсь за тем, что вы однажды отняли у меня. Пусть Приам приготовится услышать правду о своём отце, о старом договоре и о цене, которую придётся заплатить за его нарушение.
Приам застыл. Лаомедонт медленно повернулся к нему, и оба поняли, что теперь речь шла уже не только о двух младенцах и не только о судьбе их семей. Кто-то из прошлого предъявлял права на историю всего царского дома, а вместе с ней — на будущее Трои. И впервые за многие годы Приам почувствовал, что самое опасное испытание ещё даже не началось.
Глава двадцать шестая. Цена старого договора
Слова Леонтия ещё долго звучали над морем, хотя сам он уже скрылся за бортовыми надстройками главного корабля. Троянцы стояли на берегу, не произнося ни слова. Каждый пытался понять, что именно скрывалось за угрозой человека, который называл себя возвращающимся за отнятое. Приам знал немало людей, недовольных его правлением, но имя Леонтия пробуждало в нём воспоминания, к которым он не хотел возвращаться.
— Ты уверен, что это он? — спросил Лаомедонт у Эвримедонта.
— Уверен. Я провёл рядом с ним слишком много лет, чтобы ошибиться.
— Тогда почему он говорит о нашем отце?
Эвримедонт опустил глаза.
— Потому что именно после смерти нашего отца всё началось. И, возможно, мы до сих пор не знаем, каким человеком он был на самом деле.
Приам резко повернулся к нему.
— Не смей судить нашего отца по словам Леонтия. Ты не знаешь, что происходило в Трое после твоего исчезновения.
— А ты не знаешь, что происходило со мной за морем, — спокойно ответил Эвримедонт. — Я не обвиняю тебя, Приам. Но если Леонтий действительно обладает документами, о которых говорит, мы должны их увидеть.
— Я готов выслушать его, — произнёс Лаомедонт. — Но не позволю ему диктовать условия встречи.
Гектор уже отдавал распоряжения начальнику стражи. Он приказал усилить охрану пристани, закрыть малые ворота и не допускать вооружённых людей с кораблей на территорию города. При этом он понимал, что одной обороной стен проблему не решить. Если Леонтий действительно сумел собрать вокруг себя людей старого союза, его влияние могло распространяться далеко за пределы флота.
— Отец, — обратился Гектор к Приаму, — нам нужно решить, как отвечать на его заявление. Если мы промолчим, он может представить это как признание своей правоты.
— А если ответим, он получит возможность навязать нам свои условия, — заметил Иларион.
— Значит, мы должны говорить не с ним одним, — сказал Парис. — Пусть все, кто находится на кораблях, услышат нашу позицию. Мы не отказываемся от правды, но и не признаём за чужим человеком права распоряжаться Троей.
Дорий поддержал его:
— И пусть он объяснит, почему столько лет держал Эвримедонта вдали от собственного сына.
Эвримедонт посмотрел на него с благодарностью.
— Этот вопрос я задам ему сам.
Приам некоторое время молчал, затем обратился к Илариону:
— Найди всё, что сохранилось о последних годах правления моего отца. Особенно о переговорах с морским союзом. Если Леонтий говорит о старом договоре, мы должны знать, что в нём было записано.
— Я уже начал поиски, государь. Но есть одна трудность. Часть документов хранилась не в главном архиве, а в личном собрании царя. После его смерти эти записи исчезли.
— Кто имел доступ к ним?
Иларион посмотрел на Лаомедонта.
— Леонтий. И ещё несколько человек, имена которых я пока не установил.
Лаомедонт нахмурился.
— Тогда мы должны искать не только документы. Нам необходимо найти тех, кто участвовал в переговорах и остался жив.
— Возможно, таких людей уже не осталось, — заметил Приам.
— Возможно, — согласился старший брат. — Но мы слишком долго принимали исчезновение людей за доказательство их смерти.
Вскоре братья вернулись во дворец. Гекуба встретила их в большом зале. Она уже знала о появлении Эвримедонта и о заявлении Леонтия, но больше всего её беспокоило состояние Дория. Юноша стоял возле окна, задумчиво глядя на дальние башни.
— Ты должен отдохнуть, — сказала она ему.
— Не могу, царица.
— Тогда хотя бы поешь. Человеку трудно принимать решения, когда он забыл о простых вещах.
Дорий улыбнулся.
— Вы всегда так говорите?
— Только тем, за кого тревожусь.
Он посмотрел на неё.
— Вы знали Клеомену?
Гекуба задумалась.
— Лично — очень мало. Я помню её молодой женщиной, которая однажды приходила во дворец. Она была сдержанной, почти застенчивой, но в её взгляде чувствовалась необыкновенная решимость. Я не знала, что она ждёт ребёнка Эвримедонта. Если бы знала, возможно, многое сложилось бы иначе.
— Вы думаете, она любила его?
— Думаю, да. Иначе ей было бы гораздо труднее решиться на то, что она сделала ради тебя.
Дорий опустил голову.
— Я не помню её лица.
— Но это не значит, что её любовь исчезла. Иногда человек оставляет нам не воспоминание, а возможность жить. И этого уже немало.
Гекуба осторожно коснулась его щеки. В этот момент Дорий вдруг почувствовал, что рядом с этой женщиной ему не нужно объяснять свою растерянность. Она не пыталась занять место его матери и не требовала благодарности. Просто принимала его таким, каким он был.
Тем временем в архиве Иларион вместе с Мириной разбирал старые свитки. Девушка принесла несколько деревянных коробов, найденных в боковом помещении, куда после недавней попытки поджога почти никто не заходил. Они были покрыты пылью, а на крышках сохранились следы старой печати.
— Эти ящики стояли здесь всегда? — спросил Иларион.
— Нет, — ответила Мирина. — Я помню, что раньше их не было. Их принесли после возвращения Лаомедонта.
— Кто принёс?
— Не знаю. Двое служителей сказали, что это распоряжение дворца. Но я не видела, чтобы они передавали бумаги в общий архив.
Иларион осторожно снял крышку. Внутри лежали несколько свитков, перевязанных потемневшей лентой. На одном из них сохранилась печать прежнего царя.
— Вот что нам было нужно, — прошептал старик.
Он развернул документ. Почерк был знакомым, но содержание заставило его несколько раз перечитать первые строки. Это был не договор о престолонаследии, как предполагал Леонтий. В документе говорилось о соглашении между Троей и морским союзом, заключённом после крупного торгового конфликта. Союз обещал защищать морские пути, а царский дом предоставлял его представителям право участвовать в наблюдении за соблюдением торговых обязательств.
Но в конце имелась дополнительная запись, сделанная другой рукой. В ней упоминались два наследника старшей царской ветви и обязательство сохранить их жизнь в случае внутреннего конфликта.
— Иларион, что там написано? — спросила Мирина.
Старик провёл пальцем по строкам.
— Здесь сказано, что морской союз должен был обеспечить безопасность двух детей, если царская семья окажется под угрозой. Но дальше добавлено, что в случае нарушения соглашения союз получает право потребовать восстановления прежнего порядка.
— Какого именно порядка?
— Вот этого я пока не понимаю.
Он перевернул свиток и увидел маленький знак, почти незаметный под слоем воска. Два льва, между которыми находилась корона, но над ними — изображение золотого корабля.
— Это не обычная царская печать, — сказал Иларион. — Возможно, она принадлежала самому союзу.
Мирина заметила на краю документа ещё одну надпись.
— Здесь есть имя.
Иларион наклонился ближе. Под дополнительной записью стояло имя Леонтия. Рядом — подпись прежнего царя.
Старик медленно откинулся на спинку стула.
— Значит, он действительно был участником соглашения. Но это ещё не доказывает, что он имел право распоряжаться судьбами детей.
— А если он считает, что имел?
Иларион посмотрел на девушку.
— Тогда он совершил ошибку, за которую теперь может заплатить весь город.
На главном корабле Леонтий тем временем принимал своих приближённых. Он был человеком, привыкшим к подчинению, но сегодня ему приходилось скрывать нетерпение. Возвращение в Трою, которое он представлял себе много лет, оказалось сложнее, чем ожидалось. Он рассчитывал увидеть испуганного Приама, растерянного Лаомедонта и двух молодых людей, которые не знали бы, кому верить. Вместо этого перед ним оказалась семья, уже начавшая собираться вокруг общей правды.
— Филократ, — произнёс он, — что известно об Агеноре?
— Он покинул Трою, но наши люди видели его неподалёку от северной дороги.
— Найди его. Он должен вернуться.
— А если откажется?
— Тогда напомни ему, что именно благодаря нам он получил возможность воспитывать Дория.
Филократ кивнул, но не спешил уходить.
— Есть ещё одно обстоятельство. Северий находится в городе.
Леонтий поднял голову.
— Северий?
— Да. Он встретился с Гектором и привёл Эвримедонта.
Впервые за всё время лицо Леонтия утратило спокойствие.
— Значит, Эвримедонт тоже вернулся.
— Да.
Леонтий подошёл к окну. Теперь многое становилось понятнее. Он надеялся, что Эвримедонт останется за морем, а Дорий продолжит считать Агенора своим отцом. Но судьба распорядилась иначе.
— Мы не должны позволить им встретиться с теми, кто знает всю историю, — сказал он.
— Кто ещё знает?
Леонтий повернулся к нему.
— Человек, которого они считают погибшим вместе с нашим прежним царём. Если он жив, то все наши усилия могут оказаться напрасными.
— Ты говоришь о царском советнике?
— Нет. Я говорю о самом свидетеле, который видел последнюю ночь старого дворца и знает, кто первым нарушил клятву.
Филократ побледнел.
— Но его имя давно исключено из всех списков.
— Именно поэтому мы должны найти его раньше Илариона.
Вечером Приам созвал совет. На этот раз он пригласил не только военачальников и членов царской семьи, но и нескольких старейшин, которые помнили последние годы правления прежнего царя. Эвримедонт также присутствовал. Он сидел рядом с Дорием, хотя между ними всё ещё сохранялась осторожность двух людей, которым предстояло заново узнать друг друга.
Иларион принёс найденный документ и зачитал его содержание.
— Получается, морской союз действительно имел обязательства перед нашим домом, — произнёс один из старейшин. — Возможно, Леонтий лишь требует исполнения договора.
— Но договор не давал ему права управлять Троей, — возразил Гектор.
— Здесь есть ещё одна запись, — продолжил Иларион. — В случае гибели или исчезновения обоих наследников старшей ветви союз должен был временно обеспечить сохранность царского имущества и защиту торговых путей. Но никаких прав на престол в документе не указано.
Приам внимательно посмотрел на старейшин.
— Значит, если Леонтий утверждает обратное, он лжёт.
— Или располагает другой частью соглашения, — заметил Лаомедонт.
— Тогда пусть предъявит её, — сказал Парис.
Эвримедонт поднялся.
— Я хочу обратиться к вам не как наследник и не как человек, который только что вернулся из долгого изгнания. Я хочу говорить как отец. Если Леонтий считает, что имеет право требовать от меня подчинения, пусть объяснит, почему столько лет скрывал от меня судьбу моего сына. Если он утверждает, что защищал нас, пусть ответит, от кого именно.
Дорий поднялся рядом с ним.
— И пусть объяснит, почему меня лишили возможности знать собственную мать.
В зале стало тихо. Даже те, кто ещё недавно склонялся к мысли о необходимости уступить морскому союзу, теперь смотрели на Леонтия иначе. Старые договоры могли объяснить поступки людей, но не могли оправдать каждую совершённую ими жестокость.
Приам встал.
— Завтра утром я приму Леонтия в городе. Он получит возможность представить свои доказательства. Но ни один вооружённый отряд не пересечёт наши ворота без моего разрешения. Троя не будет вести переговоры под угрозой оружия.
Гектор одобрительно кивнул.
— Я обеспечу безопасность встречи.
— Нет, — сказал Приам. — Ты будешь отвечать за городские укрепления. Встречу проведёт Лаомедонт вместе со мной.
Старший брат удивлённо посмотрел на него.
— Ты доверяешь мне это дело?
— Ты имеешь не меньше прав говорить от имени нашего отца, чем я. Возможно, даже больше. И я не собираюсь снова принимать решения за тебя.
Лаомедонт долго смотрел на брата, затем протянул ему руку. Приам пожал её. Этот жест не отменял прошлого, но впервые за долгое время между ними возникло настоящее согласие.
Позднее, когда совет закончился, Парис вышел на балкон. Внизу горели огни города, а над морем медленно поднималась луна. Дорий вскоре присоединился к нему.
— Завтра многое решится, — сказал Дорий.
— Возможно. Но я не думаю, что Леонтий расскажет нам всё сразу.
— Тогда придётся научиться отличать правду от того, что он захочет выдать за правду.
Парис посмотрел на море.
— Знаешь, чего я боюсь больше всего? Не того, что кто-то попытается отнять у нас власть. Я боюсь, что мы так увлечёмся поисками прошлого, что перестанем замечать тех, кто живёт рядом с нами сейчас.
Дорий кивнул.
— Тогда нам придётся напоминать друг другу, ради чего всё это.
В ту же ночь в старом доме за пределами города появился человек, которого давно считали умершим. Он не зажигал свет и не подходил к окнам. В руках у него был небольшой свёрток, внутри которого находилась вторая часть договора с морским союзом. На последней странице сохранилась запись, способная изменить смысл всего, что они узнали за последние дни.
Человек развернул свиток и провёл пальцем по выцветшей строке, затем произнёс:
— Леонтий вернулся слишком поздно. Теперь я должен рассказать Приаму, кто на самом деле нарушил клятву его отца.
И впервые за долгие годы он направился к Трое не для того, чтобы скрыться от прошлого, а чтобы встретиться с ним лицом к лицу.
Глава двадцать седьмая. Свидетель последней клятвы
Человек, покинувший старый дом, двигался медленно, опираясь на тяжёлую деревянную трость. Ночь была прохладной, дорога после недавнего дождя размокла, и каждый шаг давался ему с трудом. Он мог бы дождаться рассвета, но знал: времени почти не осталось. Леонтий уже вернулся к троянским берегам, а значит, скоро начнёт действовать. Если старый свидетель не успеет добраться до Приама, правда снова может исчезнуть на долгие годы.
Он остановился возле придорожного источника, умыл лицо и посмотрел на своё отражение в воде. Из воды на него смотрел незнакомый старик с глубокими морщинами и седыми волосами. Трудно было поверить, что когда-то он служил при царском дворе, сопровождал правителей в дальних поездках и участвовал в переговорах, от которых зависела судьба целых городов.
— Сколько лет прошло, — прошептал он. — А я всё ещё боюсь произнести правду.
Он достал из-под плаща небольшой перстень. На нём был изображён золотой корабль, окружённый двумя львами. Такой же знак Иларион видел на старом договоре, найденном в архиве. Старик долго рассматривал его, затем спрятал обратно и продолжил путь.
На рассвете его заметил дозорный у восточных ворот. Незнакомец попросил передать царю, что прибыл человек, который знал прежнего правителя и может рассказать о последней клятве царского дома. Когда его спросили об имени, он ответил не сразу.
— Скажите Приаму, что пришёл Феодор. Он вспомнит.
Весть быстро дошла до дворца. Приам, услышав имя, побледнел.
— Феодор? — переспросил он.
— Да, государь, — ответил гонец.
Лаомедонт, находившийся рядом, поднялся.
— Это невозможно. Феодор погиб вместе с нашим отцом.
— Я тоже так думал, — тихо произнёс Приам. — Но теперь, кажется, нам придётся пересмотреть многое из того, что мы считали установленным.
Он приказал немедленно привести старика во дворец.
Феодор вошёл в зал, опираясь на трость. Приам несколько мгновений смотрел на него, не узнавая, а затем медленно подошёл.
— Ты жив…
— Как видишь, государь.
— Мы оплакивали тебя. Нам сообщили, что ты погиб в ту ночь, когда наш отец отправился на последнее совещание с представителями морского союза.
— Мне пришлось исчезнуть. Иначе я бы не дожил до сегодняшнего дня.
Лаомедонт подошёл ближе.
— Ты был свидетелем того, что произошло?
— Я был не просто свидетелем, царевич. Я участвовал в событиях, которые привели к гибели прежнего царя и исчезновению нескольких членов нашего дома. И теперь должен рассказать то, что скрывал слишком долго.
Приам приказал всем присутствующим сесть. В зале остались Лаомедонт, Гектор, Парис, Дорий, Иларион и Северий. Феодор медленно опустился на скамью, попросил воды и только после этого начал рассказ.
— Ваш отец, государь, не собирался передавать власть морскому союзу. Напротив, он намеревался разорвать соглашение, которое заключил много лет назад. Он понял, что союз постепенно превращается из защитника торговых путей в силу, стремящуюся управлять царскими домами. Его представители вмешивались в наследственные споры, подкупали советников, поддерживали одних наследников против других и старались сделать так, чтобы каждый правитель зависел от их помощи.
— Почему же он не объявил об этом открыто? — спросил Гектор.
— Потому что не все его приближённые были верны ему. Среди них находились люди, которые получали деньги от союза. Царь опасался, что любое открытое выступление приведёт к перевороту.
Иларион внимательно слушал, не перебивая.
— Однажды ваш отец созвал тайное совещание, — продолжил Феодор. — Там присутствовали Леонтий, я, Эвримедонт и ещё несколько человек. Лаомедонт в то время находился за пределами Трои. Приам был слишком молод, чтобы участвовать в государственных делах. Царь объявил, что соглашение должно быть пересмотрено, а все права союза на вмешательство в дела наследования отменены.
— И что произошло? — спросил Приам.
— Леонтий выступил против. Он утверждал, что Троя не сможет самостоятельно защитить свои морские пути. Ваш отец ответил, что лучше потерять часть торговли, чем потерять независимость. Тогда Леонтий предложил компромисс: союз продолжит охранять побережье, но не станет вмешиваться в дела царского дома. Царь согласился рассмотреть предложение.
— Значит, они могли договориться? — спросил Парис.
Феодор покачал головой.
— Нет. Потому что в ту ночь Леонтий уже знал, что решение царя будет окончательным. Он подготовил людей, которые должны были задержать его и не позволить вернуться во дворец.
Лаомедонт сжал подлокотник кресла.
— Ты хочешь сказать, что нашего отца убили?
— Я не видел самого удара. Но видел, как после совещания его унесли из помещения без сознания. Леонтий приказал объявить, что царь умер от внезапной болезни. А затем потребовал сохранить договор в прежнем виде.
В зале стало тихо.
— Почему ты не рассказал об этом тогда? — спросил Приам.
— Потому что у меня не было доказательств, а моя семья находилась в руках людей Леонтия. Я сумел скрыться, но не мог вернуться. Я надеялся, что со временем его влияние ослабнет. Однако он не исчез. Он продолжал действовать через морской союз, а после кораблекрушения использовал случившееся, чтобы закрепить свою власть.
Эвримедонт, до этого молчавший, поднял голову.
— Значит, ты знаешь, почему меня разлучили с Клеоменой и сыном?
— Да, — ответил Феодор. — Но здесь есть обстоятельство, о котором я узнал значительно позднее. Леонтий не собирался убивать тебя. Ему был нужен человек, который мог бы претендовать на власть, но не имел возможности вернуться в Трою. Ты был удобен ему именно потому, что оставался живым наследником, оторванным от своего дома.
— А Дорий? — спросил Эвримедонт.
— Твой сын должен был стать средством давления на тебя. Но Клеомена сумела скрыть его от людей союза. Она знала, что ребёнок будет в безопасности только вдали от тех, кто искал наследников.
Дорий слушал, не отводя взгляда от старика.
— Она знала, что больше никогда меня не увидит?
— Боюсь, что да. Перед тем как исчезнуть, Клеомена передала мне письмо. Она просила сохранить его до того дня, когда ты узнаешь правду.
Феодор достал из внутреннего кармана плаща небольшой свёрток, обёрнутый потемневшей тканью. Дорий осторожно принял его. На воске сохранился знак двух львов.
— Это письмо моей матери?
— Да.
Дорий развернул свёрток. Почерк был неровным, местами почти нечитаемым, словно письмо писали в спешке.
«Мой сын, если однажды ты прочтёшь эти строки, значит, я не смогла вернуться к тебе. Не знаю, каким ты станешь и кто будет рядом с тобой. Не знаю даже, узнаешь ли ты моё имя. Но хочу, чтобы ты понял: я не отдала тебя потому, что не любила. Я отдала тебя потому, что любила слишком сильно, чтобы позволить другим распоряжаться твоей жизнью. Не ненавидь тех, кто будет скрывать от тебя правду, пока не узнаешь, чего они боялись. И не позволяй чужой крови определять, кем тебе быть. Ты не обязан становиться наследником, воином или царём только потому, что кто-то так решил. Ты прежде всего человек. Этого я желала тебе больше всего».
Дорий остановился. Он перечитал последние строки, но не смог продолжить. Парис положил руку ему на плечо. Никто не пытался утешить его словами. Иногда молчание было единственным способом дать человеку пережить то, что нельзя разделить с другим.
Наконец Дорий сложил письмо и спрятал его за пазуху.
— Где она погибла? — спросил он.
Феодор опустил глаза.
— Я не знаю точно. Мне сообщили, что Клеомена умерла вдали от Трои, после долгой болезни. Но я никогда не видел её могилы. И теперь, после всего, что мы узнали, не могу ручаться, что это правда.
Дорий глубоко вздохнул.
— Значит, даже её смерть остаётся загадкой.
— Да, — ответил Феодор. — Но я обещаю помочь тебе найти ответ.
Приам поднялся.
— Ты сказал, что Леонтий организовал заговор против нашего отца. Почему же он теперь требует исполнения старого договора, если сам нарушил его первым?
Феодор достал второй свиток.
— Потому что в договоре существовало приложение, о котором вы не знали. После смерти прежнего царя Леонтий получил право временно представлять интересы морского союза при дворе, если наследники не смогут самостоятельно управлять государством. Но это право действовало только до возвращения старшей ветви царского дома. С возвращением Лаомедонта оно утратило силу.
Лаомедонт посмотрел на Приама.
— Значит, он знает, что его полномочия закончились.
— Именно поэтому он прибыл с флотом, — ответил Феодор. — Ему нужно заставить вас признать его власть прежде, чем станет известно содержание второй части договора.
Иларион взял свиток и внимательно изучил печать.
— Здесь есть ещё одна строка, — сказал он. — Она добавлена позднее. «Если представитель союза нарушит клятву, его полномочия переходят к тому, кто сохранил верность царскому дому».
— И кто этот человек? — спросил Гектор.
Феодор посмотрел на Северия.
— Это Северий.
Все повернулись к старому моряку.
— Я? — переспросил тот.
— Да. Именно тебе прежний царь поручил следить за исполнением соглашения. Ты должен был вернуться после завершения переговоров и передать Приаму вторую часть договора. Но Леонтий перехватил тебя, а затем заставил скрываться.
Северий медленно поднялся.
— Я помню, что царь дал мне какое-то поручение. Но после кораблекрушения всё смешалось. Я думал, что речь шла только о спасении детей.
— Это было частью поручения, — подтвердил Феодор. — Но не всем.
Приам взял документ и долго рассматривал его.
— Значит, теперь именно Северий имеет право объявить о нарушении договора?
— Да, государь.
— Тогда он должен сделать это перед всеми, кто находится на кораблях.
Северий задумался.
— Я готов. Но есть одна опасность. Если Леонтий узнает, что его полномочия официально прекращены, он может начать высадку раньше времени.
— Пусть попробует, — произнёс Гектор. — Троя не останется без защиты.
— Не торопись, сын, — сказал Приам. — Мы должны дать ему возможность отступить. Даже виновный человек иногда способен остановиться, если понимает, что дальнейшее сопротивление приведёт к гибели многих.
Парис посмотрел на отца.
— А если он не остановится?
— Тогда мы будем защищать город. Но первыми мечи мы не поднимем.
К вечеру в Трое стало известно о прибытии Феодора. Новость быстро распространилась среди старейшин, и многие пришли к дворцу, чтобы своими глазами увидеть человека, которого считали погибшим. Некоторые помнили его ещё молодым советником, другие знали только по старым рассказам. Его появление стало для горожан ещё одним доказательством того, что прошлое Трои далеко не так хорошо изучено, как они думали.
В это время Агенор, находившийся в небольшом поселении к северу от города, получил сообщение от человека Леонтия. В письме содержалось короткое требование: немедленно прибыть на главный корабль и подтвердить, что Дорий был передан ему на воспитание по распоряжению морского союза.
Агенор прочитал письмо дважды. Он понимал, что Леонтий пытается вернуть его в прежнюю игру. Но теперь всё изменилось. Дорий знал правду, Эвримедонт вернулся, а Приам больше не собирался скрывать происхождение второго наследника.
Агенор подошёл к окну. Во дворе играли дети, и один из мальчиков напомнил ему Дория в том возрасте, когда тот впервые научился держать деревянный меч. Он вспомнил, как сын падал, сердился, снова поднимался и требовал продолжать урок. Тогда Агенор был уверен, что сумеет защитить его от всего мира. Теперь же ему предстояло признать, что именно его страх помогал людям Леонтия скрывать правду.
Он позвал слугу и приказал готовить коня.
— Ты едешь в Трою? — спросил тот.
— Да.
— Но ведь тебя могут арестовать.
Агенор посмотрел на него.
— Пусть. Мне нужно увидеть Дория.
Он помолчал и добавил:
— И, если потребуется, я должен буду ответить перед ним за всё, что сделал и чего не сделал.
Ночью Агенор отправился в путь. Он не знал, примут ли его во дворце, но впервые за долгие годы не собирался искать оправданий. Ему предстояло встретиться с человеком, которого он называл сыном, хотя теперь знал, что не был его отцом по крови.
А на главном корабле Леонтий получил донесение о появлении Феодора в Трое. Он прочитал сообщение, сжал лист и долго сидел неподвижно.
— Значит, старик всё-таки решился, — произнёс он.
Филократ стоял рядом и ждал приказа.
— Что будем делать?
Леонтий поднялся и подошёл к карте побережья.
— Завтра мы не будем ждать приглашения Приама. Передай капитанам, чтобы приготовились к высадке. Если Троя хочет услышать правду, она услышит её на своих улицах.
— Но договор…
— Договор больше не имеет значения. Теперь всё решит сила.
Он посмотрел в сторону города. В темноте над башнями горели сторожевые огни, и каждый из них напоминал ему о том, что когда-то он сам ходил по этим улицам, верил в царскую справедливость и считал Трою своим домом. Но те времена закончились. Теперь он возвращался не для того, чтобы просить прощения, а чтобы заставить город признать его правоту.
И пока Троя готовилась к новой встрече, на кораблях уже поднимали якоря, а первые десантные лодки спускали на воду. Леонтий решил не ждать утра.
Глава двадцать восьмая. Ночь перед сражением
Первую лодку заметили с южной башни незадолго до полуночи. За ней двигались ещё несколько судов, и вскоре стало ясно, что Леонтий не намерен дожидаться рассвета. Воины на борту не зажигали факелов, стараясь воспользоваться темнотой, однако лунный свет выдавал их движение. Троянский дозорный ударил в бронзовый колокол, и его тревожный звон разнёсся над городом.
Гектор уже находился в казармах, когда прибежал гонец.
— К южному берегу приближаются лодки! По меньшей мере десять!
— Сколько людей?
— Трудно определить. Но они вооружены.
Гектор застегнул ремни панциря и взял меч.
— Поднять весь гарнизон. Лучникам занять башни, пехоте собраться у южных ворот. Никто не должен покидать укрепления без приказа.
Он вышел во двор, где уже собирались воины. Многие были молодыми, ещё не участвовавшими в настоящем сражении. Они смотрели на своего командира и ждали, что он скажет.
— Сегодня ночью нас проверят на прочность, — произнёс Гектор. — Не позволяйте страху управлять вашими руками. За стенами находятся наши дома, семьи и близкие. Мы не обязаны ненавидеть тех, кто идёт против нас, но обязаны защитить тех, кто доверил нам свою жизнь. Держите строй и не бросайтесь в погоню за противником. Наша задача — не уничтожить каждого нападающего, а не дать ему войти в город.
Воины ответили коротким возгласом и направились к назначенным позициям.
В царском дворце Приам получил известие о начале высадки. Он поднялся со своего ложа и приказал немедленно созвать военный совет. Гекуба уже была одета и стояла возле двери.
— Ты должен остаться во дворце, — сказал он ей.
— Я останусь там, где смогу быть полезной.
— Сейчас тебе нечего делать среди воинов.
— А кто позаботится о раненых, если они появятся? Кто успокоит женщин, которые приведут сюда детей? Ты думаешь, что царский дворец должен заниматься только приказами?
Приам хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно.
— Будь осторожна, — произнёс он.
— Ты тоже.
Они обменялись коротким взглядом, в котором было больше тревоги, чем могли выразить слова. Приам вышел из комнаты, а Гекуба направилась к внутренним помещениям, где уже готовили воду, повязки и место для приёма раненых.
Лаомедонт встретил брата у входа в зал совета.
— Значит, Леонтий решил говорить оружием.
— Он сам выбрал этот путь, — ответил Приам. — Но мы ещё можем остановить кровопролитие.
— Не думаю, что он теперь станет слушать.
— Тогда придётся заставить его услышать.
Парис и Дорий вошли в зал одновременно. Оба были вооружены, но на их лицах не было той горячности, которая иногда заставляет молодых людей искать опасность ради собственной славы.
— Мы пойдём к Гектору, — сказал Парис.
Приам внимательно посмотрел на сыновей.
— Вы не обязаны участвовать в каждом столкновении. Ваша жизнь важна для города.
— Именно поэтому мы не можем оставаться здесь, пока другие защищают наши дома, — ответил Дорий.
Лаомедонт подошёл к ним.
— Я понимаю ваше желание сражаться. Но помните, что вы не просто воины. Если сегодня кто-то погибнет, это не вернёт нам прошлое и не исправит совершённых ошибок.
— Мы не ищем мести, — сказал Парис. — Мы хотим, чтобы завтра в городе снова открылись рынки, чтобы дети могли играть на улицах, а люди не боялись каждого корабля на горизонте.
Приам обнял обоих.
— Идите. Но обещайте мне, что будете беречь друг друга.
— Обещаем, — ответил Парис.
На южном побережье первые лодки уже достигли мелководья. Люди Леонтия высаживались небольшими группами, стараясь не создавать шума. Их командир рассчитывал захватить старую пристань, затем пробраться к южным воротам и открыть их изнутри. Для этого он заранее подкупил нескольких служителей, которые должны были находиться возле сторожевого поста.
Однако Гектор предусмотрел возможность подобного манёвра. Ещё днём он приказал заменить караулы у всех малых ворот и проверить каждого человека, имевшего доступ к механизмам запоров.
Когда первые нападавшие приблизились к укреплению, их встретили стрелы. Несколько человек упали в воду, остальные попытались укрыться за лодками. С берега ответили выстрелы из луков, и над побережьем раздались первые боевые крики.
Гектор находился на стене вместе с Парисом и Дорием.
— Они не собираются штурмовать город сразу, — заметил Парис. — Пытаются отвлечь нас от пристани.
— Верно, — ответил Гектор. — Основной отряд ещё не высадился.
Он приказал лучникам перенести огонь на лодки, которые приближались к небольшому мысу. Там находилась старая дорога, ведущая к южным воротам. Если нападающие сумеют закрепиться на ней, они получат возможность атаковать укрепления с двух сторон.
Дорий заметил движение среди камней у подножия стены.
— Гектор! Там люди!
Несколько воинов противника уже добрались до нижней части укрепления и пытались установить лестницы. Дорий первым бросился к лестничному спуску. Парис последовал за ним.
— Не разделяться! — крикнул Гектор.
Но было поздно. Нападающие начали подниматься, и троянским защитникам пришлось вступить в ближний бой. Один из воинов противника сумел перебраться через край стены, однако Дорий встретил его ударом щита и сбросил вниз. Парис помог раненому троянцу подняться, затем вместе с ним оттеснил ещё двоих нападавших.
Сражение продолжалось недолго, но было ожесточённым. Люди Леонтия не ожидали столь организованного сопротивления и вскоре начали отступать к лодкам. Гектор приказал не преследовать их за пределами укреплений.
— Пусть уходят, — сказал он. — Сегодня нам важнее сохранить стены.
Когда стрельба стихла, Парис обнаружил, что на его предплечье появилась глубокая царапина. Он попытался скрыть её, но Дорий заметил кровь.
— Ты ранен.
— Пустяки.
— Не говори глупостей. Пойдём к лекарю.
— Сначала проверим, что с остальными.
Гектор подошёл к ним.
— Я сам проверю. А вы отправляйтесь во дворец. Это приказ.
Парис хотел возразить, но увидел выражение лица брата и не стал спорить.
В это время в городе происходило нечто не менее важное. Несколько человек, проникших в Трою ещё до начала высадки, попытались открыть малые ворота изнутри. Однако караульные задержали их прежде, чем они успели снять засовы. Среди задержанных оказался молодой служитель дворца, которого Иларион знал с детства.
Старик был потрясён, когда увидел его связанным во дворе.
— Зачем ты это сделал? — спросил он.
Юноша опустил голову.
— Мне обещали, что никто не пострадает. Сказали, что люди Леонтия только войдут в город и потребуют исполнения договора.
— И ты поверил?
— Мне заплатили. Моя семья задолжала торговцу, а он угрожал отнять наш дом. Я не знал, что начнётся нападение.
Иларион долго смотрел на него. Ему хотелось разгневаться, но перед ним стоял не безжалостный предатель, а испуганный человек, который позволил чужим обещаниям купить собственную совесть.
— Ты должен был прийти ко мне, — сказал старик. — Я мог бы помочь твоей семье.
— Я боялся.
— Вот так и начинаются большие беды. Не всегда с ненависти. Иногда достаточно страха и уверенности, что за собственную ошибку можно заплатить чужой жизнью.
Иларион приказал передать юношу стражникам, но просил не причинять ему вреда до окончания разбирательства.
Агенор прибыл к восточным воротам в тот момент, когда туда доставили первых раненых. Он спешился и, увидев происходящее, сразу понял, что опоздал на важный разговор. Стражники узнали его и окружили.
— Я должен увидеть Приама, — сказал он.
— Ты арестован по приказу царя, — ответил начальник караула.
— Я не собираюсь сопротивляться. Но прежде мне необходимо увидеть Дория.
Начальник стражи помедлил, затем приказал отвести Агенора во дворец.
Когда Дорий увидел его, то на мгновение растерялся. Он не ожидал, что приёмный отец решится вернуться именно сейчас. Агенор стоял перед ним без оружия, в дорожной одежде, с усталым лицом.
— Ты приехал к Леонтию? — спросил Дорий.
— Нет. Я приехал к тебе.
— Зачем?
Агенор посмотрел ему в глаза.
— Потому что больше не хочу прятаться за словами о необходимости и защите. Я знал, что от тебя скрывают правду. Я боялся потерять тебя и поэтому позволял другим решать, что тебе следует знать. Возможно, я не понимал всего, но достаточно понимал, чтобы однажды задать правильный вопрос. Я не задал его.
Дорий молчал.
— Я воспитывал тебя как собственного сына, — продолжил Агенор. — И это не было ложью. Но я должен был сказать тебе, что ты родился не у меня и что твоя мать была другой женщиной. Я не сделал этого. Прости меня, если когда-нибудь сможешь.
Дорий отвернулся к окну.
— Ты был рядом, когда я нуждался в тебе. Я помню это. Но теперь мне трудно понять, почему ты боялся правды больше, чем моей боли.
— Потому что я был слабее, чем хотел казаться.
Эти слова прозвучали просто, без попытки оправдаться. Дорий снова посмотрел на него.
— Я не могу сейчас назвать тебя отцом так, как раньше. Но и ненавидеть тебя не хочу.
Агенор кивнул.
— Этого я не вправе требовать.
Парис, стоявший неподалёку, почувствовал, что им обоим необходимо остаться одним. Он тихо вышел из комнаты и направился к Гектору, чтобы узнать о положении на южном побережье.
К утру первая попытка высадки была отбита. На берегу остались несколько лодок, оружие и тела погибших. Троянцы потеряли девять воинов, ещё несколько десятков получили ранения. Нападавших оказалось значительно больше, но они не сумели закрепиться на побережье.
Гектор вернулся во дворец вместе с начальником стражи. Его одежда была испачкана кровью и морской грязью.
— Они отступили, — доложил он Приаму. — Но это не поражение Леонтия. Он проверял нашу оборону.
— И что ты понял?
— Что его люди знают расположение наших укреплений. Кто-то передал им сведения о старых дорогах и сторожевых постах. Кроме того, среди нападавших были люди, которые говорили на троянском языке и знали местные обычаи. Это не случайные наёмники.
Приам нахмурился.
— Значит, у него есть сообщники внутри города.
— Были, — ответил Гектор. — Нескольких мы задержали. Но я не уверен, что нашли всех.
Северий подошёл к столу.
— Леонтий не станет долго ждать. Он понимает, что Феодор и Иларион нашли документы, а значит, его положение становится всё слабее. Ему нужна победа, пока остальные корабли ещё подчиняются его приказам.
— Тогда нам необходимо обратиться к экипажам напрямую, — сказал Лаомедонт. — Многие из этих людей, вероятно, не знают настоящей цели похода.
— Я готов выступить перед ними, — произнёс Северий. — Если они увидят вторую часть договора и услышат о нарушении клятвы, часть моряков может отказаться воевать против Трои.
— Это опасно, — возразил Гектор. — Леонтий может расправиться с теми, кто решит перейти на нашу сторону.
— Опасность уже существует, — ответил Северий. — Но если мы ничего не предпримем, она только возрастёт.
Приам согласился с ним. Было решено отправить к кораблям посланника с копией договора и предложением провести открытое собрание на нейтральной территории. Однако прежде чем посланник успел покинуть дворец, во двор вошёл незнакомый воин.
Он был ранен в плечо и едва держался на ногах. Стражники поддержали его и подвели к Приаму.
— Государь, — выговорил он, — я служил на главном корабле. Я больше не могу оставаться с Леонтием.
— Почему?
Воин посмотрел на Северия, затем на Эвримедонта.
— Потому что сегодня ночью я услышал разговор. Леонтий приказал своим людям захватить не только южные ворота, но и царский дворец. Ему нужен живой Приам. Он собирается заставить его подписать новый договор, по которому Троя признаёт власть морского союза.
— А что он намерен сделать с наследниками? — спросил Лаомедонт.
Воин помедлил.
— Париса и Дория приказано взять живыми. Но если они окажут сопротивление, их могут убить.
Дорий посмотрел на Париса. Тот ничего не сказал, только крепче сжал рукоять меча.
— И ещё, — продолжил воин. — Леонтий приказал подготовить отдельный отряд для захвата Эвримедонта. Он считает, что тот знает, где находится последний документ нашего прежнего царя.
Эвримедонт побледнел.
— Какой документ?
Воин покачал головой.
— Я не знаю. Но Леонтий сказал, что без него старый договор нельзя считать окончательно исполненным.
Иларион поднял глаза.
— Значит, вторая часть соглашения — ещё не всё.
Приам посмотрел на Феодора.
— Ты знаешь, о каком документе идёт речь?
Старик долго молчал. Затем медленно произнёс:
— Да. И если Леонтий ищет именно его, нам придётся вернуться к последней ночи нашего отца. Потому что тогда он передал этот документ не мне и не Северии. Он отдал его человеку, которого мы все считали предателем.
— Кому? — спросил Гектор.
Феодор посмотрел на Агенора, стоявшего у двери под охраной.
— Человеку, который много лет назад помог Леонтию скрыть правду о двух младенцах. И который, возможно, всё это время хранил последнюю волю прежнего царя.
В зале повисла тишина. Агенор поднял голову, и на его лице появилось выражение человека, который услышал имя собственного прошлого. Он медленно произнёс:
— Теперь я понимаю, почему Леонтий приказал найти меня. Он знает, что документ всё ещё существует. И знает, что я могу указать место, где он спрятан.
Дорий повернулся к нему.
— Ты снова что-то от меня скрываешь?
Агенор выдержал его взгляд.
— Да. Но на этот раз я расскажу тебе всё. Даже если после этого ты больше никогда не захочешь меня видеть.
За окнами дворца начинал светлеть горизонт. Троя пережила первую ночь нападения, но впереди её ждало не только новое сражение. Теперь каждый из тех, кто стоял в зале, понимал: судьба города зависит от тайны, которую слишком долго хранили люди, считавшие себя его защитниками. И прежде чем Леонтий сможет получить желаемое силой, им предстояло выяснить, кому именно прежний царь доверил свою последнюю волю.
Глава двадцать девятая. Последняя воля царя
Агенор не сразу заговорил. Он стоял посреди зала, окружённый людьми, которым за последние годы успел причинить немало боли, и понимал, что теперь уже не сможет укрыться за привычными оправданиями. Дорий смотрел на него настороженно, Приам ждал объяснений, а Феодор, казалось, пытался вспомнить какую-то подробность, давно затерявшуюся среди событий прошлого.
— Ты сказал, что знаешь, где находится документ, — наконец произнёс Приам. — Объясни, почему наш отец доверил его тебе.
— Не мне одному, государь. Я был лишь одним из тех, кто должен был обеспечить его сохранность. Но тогда я ещё не понимал, насколько опасным окажется это поручение.
Агенор снял с пальца простое бронзовое кольцо и положил его на стол. На внутренней стороне была едва заметная надпись, почти стёртая временем.
Иларион приблизился и внимательно осмотрел украшение.
— Это знак царской канцелярии, — сказал он. — Но я не припоминаю, чтобы такие кольца выдавали советникам.
— Их не выдавали советникам, — ответил Агенор. — Их получали хранители личных поручений царя. Нас было четверо. Один погиб во время кораблекрушения. Второго я больше никогда не видел. Третий, как я теперь понимаю, оказался на стороне Леонтия. А четвёртым был я.
— Почему ты молчал столько лет? — спросил Лаомедонт.
— Потому что мне приказали молчать. И потому что я боялся. Сначала боялся Леонтия, потом — потерять Дория, а позднее уже не знал, как рассказать правду, не разрушив всё, что успел построить.
Дорий отвёл взгляд. Ему было тяжело слушать признания человека, которого он ещё недавно считал своим единственным отцом.
— Что именно ты хранил? — спросил Северий.
— Не сам договор. Его первоначальную копию, составленную ещё до появления морского союза в Трое. В ней были перечислены права царской семьи, условия заключения союза и обстоятельства, при которых его полномочия прекращались. Но самое важное находилось в приложении, написанном рукой прежнего царя.
Иларион задумался.
— Я видел упоминание о таком приложении в старом реестре. Там говорилось о трёх печатях, подтверждавших законность соглашения.
— Верно, — сказал Агенор. — Одна печать принадлежала царю, вторая — представителю морского союза, третья — человеку, который должен был следить за соблюдением условий. Но существовал ещё один знак, не предусмотренный официальным договором. Он подтверждал, что соглашение не может быть использовано против троянского народа.
— Где находится документ? — спросил Гектор.
Агенор посмотрел на Приама.
— В старом доме у северной гавани. Там, где прежде хранились царские корабельные списки. Я спрятал его в каменной нише под полом, когда понял, что люди Леонтия ищут его.
— Ты мог уничтожить его, — заметил Приам.
— Мог. Но тогда исчезло бы последнее доказательство того, что морской союз никогда не получал права распоряжаться Троей. Я надеялся, что однажды появится человек, способный восстановить справедливость.
— И ты ждал этого дня, пока другие расплачивались за твоё молчание? — тихо спросил Дорий.
Агенор не стал оправдываться.
— Да. Это одна из моих самых тяжёлых ошибок.
Лаомедонт подошёл к окну. За стенами дворца уже слышались голоса горожан, возвращавшихся к своим делам после тревожной ночи. Однако спокойствие было обманчивым: на южном побережье продолжали дежурить вооружённые отряды, а корабли Леонтия оставались у берега.
— Мы должны забрать документ до того, как он узнает о нашем разговоре, — сказал Лаомедонт.
— Это невозможно сделать незаметно, — возразил Гектор. — Северная гавань находится под наблюдением. После ночного нападения Леонтий наверняка усилит разведку.
— Тогда отправимся небольшим отрядом, — предложил Парис. — Без царских знамён и сопровождения.
— Я пойду с вами, — сказал Дорий.
Агенор поднял голову.
— Я тоже должен идти. Только я знаю, как открыть тайник.
Гектор посмотрел на Приама. Тот некоторое время молчал, затем принял решение.
— Гектор, возьми с собой Париса, Дория и несколько проверенных воинов. Агенор будет вашим проводником. Иларион останется здесь и подготовит место для изучения документа. Северий должен отправить послание на корабли Леонтия. Мы не станем ждать, пока он снова нападёт.
— А ты? — спросил Лаомедонт.
— Я останусь в городе. Если противник узнает, что вы покинули дворец, он может попытаться воспользоваться этим. Троя не должна оказаться без управления.
Гектор коротко кивнул и направился готовить отряд.
Когда Парис и Дорий вышли во двор, Гекуба уже ждала их. Она узнала о ночном столкновении и сразу заметила повязку на руке Париса.
— Опять говоришь, что пустяк? — спросила она, осторожно осматривая рану.
— Ничего серьёзного, мать.
— Для тебя, возможно, пустяк. А для меня каждая капля твоей крови имеет значение.
Она поправила повязку и перевела взгляд на Дория.
— А ты почему такой мрачный?
— Сегодня я узнал, что человек, которого считал отцом, скрывал от меня больше, чем я мог предположить.
Гекуба взяла его за руку.
— Иногда люди совершают ошибки не потому, что перестают любить, а потому, что не умеют справиться со страхом. Это не освобождает их от ответственности, но помогает понять, почему они поступают именно так.
— А если любовь оказывается частью обмана?
— Тогда человеку приходится самому решить, что в его прошлом было настоящим. Я не могу дать тебе готового ответа. Но помни: твоё детство, твои радости, забота о тебе и всё доброе, что ты получил, не исчезают оттого, что ты узнал своё происхождение.
Дорий опустил голову.
— Ты говоришь так, словно сама однажды прошла через это.
Гекуба улыбнулась грустной улыбкой.
— Я слишком хорошо знаю, каково это — любить ребёнка и бояться, что однажды его у тебя отнимут.
Парис обнял её.
— Мы вернёмся.
— Я буду ждать вас обоих.
Отряд покинул дворец через восточные ворота. Утренний воздух был прохладным, и после ночной сырости камни мостовой ещё сохраняли влагу. Город постепенно оживал: торговцы открывали лавки, женщины несли к фонтанам кувшины, дети торопились по узким улицам, хотя взрослые всё ещё говорили вполголоса о ночном нападении.
Гектор ехал впереди, внимательно наблюдая за улицами. Парис держался рядом с Дорием, а Агенор следовал за ними на небольшой дистанции. Он почти не разговаривал и, казалось, с каждым шагом всё глубже погружался в воспоминания.
Когда они приблизились к северной гавани, Агенор остановил коня.
— Дальше пешком. У старого дома есть второй вход, со стороны складов. Но сначала нужно убедиться, что там никого нет.
Гектор разделил воинов на две группы. Одна осталась у дороги, другая вместе с ним направилась к складам. Парис и Дорий пошли за Агенором.
Северная гавань выглядела почти безлюдной. Несколько рыбацких лодок покачивались у причала, а возле дальнего склада двое рабочих перекладывали корзины с сетями. Но Агенор заметил человека, который слишком внимательно следил за проходившими мимо.
— Не смотри на него, — тихо сказал он Парису. — Он не рыбак.
Парис продолжал идти, словно не заметил предупреждения. Дорий немного отстал и сделал вид, что поправляет ремень. Незнакомец двинулся следом.
Гектор, заметив это, подал условный знак. Двое воинов незаметно отделились от основной группы и направились к складам.
У старого дома Агенор остановился перед низкой дверью, скрытой за грудами деревянных ящиков.
— Здесь, — прошептал он.
Внутри пахло пылью, старым деревом и высохшими морскими водорослями. Когда-то помещение использовалось для хранения документов, связанных с торговыми судами. Теперь здесь остались лишь поломанные полки и несколько пустых сундуков.
Агенор подошёл к дальней стене, отодвинул тяжёлый деревянный шкаф и указал на каменную плиту.
— Под ней тайник.
Гектор помог ему приподнять плиту. В глубине обнаружилась небольшая полость, закрытая металлической крышкой. Агенор достал кольцо, которое утром положил на стол, и вставил его в узкое отверстие.
Раздался сухой щелчок.
Под крышкой лежал свёрнутый пергамент, обёрнутый в промасленную ткань. Рядом находилась небольшая деревянная коробка с царской печатью.
Именно в этот момент снаружи послышался шум.
— Кто-то идёт! — предупредил один из воинов.
Гектор вынул меч.
— Парис, Дорий, оставайтесь возле Агенора. Остальные — к дверям.
Но нападение началось не с главного входа. Сначала разбилось небольшое окно, затем в помещение полетела стрела. Один из воинов успел укрыться за шкафом, а другой получил ранение в плечо.
— Они знали, что мы придём, — произнёс Дорий.
— Или следили за нами с самого города, — ответил Парис.
Гектор вместе с двумя воинами выбежал во двор. За домом показались четверо вооружённых людей. Они пытались отрезать троянцам путь к гавани.
Первого Гектор обезоружил быстрым ударом, второго оттеснил к стене. Остальные отступили, увидев, что их противник не намерен уступать. Парис выбежал следом и помог одному из воинов задержать человека, пытавшегося пробраться через боковой проход.
Дорий остался внутри. Агенор уже убрал пергамент в кожаный футляр, но деревянная коробка всё ещё лежала в тайнике.
— Возьми её, — сказал Агенор.
— Что там?
— Не знаю. Я никогда не открывал её. Прежний царь приказал сохранить печать нетронутой.
Дорий взял коробку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. На крышке был вырезан знак двух львов, а рядом находилась маленькая печать с изображением корабля.
Через несколько минут Гектор вернулся.
— Уходим. Остальные нападавшие скрылись. Но они могут привести подкрепление.
Отряд покинул дом через задний проход и направился к городу. На этот раз никто не пытался их остановить.
Когда они вернулись во дворец, Иларион уже ждал их в архивном помещении. Он осторожно принял пергамент, но, прежде чем развернуть его, заметил коробку в руках Дория.
— Откуда она?
— Лежала рядом с документом.
Старик внимательно осмотрел печать.
— Эту коробку я видел однажды. Очень давно, ещё при прежнем царе. Но тогда мне не позволили даже прикоснуться к ней.
— Почему? — спросил Приам.
— Потому что она предназначалась не для архивариуса. Её должны были открыть только при одновременном присутствии трёх людей: законного наследника старшей ветви, представителя царской власти и хранителя договора.
Лаомедонт посмотрел на Северия.
— Значит, здесь должны присутствовать мы трое?
— Именно так, — ответил Иларион.
Приам медленно перевёл взгляд на старшего брата, затем на Северия.
— Тогда откроем её.
Но Северий не спешил приближаться к столу.
— Прежде я должен сказать одну вещь. Прежний царь не случайно установил такое условие. Он опасался, что один человек может использовать содержимое коробки в собственных интересах. Если мы откроем её, то уже не сможем сделать вид, будто ничего не узнали.
— Мы слишком долго жили среди недосказанности, — ответил Лаомедонт. — Пора узнать, что именно хотел сказать нам отец.
Иларион поставил коробку на стол. Приам положил рядом царскую печать, которую принесли из дворца, Лаомедонт снял с пальца старое кольцо своей ветви, а Северий достал бронзовый знак хранителя договора.
Три символа оказались рядом.
Замок открылся.
Внутри лежал небольшой свиток и тонкая золотая пластина. На свитке была надпись, сделанная рукой прежнего царя. Иларион развернул его и начал читать вслух:
«Если этот свиток будет открыт после моего ухода, значит, в доме царей снова возникла опасность, от которой я пытался защитить Трою. Не верьте тому, кто обещает сохранить мир ценой свободы города. Не верьте и тому, кто объявляет себя единственным хранителем законной крови. Ни один человек не может владеть будущим Трои».
Старик остановился, перевёл дыхание и продолжил:
«Я оставляю своим сыновьям не приказ бороться за власть, а обязанность сохранить единство. Если старшая ветвь вернётся, она не должна унижать младшую. Если младшая удержит престол, она не должна забывать о правах старшей. И если когда-нибудь два наследника окажутся перед выбором между кровью и совестью, пусть они выберут совесть».
Приам опустил глаза. Лаомедонт долго смотрел на слова отца, словно вновь увидел перед собой человека, которого потерял много лет назад.
Но на этом свиток не заканчивался.
Иларион развернул последнюю часть и прочитал имя, от которого Северий резко поднял голову:
— «Мой последний свидетель — не Леонтий, не Агенор и не Феодор. Есть ещё один человек, которому я доверил знать всю правду о событиях той ночи. Он жив, и его имя должно оставаться скрытым до тех пор, пока не будет нарушен договор».
— Кто он? — спросил Гектор.
Иларион перевернул золотую пластину. На её обратной стороне была выгравирована короткая фраза: «Тот, кто однажды спас царя, может оказаться тем, кто погубил его».
Никто не произнёс ни слова. За окнами дворца продолжал шуметь город, а на далёком побережье всё ещё стояли корабли Леонтия. Теперь стало ясно, что даже Феодор, считавший себя одним из последних свидетелей той ночи, знал далеко не всё. И где-то за пределами троянских стен находился человек, чьё возвращение могло изменить не только судьбу старой царской семьи, но и сам смысл начавшейся борьбы.
Глава тридцатая. Свидетель последней ночи
Иларион ещё долго держал золотую пластину в руках, словно надеялся обнаружить на ней дополнительные строки, которые могли бы объяснить загадочную надпись. Но золото было гладким, а короткая фраза оставалась единственной подсказкой, оставленной прежним царём.
— Тот, кто однажды спас царя, может оказаться тем, кто погубил его, — повторил Приам. — Это обвинение или предупреждение?
— Пока не знаю, — ответил Иларион. — Но отец явно не хотел, чтобы имя этого человека стало известно раньше времени.
Лаомедонт подошёл к столу и внимательно осмотрел пластину.
— Если он действительно спас нашего отца, значит, находился рядом с ним в последнюю ночь. Возможно, видел то, чего не видел Феодор.
— Или участвовал в том, что произошло, — заметил Северий.
Феодор, до сих пор молчавший у окна, повернулся к ним.
— Я помню ту ночь. Помню, как царь приказал мне покинуть внутренние покои и передать Северии, что соглашение должно быть сохранено. Когда я вернулся, его уже не было. Мне сказали, что он умер. Я не видел тела и не присутствовал при погребении.
— Почему ты никогда не говорил об этом? — спросил Приам.
— Потому что тогда мне сообщили, что тело уже подготовлено к погребению, а церемонию проводили без свидетелей. Я был молод, растерян и боялся, что мои слова вызовут мятеж. Позже, когда я понял, что нас обманули, было уже слишком поздно. Люди Леонтия следили за каждым моим шагом.
— Ты допускаешь, что отец мог остаться жив? — спросил Лаомедонт.
Феодор не ответил сразу.
— Я допускаю многое. Но не хочу давать вам ложную надежду. Прошло столько лет, что даже если он был спасён, мы не знаем, где его искать и в каком состоянии он находился.
Приам отвернулся. Мысль о том, что отец мог прожить долгие годы вдали от семьи, казалась почти невозможной. Но ещё труднее было принять, что его смерть могла стать частью тщательно подготовленного обмана.
— Нам нужно найти этого человека, — сказал он. — Прежде чем Леонтий доберётся до него.
Северий посмотрел на золотую пластину.
— Есть один человек, который мог бы знать, кто находился рядом с царём в последнюю ночь. Это старый врач Хрисанф. Он служил при дворе ещё до моего назначения хранителем договора.
Иларион поднял голову.
— Хрисанф? Я считал, что он умер.
— Так считали многие. Но незадолго до моего отъезда из Трои я получил известие, что он живёт в небольшом поселении на острове Тенос. Он покинул город после смерти прежнего царя.
— Почему ты не сообщил об этом раньше? — спросил Приам.
— Потому что не знал, насколько достоверно это известие. А затем начались события, связанные с возвращением Лаомедонта, и я не хотел отвлекать вас предположениями.
— Теперь это уже не предположение, — произнёс Лаомедонт. — Мы должны отправить к нему человека.
— Я отправлюсь сам, — сказал Северий.
Гектор возразил:
— Сейчас ты слишком нужен здесь. Леонтий знает, что именно ты можешь лишить его последнего основания для притязаний. Если ты покинешь город, он воспользуется этим.
— Тогда поедет кто-нибудь другой, — предложил Парис.
— Нет, — ответил Северий. — Хрисанф знает меня. Он не станет доверять незнакомцу, особенно если поймёт, что тот прибыл по поручению царского дома.
— Я могу сопровождать тебя, — сказал Дорий.
Северий внимательно посмотрел на него.
— Ты уже достаточно сделал. Кроме того, Леонтий ищет тебя не меньше, чем Париса. Тебе нельзя покидать город без необходимости.
— Я не хочу всю жизнь оставаться человеком, которого прячут ради его же безопасности.
— И не должен, — согласился Северий. — Но мужество заключается не только в том, чтобы идти навстречу опасности. Иногда оно требует остаться там, где ты нужнее всего.
Дорий хотел ответить, но вмешался Эвримедонт:
— Северий прав. Ты ещё не успел разобраться с собственным прошлым, а уже готов броситься в новое испытание. Не торопись доказывать, что имеешь право на свою судьбу. Оно у тебя есть независимо от того, сколько опасностей ты выдержишь.
Дорий посмотрел на отца, затем на Агенора, стоявшего неподалёку. Впервые за долгое время он почувствовал, что вокруг него находятся два человека, каждый из которых по-своему был связан с его жизнью. Один дал ему начало, другой — детство. Между ними лежала правда, которую ещё предстояло принять.
В это время в Спарте Елена получила письмо, доставленное небольшим торговым судном. Послание было запечатано знаком Северия, который она узнала сразу.
Она попросила Мирто оставить её одну и вскрыла письмо.
«Елена, я долго откладывал этот разговор, надеясь, что однажды смогу рассказать тебе всё лично. Но обстоятельства изменились. В Трое начались события, связанные с прежним царём и старым морским договором. Леонтий пытается силой вернуть себе полномочия, которых больше не имеет. Мы нашли свидетельство, указывающее на человека, который мог спасти прежнего царя в последнюю ночь его жизни. Возможно, он знает и о твоём спасении много лет назад.
Я не прошу тебя возвращаться в Трою. Но если ты помнишь мужчину, который помог тебе тогда, расскажи всё, что знаешь. Даже самая незначительная подробность может оказаться важной».
Елена перечитала письмо несколько раз. Воспоминание, которое она долгие годы старалась не тревожить, вновь стало необыкновенно ясным.
Это произошло задолго до её свадьбы с Менелаем. Она тогда ещё не знала, какой дорогой ей придётся пройти, и однажды, возвращаясь из святилища, оказалась на пустынной дороге. Несколько вооружённых людей преградили ей путь. Они не пытались ограбить её, не требовали денег, а задавали странные вопросы о её семье и происхождении.
Появившийся из-за деревьев незнакомец помог ей скрыться. Он был ранен, но сумел вывести её к дому старого пастуха. Елена запомнила его спокойный голос и небольшую серебряную застёжку на плаще. На застёжке был изображён лев, держащий в лапах морскую раковину.
Тогда она решила, что это был случайный защитник, оказавшийся поблизости. Позже, когда попыталась узнать его имя, ей сказали, что мужчина покинул Спарту.
Теперь она понимала, что его появление могло быть вовсе не случайным.
Вечером Елена попросила Менелая встретиться с ней.
— Я получила письмо из Трои, — сказала она.
Менелай насторожился.
— От Северия?
Она удивлённо посмотрела на мужа.
— Ты знал, что он связан с моей прежней историей?
— Я знал, что он однажды помог тебе. Но никогда не понимал, почему он так настойчиво просил меня не расспрашивать тебя об этом.
— Значит, ты тоже что-то скрывал?
— Не скрывал, Елена. Я обещал не вмешиваться в то, о чём ты сама не хотела говорить. Я знал лишь, что тот человек спас тебя от неизвестных преследователей и что Северий поручил ему доставить тебя в безопасное место.
— Но кто поручил Северии?
Менелай задумался.
— Возможно, прежний царь Трои.
Елена медленно села.
— Тогда моя жизнь была связана с этой историей задолго до того, как Парис появился в Спарте.
— Возможно, — ответил Менелай. — Но не позволяй Агамемнону использовать это против тебя. Он уже спрашивал меня о Северии и хотел знать, почему тот поддерживает троянский дом.
— А ты что ответил?
— Что не собираюсь участвовать в чужих интригах.
Елена посмотрела на мужа с благодарностью.
— Но если этот человек действительно знает правду, я должна её услышать.
— Тогда мы попробуем найти его, — сказал Менелай. — Вместе.
В Трое тем временем Северий готовился к отъезду. Он выбрал небольшой корабль, который должен был отправиться к острову Тенос под видом торгового судна. С ним отправлялись двое воинов и молодой моряк, хорошо знавший островные гавани.
Перед отплытием Северий зашёл в храм Аполлона. Там он встретил Кассандру, которая стояла у каменной колонны и смотрела на солнечный свет, падавший через верхнее окно.
— Ты отправляешься за человеком, которого боишься найти, — сказала она, не поворачиваясь.
Северий остановился.
— Ты видела что-то?
— Не знаю, было ли это видением. Я видела море, старого человека и дверь, которую открывают с двух сторон. За одной стороной стоял царь, за другой — тот, кто называл себя его спасителем.
— Ты знаешь, кто этот человек?
Кассандра покачала головой.
— Нет. Но мне кажется, ты уже встречал его. И однажды дал обещание, о котором предпочёл забыть.
Северий долго молчал.
— Я помню слишком много обещаний, дочь царя. Некоторые из них невозможно исполнить, другие невозможно нарушить без последствий.
— Тогда вспомни самое первое, — тихо произнесла Кассандра. — Не то, которое ты дал людям, а то, которое дал самому себе.
Северий ничего не ответил. Он покинул храм, но слова Кассандры продолжали звучать в его памяти.
На главном корабле Леонтия тем временем царило напряжённое ожидание. Первая попытка высадки закончилась неудачей, и командиры требовали объяснений. Некоторые моряки уже открыто говорили, что не собираются сражаться против города, с которым их семьи торговали поколениями.
Леонтий выслушал их в своей каюте.
— Вы забываете, что Троя нарушила соглашение, — сказал он. — Морской союз не может позволить себе слабость.
— Но соглашение было временным, — возразил один из капитанов. — Мы все знаем, что возвращение Лаомедонта должно было прекратить ваши полномочия.
Леонтий поднял глаза.
— Ты говоришь о том, чего не понимаешь.
— Тогда объясните нам, почему мы должны проливать кровь?
Несколько человек поддержали капитана. Леонтий почувствовал, что теряет контроль над собственными людьми. Он приказал всем выйти, оставив только своего ближайшего помощника.
— Найди человека, который передал троянцам сведения о нашем плане. Мне нужно знать, кто предал нас.
— Мы уже подозреваем одного из капитанов.
— Подозревать недостаточно. Я хочу доказательства.
Помощник помедлил.
— А что делать с Агенором? Его люди говорят, что он вернулся в Трою.
Леонтий подошёл к столу и положил ладони на его поверхность.
— Агенор знает, где находится последняя воля прежнего царя. Он может сколько угодно изображать раскаяние, но пока документ не у меня, он опаснее любого троянского воина. Если не удастся вернуть его живым, придётся заставить его молчать навсегда.
— А если он уже передал документ Приаму?
Леонтий впервые за весь разговор потерял самообладание.
— Тогда мы должны действовать немедленно.
Он подошёл к окну. Вдали, за морской дымкой, виднелись стены Трои. Город казался спокойным, почти беззащитным, но Леонтий уже знал, что его противники получили новые доказательства. И всё же он не собирался отступать.
— Подготовь вторую высадку, — приказал он. — Но на этот раз мы ударим не по воротам. Мы заставим город защищать то, что он сам считает самым дорогим.
Помощник не понял, что именно имел в виду его господин, но задавать вопросы не решился.
А в Трое Дорий тем временем нашёл Париса возле внутреннего сада. Брат сидел на низкой каменной скамье и рассматривал небольшую деревянную игрушку, которую когда-то сделал для него Гектор.
— О чём задумался? — спросил Дорий.
— О том, как странно устроена наша жизнь. Мы столько лет искали ответы на вопросы о рождении, о крови, о наследии, а теперь выясняется, что за каждым ответом скрывается новый вопрос.
— Возможно, так бывает всегда.
— Я не хочу, чтобы наша жизнь превратилась в бесконечную борьбу за то, кому принадлежит Троя.
Дорий сел рядом.
— Я тоже. Мне не нужен престол. Я хочу узнать, кем была моя мать, почему она отдала меня другим людям и что произошло с ней после этого. И ещё я хочу понять, можно ли сохранить любовь к человеку, который столько лет лгал.
— А ты сам как думаешь?
Дорий посмотрел на дворец, где за колоннами виднелись силуэты Агенора и Эвримедонта.
— Пока не знаю. Но, наверное, если я откажусь от всего, что было между нами хорошего, то стану таким же несправедливым, как те, кто использовал меня ради своих целей.
Парис положил руку ему на плечо.
— Тогда не торопись с решением. У нас ещё будет время разобраться.
В этот момент во двор вошёл гонец с побережья. Он передал Гектору небольшую дощечку, найденную возле южной пристани. На ней было вырезано несколько слов, написанных на старом троянском языке:
«Не ищите спасителя среди живых. Тот, кто спас царя, давно похоронен под чужим именем».
Гектор прочитал надпись и сразу отнёс её Илариону.
Старик долго рассматривал дощечку, затем поднял глаза на Северия, который ещё не успел покинуть город.
— Теперь я понимаю, — произнёс он. — Кто-то хочет, чтобы мы перестали искать живого свидетеля. Но если это предупреждение, то оно может означать, что человек, которого мы ищем, всё ещё находится среди нас.
Северий медленно повернулся к нему.
— Или что тот, кого мы считали мёртвым, давно живёт под другим именем.
Иларион снова посмотрел на надпись. Впервые за много лет он почувствовал, что архивные тайны Трои перестали быть только воспоминанием о прошлом. Они становились частью настоящего, и каждый новый шаг приближал город к правде, которую кто-то всеми силами пытался удержать во тьме.
Глава тридцать первая. Чужое имя
Иларион положил дощечку рядом с золотой пластиной и ещё раз прочитал вырезанные на ней слова. Почерк был неровным, словно тот, кто оставил послание, торопился или писал в темноте. Но язык не вызывал сомнений: это был старый троянский диалект, которым пользовались при дворе ещё во времена прежнего царя.
— «Не ищите спасителя среди живых. Тот, кто спас царя, давно похоронен под чужим именем», — произнёс он. — Кто-то намеренно направляет нас к мысли, что свидетель умер.
— Или действительно умер, — заметил Феодор.
— Тогда почему послание оставлено именно сейчас? — спросил Северий. — Тот, кто его написал, знает о нашем разговоре. Он знает, что мы нашли коробку, и понимает, что теперь можем отправиться на поиски Хрисанфа.
Гектор внимательно осмотрел дощечку.
— Её обнаружили возле южной пристани. Значит, посланник мог прибыть с корабля Леонтия.
— Не обязательно, — ответил Иларион. — Такие дощечки продаются на любом рынке. Послание мог оставить человек, который живёт в Трое.
Приам поднялся.
— Я не хочу, чтобы мы снова начали подозревать каждого встречного. Нам нужны доказательства. Гектор, усили охрану гавани и дворца, но не допускай необоснованных арестов. Северий, отправляйся к Хрисанфу. Если он действительно знает что-то о последней ночи нашего отца, мы должны услышать его рассказ.
Северий кивнул.
— Я отплыву до полудня.
— И ещё, — добавил Приам. — Передай Елене, что мы получили её ответ, если она решит его отправить. Возможно, она вспомнит человека, которого когда-то встретила на дороге.
Северий на мгновение задержал взгляд на царе.
— Я сделаю это.
Когда совет закончился, Иларион попросил Феодора остаться. Они прошли в небольшую комнату, где хранились старые карты и записи о царских владениях.
— Ты ведь помнишь людей, служивших при дворе в последнюю ночь? — спросил архивариус.
— Помню многих. Но не всех.
— А кто мог быть рядом с царём, кроме врачей, стражи и ближайших советников?
Феодор задумался.
— Был ещё один человек. Его звали Аристей. Он отвечал за царские покои и сопровождал государя во время поездок. Но после той ночи исчез.
— Почему ты не упоминал его раньше?
— Потому что считал его погибшим. Он сопровождал царя в тот вечер, когда тот почувствовал себя плохо. Позднее мне сказали, что Аристей умер от ран, полученных при нападении неизвестных людей.
Иларион резко поднял голову.
— Кто сообщил тебе об этом?
— Леонтий.
— Сам Леонтий?
— Да. Он сказал, что тело Арис¬тея нашли за городом и похоронили без церемонии. Тогда я не придал этому значения. У нас было слишком много других забот.
Иларион медленно опустился на стул.
— Значит, человек, который объявил его погибшим, мог знать, что тот жив.
— Или действительно убил его.
— Возможно. Но теперь мы обязаны проверить обе версии.
В это время в доме Агенора происходил другой разговор. Дорий пришёл туда вместе с Эвримедонтом. После возвращения биологического отца он старался проводить с ним больше времени, но каждый раз чувствовал неловкость, словно должен был научиться заново понимать человека, которого никогда прежде не знал.
Агенор встретил их у входа.
— Я приготовил всё, что сохранилось у меня от прежнего царя, — сказал он. — Некоторые записи могут показаться незначительными, но теперь я понимаю, что даже самые мелкие подробности способны многое объяснить.
Он провёл их в комнату и открыл старый сундук. Внутри лежали несколько свитков, бронзовые застёжки, печати и небольшая деревянная фигурка корабля.
Дорий взял её в руки.
— Откуда это?
— Её сделал прежний царь для своего внука. Тогда он ещё не знал, что ребёнок исчезнет. Я сохранил игрушку после того, как мне поручили перевезти часть его вещей.
— Ты знал, что я существую?
— Да. Но не знал, где ты находишься. Когда мне сообщили, что ребёнок Клеомены погиб, я поверил. Позже узнал, что тебя воспитывают в другой семье, но мне запретили вмешиваться.
— Кто запретил?
Агенор опустил глаза.
— Человек, которому я доверял больше, чем следовало. Он сказал, что любое вмешательство приведёт к гибели и тебя, и тех, кто тебя защищает.
— Это был Леонтий?
— Нет. Я не хочу сейчас называть имя, пока не смогу подтвердить свои слова.
Эвримедонт внимательно посмотрел на него.
— Ты опять собираешься молчать?
— Нет. Я просто не хочу обвинять человека, не имея доказательств. Я уже достаточно раз ошибался.
Дорий положил игрушку обратно в сундук.
— Тогда расскажи всё, что знаешь о Клеомене.
Агенор достал небольшой свёрток, перевязанный выцветшей синей лентой.
— Это письмо, которое мне передали много лет назад. Я никогда не вскрывал его, потому что оно было адресовано тебе.
Дорий осторожно развязал ленту. Внутри оказался лист тонкого пергамента. Почерк был женским, уверенным, с лёгким наклоном букв.
«Мой сын, если однажды ты прочитаешь эти строки, значит, люди, которым я доверила твою жизнь, сумели сохранить тебя. Я не знаю, каким ты станешь и кто будет рядом с тобой. Но прошу об одном: не позволяй чужой власти определять твою ценность. Ты не обязан становиться царём только потому, что родился в царском доме. И не обязан отказываться от своего происхождения, чтобы доказать любовь тем, кто тебя воспитал.
Я не знаю, смогу ли когда-нибудь увидеть тебя. Но если этого не произойдёт, знай: я отдала тебя не потому, что не хотела быть матерью. Я отдала тебя потому, что хотела, чтобы ты жил».
Дорий остановился. Он перечитал последние слова, но не смог продолжить.
Эвримедонт положил руку ему на плечо.
— Она любила тебя.
— Я понимаю это, — тихо ответил Дорий. — Но мне всё равно хочется знать, почему она не вернулась.
Агенор ничего не сказал. Он знал, что ответа на этот вопрос у него нет.
На другом конце города Гектор осматривал южные укрепления. После ночного нападения он приказал заменить часть караулов и проверить все сигнальные устройства. У старой башни его встретил начальник дозора.
— Мы обнаружили следы ещё одной группы, — доложил тот. — Они не участвовали в нападении. Судя по следам, несколько человек наблюдали за нашими действиями с холма.
— Куда они направились?
— К старой дороге, ведущей к храму Посейдона.
Гектор задумался.
— Сколько их было?
— Трое или четверо.
— Отправь двух разведчиков. Но не вступайте в столкновение, пока не узнаете, кто они.
Вскоре к нему присоединился Парис.
— Что-то нашли?
— Люди Леонтия продолжают наблюдать за нами. Возможно, они ищут возможность проникнуть в город без нового нападения.
— А если это не люди Леонтия?
Гектор посмотрел на брата.
— Ты думаешь о том, кто оставил послание?
— Да. Если кто-то знает о коробке и последней воле царя, он может действовать независимо от морского союза.
— Тогда у нас появляется ещё один противник.
— Или человек, который пытается предупредить нас.
Гектор ничего не ответил. Он тоже понимал, что не всякий незнакомец является врагом, но в нынешних обстоятельствах доверять кому-либо было опасно.
К вечеру Северий поднялся на борт небольшого судна. Перед отплытием к нему подошёл гонец с письмом из Спарты. На печати был знак Менелая.
Северий вскрыл послание и прочитал:
«Елена помнит человека, который спас её на дороге много лет назад. На его плаще была серебряная застёжка с изображением льва и морской раковины. Он представился ей именем Аристей. Елена не знает, было ли это его настоящее имя. Но она помнит, что он сказал ей перед расставанием: однажды ты узнаешь, почему твоя жизнь оказалась важнее чужого соглашения».
Северий медленно опустил письмо.
— Аристей, — произнёс он почти шёпотом.
Теперь всё приобретало иной смысл. Человек, которого Леонтий объявил погибшим после смерти прежнего царя, мог быть тем самым незнакомцем, который спас Елену в Спарте. Если это действительно был один и тот же человек, значит, Аристей не только пережил ту ночь, но и продолжал выполнять поручение, о котором никто не знал.
Северий приказал капитану изменить курс.
— Мы не можем идти прямо на Тенос, — сказал он. — Сначала нам нужно зайти в Спарту.
— Но вы говорили, что Хрисанф ждёт нас на острове.
— Возможно, теперь я знаю, кто может привести нас к нему быстрее.
Капитан не стал задавать вопросов.
А в Спарте Елена тем временем стояла у окна своей комнаты и смотрела на вечерний город. Менелай вошёл тихо, чтобы не нарушить её размышлений.
— Северий получил твоё письмо, — сказал он.
— И что теперь?
— Он собирается искать человека по имени Аристей.
Елена повернулась.
— Значит, он действительно был связан с Троей.
— Похоже на то.
Она помолчала, затем спросила:
— Менелай, если выяснится, что моё спасение было частью большого замысла, ты будешь считать, что я должна была поступить иначе?
— Нет, — ответил он. — Ты не отвечаешь за решения людей, которые скрывали от тебя правду. И не обязана расплачиваться за их ошибки.
Елена подошла к мужу.
— Иногда мне кажется, что все эти годы кто-то незримо направлял мою жизнь.
— Возможно. Но теперь ты сама можешь выбирать, что делать дальше.
Она посмотрела на него с благодарностью. Впервые за долгое время ей показалось, что прошлое не обязательно должно управлять будущим.
Тем временем на корабле Леонтия его помощник получил донесение от наблюдателей. В нём сообщалось, что Северий покинул Трою и направился в сторону Спарты.
Леонтий прочитал записку и нахмурился.
— Он догадался, — произнёс он.
— О чём?
— Что Аристей жив.
Помощник помедлил.
— Но ведь вы сами объявили его погибшим.
Леонтий медленно поднял глаза.
— Я объявил его погибшим потому, что так было необходимо. Иногда человек должен исчезнуть, чтобы сохранить жизнь другим.
— Вы хотите сказать, что Аристей был вашим союзником?
— Нет. Я хочу сказать, что когда-то мы оба служили одному царю. И каждый из нас по-своему понял его последнюю волю.
Леонтий подошёл к карте и долго смотрел на обозначенный маршрут Северия.
— Отправь судно в Спарту. Мне нужно, чтобы Аристей не встретился с ним.
— А если они уже знакомы?
— Тогда постарайся, чтобы их встреча стала последней.
Помощник вышел, а Леонтий остался один. Он достал из потайного отделения стола маленькую серебряную застёжку с изображением льва и морской раковины. Некоторое время держал её в ладони, затем закрыл руку и убрал украшение обратно.
Он знал, что прежняя история возвращается к нему не только в виде документов и свидетельских показаний. Она возвращалась через людей, которых он когда-то любил, которым доверял и которых предал ради убеждения, что только он способен сохранить порядок.
Но теперь, когда правда приближалась к Трое, Леонтий впервые задумался, не было ли его главное поражение совершено задолго до начала этой войны. И не тот ли человек, которого он столько лет считал своим противником, однажды спас ему самому жизнь.
Глава тридцать вторая. Человек, которого предали
Судно Северия вошло в спартанскую гавань на следующий день после полудня. Ветер был попутным, море оставалось спокойным, но сам Северий почти не обращал внимания на погоду. Письмо Елены не выходило у него из головы. Имя Аристей, которое он прочитал на пергаменте, возвращало его к событиям давно минувших лет, когда прежний царь ещё был жив, а Троя не знала, насколько близко подошла к собственной катастрофе.
Елена ожидала его в небольшом саду возле дворца. Она была одна, без обычного сопровождения, и, увидев Северия, поднялась навстречу.
— Значит, это действительно был он? — спросила она.
— Я пока не могу утверждать наверняка. Но твои воспоминания совпадают с тем, что мне известно об Аристее.
— Ты знал его?
— Знал. Он был человеком необыкновенной преданности. Иногда даже слишком преданной. Он мог пожертвовать собой ради приказа, но никогда не соглашался жертвовать невиновными ради чужих амбиций.
Елена внимательно смотрела на него.
— Почему он спас меня?
Северий некоторое время молчал.
— Потому что кто-то пытался использовать тебя задолго до того, как ты стала женой Менелая. Тогда ещё не существовало никакого похода на Трою, и никто не говорил о похищении. Но уже были люди, которые считали, что твоя судьба может повлиять на отношения между несколькими царскими домами.
— Кто они?
— Этого я не знаю. Аристей не сообщил мне всех подробностей. Он только сказал, что получил поручение защитить тебя, если возникнет опасность.
— От кого?
— От тех, кто хотел превратить тебя в средство достижения власти.
Елена опустила глаза.
— Значит, всё началось гораздо раньше Париса.
— Да. И, возможно, именно поэтому Аристей однажды появился возле тебя в тот день, когда ты возвращалась из святилища.
Она подошла к каменной скамье и села.
— Я помню его голос. Он был спокойным, хотя сам истекал кровью. Когда мы добрались до дома пастуха, он попросил меня никому не рассказывать о встрече. Я спросила, как его зовут, и он ответил: «Сегодня меня зовут Аристей. Завтра, возможно, я буду другим человеком». Тогда я подумала, что он шутит.
Северий нахмурился.
— Он не шутил. Это было предупреждение.
— Ты знаешь, где он сейчас?
— Пока нет. Но я собираюсь найти его.
— Тогда позволь мне помочь.
— Это может быть опасно.
Елена посмотрела на него без страха.
— Я уже слишком долго оставалась в стороне от собственной жизни. Если кто-то защищал меня, не объясняя причин, я хочу хотя бы теперь понять, за что мне пришлось столько лет бояться неизвестности.
Северий не стал спорить. Он понимал, что удерживать Елену от поисков правды было бы несправедливо.
В тот же вечер Менелай сообщил Северии, что его брат Агамемнон отправил несколько кораблей к побережью Малой Азии. Формально они должны были сопровождать торговые суда, но численность экипажей и количество вооружения указывали на подготовку к военным действиям.
— Он хочет воспользоваться столкновением Трои с Леонтием, — сказал Менелай. — Если город ослабнет, Агамемнон предложит союзным царям выступить против него.
— А ты?
— Я не хочу войны. Но не уверен, что смогу остановить его.
— Тогда тебе следует поговорить с другими царями до того, как он соберёт их под своими знамёнами.
Менелай горько усмехнулся.
— Ты говоришь так, будто речь идёт о простом собрании торговцев.
— Иногда даже цари должны вспомнить, что война начинается легче, чем заканчивается.
Менелай посмотрел на него с уважением.
— Я попытаюсь.
На следующий день Северий отправился к старому пастуху, у которого Елена когда-то нашла убежище. Тот давно оставил прежний дом и жил теперь в небольшом поселении неподалёку от Спарты. Его звали Дамаст, и он сразу узнал Северия.
— Я думал, ты больше никогда не появишься, — сказал старик.
— Я тоже так думал.
Дамаст пригласил его в дом. Елена осталась снаружи, чтобы не смущать старика своим присутствием.
— Ты пришёл за Аристееем? — спросил Дамаст.
Северий удивился.
— Ты знаешь, где он?
— Нет. Но знаю, что он жив. Несколько лет назад он приходил ко мне. Был уже стар, сильно хромал и почти не пользовался левой рукой.
— Почему ты не сообщил об этом?
— Кому? Тебе? Я не знал, где тебя искать. А потом он сам попросил меня молчать.
— Что он говорил?
Старик долго вспоминал.
— Он спрашивал о девушке, которую когда-то спас. Хотел узнать, счастлива ли она. Я сказал, что она стала женой царя и живёт во дворце. Он улыбнулся, но радости в его глазах я не увидел.
— Он назвал место, куда собирался отправиться?
— Сказал только, что хочет вернуться домой. Я спросил, где его дом, и он ответил: «Там, где меня однажды перестали ждать».
Северий задумался.
— Это мог быть остров Тенос?
— Возможно. Но перед уходом он оставил у меня небольшую вещь и попросил передать её человеку, который придёт с бронзовым знаком хранителя договора.
Старик поднялся, подошёл к сундуку и достал маленький кожаный мешочек.
Внутри находился перстень с изображением льва и морской раковины. Северий узнал его сразу. Это был знак, который прежний царь вручал Аристеею за особую службу.
— Он оставил ещё что-нибудь? — спросил Северий.
— Да. Сказал, что если ты когда-нибудь найдёшь этот перстень, то должен вспомнить о человеке, который погиб вместо царя.
Северий побледнел.
— Что ты имеешь в виду?
— Я не знаю. Он не объяснил.
Когда Северий вышел из дома, Елена сразу поняла, что произошло нечто важное.
— Ты нашёл след?
— Да. Но он привёл нас к ещё одной тайне.
— Какой?
— Аристей мог быть не просто свидетелем последней ночи. Возможно, именно он помог прежнему царю исчезнуть, а затем позволил всем считать себя погибшим.
Елена посмотрела на перстень.
— Значит, царь мог остаться жив?
— Я не знаю. Но теперь впервые у нас есть причина искать не могилу, а человека.
В Трое тем временем положение становилось всё напряжённее. Леонтий не предпринимал новых открытых атак, однако его корабли продолжали блокировать часть побережья. Торговые суда опасались входить в гавань, а на рынках начали дорожать привозные товары.
Гектор собрал начальников городских отрядов и распорядился обеспечить продовольствием наиболее уязвимые районы. Он понимал, что противник может рассчитывать не только на мечи, но и на голод, страх и недоверие жителей к собственным властям.
Парис вместе с Дорием занимался проверкой складов и распределением зерна. Они посещали дома, в которых жили семьи погибших воинов, разговаривали с ремесленниками и помогали организовать доставку воды в кварталы, где перестали работать обычные колодцы.
Однажды возле пекарни Парис увидел мальчика, который пытался поднять тяжёлый мешок с мукой. Мальчик был худым, лет десяти, и никак не мог справиться с грузом.
— Подожди, — сказал Парис и помог ему поставить мешок на тележку.
— Спасибо, господин.
— Как тебя зовут?
— Тимон.
— А где твой отец?
Мальчик опустил голову.
— Он был на южной стене. Его ранили.
Парис присел рядом с ним.
— Он поправится. Наши лекари умеют помогать таким ранам.
— А если придут снова?
Парис посмотрел на улицу, где женщины раскладывали хлеб на деревянных прилавках, а неподалёку старик чинил колесо повозки.
— Тогда мы снова защитим город. Но ты не должен думать только о войне. Твоя задача — помогать матери и учиться. А наша — сделать всё, чтобы у тебя было будущее.
Мальчик кивнул и взялся за тележку.
Дорий, наблюдавший за разговором, сказал:
— Ты умеешь разговаривать с людьми так, что они начинают верить.
— А разве это плохо?
— Нет. Просто иногда я думаю, что именно это и должно быть главным достоинством царя.
Парис улыбнулся.
— Тогда пусть царём будет тот, кто лучше всех умеет слушать людей. А не тот, у кого больше золота или древнее имя.
Они продолжили путь.
В это время Иларион изучал старые списки царской охраны. Он хотел выяснить, кто находился во дворце в последнюю ночь прежнего царя. Сведения оказались неполными: некоторые имена были вычеркнуты, другие добавлены позднее. Но среди записей обнаружилось имя, которое заставило его остановиться.
Аристей числился не только служителем царских покоев, но и командиром небольшого отряда личной охраны. Напротив его имени стояла дата смерти, однако она была внесена другим почерком, значительно позднее.
Иларион вызвал к себе Феодора.
— Посмотри сюда.
Феодор внимательно изучил запись.
— Это не почерк Леонтия.
— Верно. Но кто-то использовал его печать.
— Значит, Леонтий мог не знать, что Аристей жив.
— Или знал, но позволил другим считать его погибшим.
Феодор провёл пальцем по строке.
— Здесь ещё одна странность. В день смерти Арис¬тея его отряд был расформирован, а оружие передано на склад. Но в списке выдачи нет ни одного подтверждения, что оружие действительно вернули.
— Сколько человек было в отряде?
— Двенадцать.
Иларион медленно поднял голову.
— Двенадцать человек могли сопровождать царя, когда он покинул дворец.
Феодор побледнел.
— Ты думаешь, они помогли ему бежать?
— Я думаю, что у нас есть основание это проверить.
Старик снова посмотрел на список.
— Но если царь был жив, почему он не вернулся к сыновьям?
Иларион не ответил. Этот вопрос был слишком тяжёлым даже для него.
Вечером в Трою пришло послание от Северия. Он сообщал, что обнаружил след Аристеея и собирается продолжить поиски. Однако в конце письма стояла приписка, сделанная другой рукой:
«Не верьте первому человеку, который назовёт вам имя спасителя. Истинное имя известно только тому, кто был рядом с царём в последнюю ночь».
Иларион перечитал эти строки несколько раз. Он уже собирался отнести письмо Приаму, когда заметил, что на обороте остался слабый отпечаток ещё одного текста. Старик поднёс пергамент к свету и осторожно развернул его.
Под основным письмом проступали слова, написанные невидимыми чернилами:
«Царь не покидал Трою добровольно».
Иларион замер.
Теперь перед ними открывалась совершенно иная возможность. Возможно, прежний царь действительно был спасён, но не по собственной воле покинул город. Возможно, его увезли, чтобы уберечь от убийц. А возможно, человек, которого все считали спасителем, на самом деле участвовал в похищении.
Старик поспешил к Приаму.
В царских покоях он застал братьев вместе. Приам и Лаомедонт обсуждали положение на побережье, но, увидев лицо архивариуса, сразу прекратили разговор.
— Что случилось? — спросил Приам.
Иларион положил письмо перед ними.
— Северий нашёл след Аристеея. Но здесь есть ещё кое-что.
Он показал им скрытую надпись.
Лаомедонт прочитал её первым.
— «Царь не покидал Трою добровольно».
Приам медленно опустился в кресло.
— Значит, нашего отца могли увезти против его воли?
— Да, — ответил Иларион. — И если это правда, то все эти годы мы искали не пропавшего царя, а человека, которого когда-то лишили возможности вернуться домой.
За окнами уже сгущались сумерки. Вдали, на море, зажглись огни кораблей Леонтия. Они стояли неподвижно, словно ожидали приказа, который должен был изменить судьбу города. А в одном из портов Спарты Северий держал в руках перстень Арис¬тея и впервые за долгие годы понимал, что его собственное молчание могло стать частью чужого преступления.
Глава тридцать третья. Тень исчезнувшего царя
В Трое наступило утро, которое не принесло облегчения. Над городом стояло ясное небо, море казалось спокойным, и только люди, привыкшие различать малейшие перемены в его настроении, замечали, что ветер переменился. Он дул с востока, приносил запах далёких земель и едва уловимый запах дыма, хотя на побережье нигде не было видно пожара.
В покоях Приама собрались Лаомедонт, Иларион и Феодор. На столе лежали письмо Северия и копия старой записи о смерти Аристеея. Приам перечитал послание несколько раз, словно надеялся обнаружить в знакомых словах нечто, что прежде ускользнуло от его внимания.
— «Царь не покидал Трою добровольно», — произнёс он наконец. — Значит, его могли увезти силой?
— Могли, — ответил Феодор. — Но я не стану утверждать того, чего не видел собственными глазами.
Лаомедонт стоял у окна, повернувшись спиной к остальным. Он давно научился не показывать окружающим, насколько глубоко его задевают разговоры о прошлом. Однако теперь, когда речь шла об отце, сдержанность давалась ему особенно трудно.
— Я всю жизнь считал, что он умер, — произнёс он. — Не потому, что видел его тело, а потому, что так было записано. Мы оплакивали его, принимали решения, делили ответственность за царство. И всё это время, возможно, он находился где-то на земле, не имея возможности вернуться.
— Или не желая возвращаться, — осторожно заметил Приам.
Лаомедонт резко повернулся.
— Ты действительно допускаешь, что отец добровольно оставил бы нас?
— Я допускаю, что мы пока не знаем всей правды. И не хочу, чтобы надежда заставила нас принять желаемое за действительное.
Иларион, до этого молча изучавший письмо, поднял голову.
— Есть ещё одно обстоятельство. В старых архивах сохранились сведения о подземном проходе, который соединял восточную часть дворца с небольшим помещением за пределами крепостной стены. Он был построен задолго до нашего рождения, во времена, когда царям приходилось опасаться не только внешних врагов, но и собственных приближённых.
— Я знаю этот проход, — сказал Приам. — Его закрыли после смерти отца.
— Именно после смерти, — подчеркнул архивариус. — Но в документах нет ни одного распоряжения о том, кто и когда его закрыл. Есть только отметка о доставке камня и известкового раствора.
Феодор нахмурился.
— Значит, кто-то мог воспользоваться проходом в ту ночь, а потом уничтожить следы.
— Ты что-нибудь знаешь об этом? — спросил Лаомедонт.
Феодор долго не отвечал. Затем медленно опустился на скамью.
— Я не хотел говорить раньше, потому что боялся ошибиться. В ту ночь меня вызвали во дворец незадолго до полуночи. Я не видел царя, но слышал шум в нижнем коридоре. Сначала мне показалось, что там спорят несколько человек. Потом раздался глухой удар, и кто-то приказал принести воду. Когда я вышел во внутренний двор, двое слуг несли носилки, накрытые тёмной тканью. Я спросил, кто ранен, но мне ответили, что это не моё дело.
— Почему ты молчал? — тихо спросил Приам.
— Потому что утром мне сообщили о смерти царя. А через два дня Леонтий сказал, что всякое дальнейшее любопытство будет расценено как предательство. Я уже тогда понял, что случилось нечто страшное, но у меня не было ни свидетелей, ни доказательств. Вскоре меня самого объявили погибшим.
Лаомедонт подошёл к нему.
— Ты думаешь, на тех носилках был отец?
— Я не знаю. Но теперь, когда мы нашли письмо и узнали об Аристеее, я больше не могу исключать такую возможность.
Приам отвернулся к окну. Он вспомнил последние дни перед исчезновением отца: усталое лицо старого царя, его долгие разговоры с Лаомедонтом, тревогу, которую тот пытался скрывать даже от семьи. Тогда Приам был моложе и считал, что власть означает прежде всего способность принимать решения. Лишь годы спустя он понял, сколько чужих судеб скрывается за каждым царским решением.
— Если отец был жив, — сказал он, — то почему никто не попытался сообщить нам?
— Возможно, потому, что сообщение погубило бы его, — ответил Иларион. — А возможно, потому, что тот, кто знал правду, сам оказался пленником обстоятельств.
Лаомедонт медленно кивнул. В его глазах появилась не только надежда, но и горечь.
— Тогда нам предстоит узнать, кто решил, что мы не заслуживаем правды.
В Спарте Северий почти не спал. Перстень Аристеея лежал перед ним на столе. Он несколько раз брал его в руки, поворачивал к свету, рассматривал изображение льва и морской раковины. Это был не просто знак принадлежности к старой царской службе. Такие перстни получали люди, которым доверяли жизнь правителя.
Елена вошла без стука. В последние дни она привыкла к тому, что Северий мог часами сидеть над бумагами, забывая о еде и отдыхе.
— Ты опять не спал, — сказала она.
— Сон приходит к тем, у кого нет причин бояться утра.
— А у тебя их слишком много?
Северий посмотрел на неё.
— У меня слишком много причин помнить прошлое.
Елена села напротив.
— Ты знаешь больше, чем говоришь. Я вижу это по твоему лицу. Ты не просто ищешь Аристеея. Ты боишься того, что найдёшь.
Он не стал отрицать.
— Когда-то я получил приказ охранять тайну, которая, как мне казалось, могла спасти царство от распада. Я исполнил его. Но теперь понимаю, что молчание иногда бывает не менее опасным, чем предательство.
— И ты считаешь, что должен был поступить иначе?
— Я должен был хотя бы попытаться узнать, что произошло на самом деле.
Елена взяла перстень и внимательно посмотрела на него.
— Дамаст сказал, что Аристей хотел вернуться домой. Но разве человек, который просто скрывается от врагов, говорит о доме с такой тоской?
— Нет. Так говорит тот, кто потерял возможность вернуться.
— Тогда, возможно, мы ищем не человека, который боится быть найденным, а человека, который слишком долго ждал, пока кто-нибудь догадается его искать.
Северий задумался. Ему вспомнилось старое сообщение, полученное много лет назад от одного из морских купцов. В нём упоминалось небольшое поселение на острове Тенос, где жил хромой старик, лечивший рыбаков и моряков. Купец называл его человеком, который никогда не рассказывал о своём прошлом, но знал дворцовые обычаи лучше многих бывших придворных.
— Тенос, — произнёс Северий.
— Ты знаешь это место?
— Возможно, там находится человек, которого мы ищем. Но я не уверен, что это Аристей.
Елена вернула ему перстень.
— Тогда поедем туда.
— Это может быть опасно.
— Ты ведь не думаешь, что я собираюсь оставаться здесь и ждать, пока ты вернёшься с ответом? Я слишком долго жила среди людей, которые решали за меня, что мне следует знать и чего следует бояться.
Северий хотел возразить, но остановился. В её словах не было ни упрямого каприза, ни желания доказать собственную смелость. Она говорила как человек, который наконец понял цену собственного выбора.
— Хорошо, — сказал он. — Но сначала поговорим с Менелаем. Нам понадобятся корабль и надёжные люди.
— Я сама поговорю с ним, — ответила Елена. — А ты пока приготовь письмо. Если мы не вернёмся вовремя, кто-то должен знать, куда мы отправились и почему.
Северий впервые за долгое время улыбнулся.
— Ты стала гораздо решительнее, чем в тот день, когда я встретил тебя.
— В тот день я ещё не знала, сколько решений мне предстоит принять самой.
В это же время на борту корабля Леонтия капитан доложил о прибытии посыльного из Спарты. Молодой человек был одет как торговый помощник и не имел при себе оружия. Однако Леонтий приказал обыскать его прежде, чем допустить в каюту.
— Кто тебя прислал? — спросил он.
— Человек, который не желает называть своего имени, господин.
— В последнее время слишком многие предпочитают оставаться безымянными. Передай, что я не принимаю послания от теней.
Посыльный достал из-за пояса небольшой свёрток.
— Мне велено передать только это.
Леонтий развернул ткань. Внутри лежала половина старой серебряной застёжки. Он узнал её сразу: такая же половина когда-то принадлежала Аристеею. Две части были сделаны одним мастером и составляли единый знак.
Леонтий долго смотрел на металл.
— Где ты получил это?
— Мне передали в порту. Сказали, что вы поймёте.
— Кто передал?
— Старик. Он назвался рыбаком. У него была хромая нога и повреждена левая рука.
Леонтий поднял глаза.
— Ты видел его лицо?
— Да. Он был очень стар, но держался прямо. И ещё он сказал, чтобы я передал вам одну фразу: «Двенадцать человек не исчезают бесследно, даже если одиннадцать из них считают себя мёртвыми».
На лице Леонтия не дрогнул ни один мускул, но пальцы крепче сжали серебро.
— Ты можешь идти.
Когда посыльный вышел, Леонтий подошёл к иллюминатору. За стеклом медленно двигались тёмные волны. Он вспомнил Аристеея таким, каким видел его много лет назад: человеком, который не спорил громко, не угрожал и никогда не обещал того, чего не мог исполнить. Именно поэтому его боялись больше, чем многих военачальников.
Леонтий считал его погибшим. Вернее, он долгие годы заставлял себя считать его погибшим, потому что другая возможность была слишком опасна.
Он достал из тайника вторую половину застёжки и приложил к найденной. Металл соединился без зазора.
— Значит, ты всё-таки жив, — произнёс он едва слышно.
Затем позвал капитана.
— Отправь двух надёжных людей на Тенос. Пусть выяснят, кто там живёт, но не вступают в разговоры и ни при каких обстоятельствах не называют моего имени. Если старик действительно находится там, я хочу знать об этом раньше Северия.
— А если он узнает о наблюдении?
— Тогда пусть узнает, что я не забыл его.
Капитан замялся.
— Господин, а если он решит вернуться?
Леонтий посмотрел на соединённые половинки серебряной застёжки.
— Тогда нам всем придётся вспомнить, что произошло в ту ночь, когда умер царь.
Вечером в Трое Иларион снова спустился в старый архив. Он попросил Мирину принести записи о двенадцати воинах, служивших под началом Аристеея. Девушка быстро нашла нужный свиток, но заметила, что на его последней странице есть небольшая приписка, сделанная другим почерком.
— Господин Иларион, посмотрите. Здесь указано, что один из воинов был переведён в охрану северной гавани за три дня до исчезновения царя.
Иларион взял свиток.
— Имя?
— Не указано. Только номер и знак отряда.
Архивариус приблизил свиток к светильнику. Рядом с записью стояла маленькая отметка — изображение открытого крыла.
Он долго рассматривал её, затем осторожно свернул пергамент.
— Это может быть важнее, чем кажется.
— Почему?
— Потому что человек, который сделал эту приписку, знал, что обычная запись о переводе не привлечёт внимания. Но он оставил знак, который должен был понять кто-то другой.
Мирина посмотрела на него с тревогой.
— Значит, среди двенадцати воинов был человек Леонтия?
— Или человек, который хотел, чтобы мы так подумали. Не торопись с выводами. В нашем деле даже самая убедительная улика может оказаться ловушкой.
Иларион погасил одну из ламп и направился к выходу. У двери он задержался, словно вспомнил что-то ещё.
— Мирина, завтра утром отправь человека к северной гавани. Пусть узнает, сохранились ли старые списки служителей и караульных. Только не говори ему, что мы ищем конкретного человека.
— А если кто-нибудь спросит?
— Тогда пусть ответит, что архивариус снова пытается навести порядок в старых бумагах. Это занятие редко вызывает подозрения.
Они поднялись по лестнице. За узким окном уже темнело, и над морем медленно зажигались первые звёзды. В одном из дворцовых помещений Приам разговаривал с Лаомедонтом, пытаясь убедить брата не торопиться с поисками отца. На другом конце города Гектор проверял приготовления защитников, а Парис и Дорий помогали жителям укреплять дома возле южной стены. Никто из них ещё не знал, что Леонтий получил знак, способный изменить всё, что они думали о прошлом. И пока Троя готовилась к новой опасности, на далёком острове Тенос старый человек, которого многие считали мёртвым, впервые за долгие годы достал из деревянного ларца сложенную карту родного города и долго смотрел на неё, словно пытался вспомнить дорогу, по которой однажды ушёл навсегда.
Глава тридцать четвёртая. Двенадцать теней
На острове Тенос наступило утро. Небольшое поселение, расположенное у подножия каменистого холма, постепенно оживало. Рыбаки вытаскивали лодки на берег, женщины развешивали на верёвках выстиранное бельё, а дети бежали к источнику, споря о том, кому первому набирать воду. Здесь редко говорили о большой политике. Войны, царские распри и торговые союзы казались жителям далёкими событиями, пока однажды не приходил корабль с вооружёнными людьми.
Старик, которого местные называли Филоном, сидел у открытой двери своего дома и чинил деревянную рукоять рыбацкого ножа. Его левая рука плохо слушалась, а правая нога при ходьбе причиняла боль. Никто не знал, откуда он приехал и почему поселился именно здесь. Он лечил раненых, помогал рыбакам, иногда читал детям старые истории и никогда не спрашивал за свою работу денег, если видел, что у человека их нет.
На столе за его спиной лежала карта Трои. Старик провёл пальцем по изображению северной гавани, затем остановился у дворцовой стены. Он помнил каждый поворот улиц, каждый каменный выступ и каждую лестницу, ведущую к верхнему городу. Но особенно хорошо помнил одну ночь, когда покинул Трою, оставив там не только своё имя, но и двенадцать человек, которых поклялся защищать.
— Ты опять смотришь на эту карту, — раздался голос у двери.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти, которую звали Мелитой. Она была вдовой рыбака и несколько лет помогала старику по хозяйству.
— Она напоминает мне о дороге, которую я не закончил, — ответил он.
— Дороги заканчиваются там, куда человек приходит.
— Не всегда. Иногда человек приходит туда, где ему приходится ждать.
Мелита поставила на стол корзину с хлебом и сыром.
— Вчера у пристани спрашивали о тебе двое незнакомцев. Сказали, что прибыли по торговым делам. Но торговцы обычно интересуются ценами на рыбу, а эти спрашивали, давно ли ты живёшь на острове и откуда приехал.
Старик перестал работать.
— Как они выглядели?
— Один молодой, другой постарше. Оба хорошо одеты, но руки у них были не купеческие. Я заметила на запястье старшего след от старого шрама.
Филон медленно положил нож на стол.
— Если они придут снова, скажи, что я ушёл к северному берегу. И никому не показывай карту.
— Ты думаешь, они опасны?
— Я думаю, что люди редко ищут чужое прошлое просто из любопытства.
Мелита внимательно посмотрела на него.
— Филон, ты ведь никогда не рассказывал мне, кем был прежде.
— Потому что тогда мне пришлось бы рассказать и о тех, кого я оставил.
— А они заслуживали того, чтобы их оставили?
Старик поднял глаза. Вопрос оказался неожиданно тяжёлым.
— Нет, — ответил он после долгого молчания. — Но иногда человек совершает поступок, который считает единственным способом спасти других. И только потом узнаёт, сколько боли принёс тем, кого хотел уберечь.
В Трое Иларион продолжал изучать записи о двенадцати воинах. Мирина принесла ему несколько старых свитков, обнаруженных в хранилище северной гавани. Среди них оказался список караульных, составленный за несколько недель до исчезновения прежнего царя.
Архивариус разложил документы на столе и стал сравнивать почерки. Некоторые имена повторялись, другие были зачёркнуты, а возле трёх фамилий стояли отметки о переводе в разные части города.
— Вот здесь, — произнёс он, указывая на одну строку. — Аристей и его люди были распределены по дворцу не случайно. Они отвечали не только за безопасность царя, но и за охрану помещений, где хранились государственные документы.
— Значит, они могли знать о договоре? — спросила Мирина.
— Несомненно. Но меня интересует другое. Посмотри на эти даты.
Девушка наклонилась над свитком.
— Перевод одного воина произошёл за три дня до исчезновения царя. Второго — за день. А третьего вообще нет в списке после той ночи.
— Именно. И все трое служили в разных местах. Один охранял северную гавань, другой — внутренние покои дворца, третий отвечал за царские конюшни.
— Они могли помогать царю бежать?
— Могли. Но могли и участвовать в его похищении. Пока мы не знаем, кому они служили в действительности.
Иларион задумался, затем достал отдельный лист.
— Нужно найти их родственников. Люди могут менять имена, скрываться, исчезать из списков, но редко удаётся уничтожить все следы их семей.
Мирина кивнула и уже собиралась уходить, когда архивариус остановил её.
— Ещё одно. Узнай, кто был начальником караула северной гавани в ту ночь. Не обращайся к дворцовым служителям. Начни с семей моряков.
— Почему именно с них?
— Потому что моряки помнят не только корабли. Они помнят, кто ночью выходил из гавани и кто возвращался без груза.
В покоях Приама разговор с Лаомедонтом продолжался уже больше часа. На этот раз к ним присоединился Гектор. Он выслушал рассказ Феодора о носилках, о шуме в нижнем коридоре и о закрытом подземном проходе.
— Если отец был жив после той ночи, — сказал Гектор, — то кто-то должен был обеспечить его безопасность. Одному человеку это было бы почти невозможно.
— Возможно, — ответил Лаомедонт. — Поэтому мы и ищем двенадцать воинов.
Приам посмотрел на сына.
— А если они не захотят говорить? Если каждый из них хранит свою часть тайны и считает, что возвращение правды принесёт больше беды, чем пользы?
— Тогда мы должны убедить их, что больше не собираемся скрывать прошлое, — ответил Гектор.
Лаомедонт покачал головой.
— Ты говоришь так, будто все они были верными слугами. А если среди них были предатели?
— Тогда мы должны найти и их, — спокойно сказал Гектор. — Но нельзя заранее объявлять виновными тех, чьи имена ещё даже не установлены.
Приам внимательно посмотрел на старшего сына.
— Ты всегда умел видеть в людях то, что другие предпочитали не замечать.
— Я просто знаю, что город нельзя защитить одной силой. Если люди перестанут доверять друг другу, стены уже не помогут.
Лаомедонт подошёл к столу и положил ладонь на письмо прежнего царя.
— Я не прошу возвращать ему трон. Я хочу знать, что с ним произошло. Если он жив, мы должны найти его. Если погиб, должны узнать, кто лишил его возможности проститься с семьёй.
Приам не сразу ответил.
— А если он сам не захочет возвращаться?
— Тогда это будет его решение. Но мы должны дать ему возможность его принять.
В этих словах было то, чего Приам давно не слышал от брата: не стремление к власти, не желание доказать своё право на наследство, а простая человеческая потребность вернуть утраченную связь с отцом.
— Я помогу тебе, — сказал он. — Но обещай мне одно: никакого тайного суда над людьми, которых мы ещё не выслушали.
— Обещаю.
Гектор посмотрел на обоих.
— Тогда позвольте мне заняться безопасностью города. Если Леонтий узнал о наших поисках, он может попытаться воспользоваться ими.
В Спарте Менелай выслушал Елену и Северия, не перебивая. На столе перед ним лежала карта островов Эгейского моря. Он отметил Тенос и некоторое время рассматривал морские пути.
— Я могу предоставить вам корабль, — сказал он. — Но не стану скрывать, что Агамемнон уже направил людей к побережью Малой Азии. Если он узнает, что вы ищете человека, связанного с прежним троянским царём, то может решить, что это часть подготовки к новому договору.
— А если он узнает, что речь идёт о человеке, который мог спасти царя? — спросила Елена.
— Тогда он попытается использовать его имя в собственных целях.
Северий покачал головой.
— Именно поэтому нам нельзя допустить, чтобы эта история стала известна слишком рано.
Менелай встал и подошёл к окну.
— Мой брат считает, что Троя ослаблена и её можно заставить подчиниться. Я не разделяю его уверенности. Но удержать его от войны становится всё труднее.
— Ты поговоришь с ним? — спросила Елена.
— Попробую. Только не жди, что он прислушается к моим словам. Агамемнон давно перестал различать осторожность и слабость.
— Тогда пусть хотя бы знает, что не все цари считают войну неизбежной, — сказала Елена.
Менелай повернулся к ней.
— Ты хочешь, чтобы я собрал тех, кто готов выступить против поспешного нападения?
— Я хочу, чтобы ты сделал то, что считаешь правильным. Но не позволяй моему имени становиться оправданием для чужой войны. Я не просила ни одного царя сражаться за меня.
Северий одобрительно посмотрел на неё.
— Елена права. Леонтий уже пытается превратить старые обиды в политическое оружие. Агамемнон может сделать то же самое с другой стороны.
Менелай снова взглянул на карту.
— Хорошо. Я направлю послания нескольким правителям. Пусть каждый сам решит, готов ли он поддержать войну, о которой его даже не спросили.
Он позвал слугу и распорядился подготовить корабль. Отправление назначили на следующий день после полудня.
Леонтий тем временем получил донесение от своих наблюдателей. Двое людей прибыли на Тенос, но старика, которого описал посыльный, не нашли. Местная женщина сказала, что он ушёл к северному берегу, однако никто не смог подтвердить, когда именно.
— Они знают, что за ними наблюдают, — сказал Леонтий капитану.
— Возможно, старик просто не желает встречаться с незнакомцами.
— А возможно, он уже получил предупреждение.
Капитан положил на стол небольшой пергамент.
— Есть ещё одна новость. Из Трои вышел гонец. Он направляется к северным поселениям и расспрашивает о бывших царских воинах.
Леонтий поднял голову.
— Кто его послал?
— Этого мы пока не установили.
— Иларион, — произнёс Леонтий. — Старый архивариус наконец понял, где искать.
Он подошёл к карте побережья и провёл пальцем вдоль линии островов.
— Если Северий доберётся до Теноса, он найдёт не только Аристеея. Он может узнать, кто ещё остался в живых.
— Что прикажете делать?
Леонтий некоторое время молчал. Ему хотелось немедленно отправить вооружённый отряд, схватить старика и заставить его рассказать всё, что он знает. Но он понимал, что такой поступок окончательно подтвердит его причастность к событиям прошлого.
— Найдите гонца. Заберите его бумаги, но не причиняйте ему вреда. Пусть думают, что он потерял их в дороге. И ещё: отправьте на Тенос второго человека. Не того, кто умеет угрожать, а того, кто умеет слушать.
— Кого именно?
Леонтий открыл небольшой ларец и достал старую табличку с именами.
— Найдите человека, который служил у Аристеея и после той ночи не вернулся в Трою. Если он жив, предложите ему встречу. Скажите, что я готов выслушать его.
Капитан удивлённо посмотрел на него.
— Вы хотите говорить с бывшим воином?
— Я хочу знать, кто из них ещё помнит, что такое верность.
Когда капитан вышел, Леонтий снова посмотрел на соединённые половинки застёжки. Он не испытывал облегчения оттого, что Аристей, возможно, жив. Напротив, возвращение этого человека означало, что прошлое, которое Леонтий столько лет пытался удержать под замком, наконец начало открываться.
Поздним вечером на Теносе старик Филон вернулся к своему дому. На этот раз он не стал зажигать свет. Сняв с полки деревянный ларец, он достал из него небольшой свёрток, перевязанный выцветшей кожаной лентой.
Внутри находилась старая бронзовая пластина с именами двенадцати воинов. Напротив каждого имени стояла отметка. Одиннадцать имён были перечёркнуты, но возле последнего сохранился знак, который никто не должен был увидеть.
Филон провёл пальцем по надписи, сделанной его собственной рукой много лет назад. Затем вынул из свёртка сложенное письмо, на котором не было ни печати, ни подписи.
Он знал, кому оно предназначалось. Знал и то, что после его отправки уже не сможет вернуться к прежней жизни.
В этот момент за дверью послышались осторожные шаги.
— Кто там? — спросил он.
— Человек, который ищет дорогу домой, — ответил незнакомый голос.
Старик замер. Эту фразу он слышал однажды много лет назад, ещё в Трое, от человека, которому обещал сохранить тайну. Он медленно поднялся, опираясь на трость, и подошёл к двери.
На пороге стоял незнакомец в дорожном плаще. Его лицо скрывала тень, но на груди, под краем одежды, виднелась серебряная застёжка с изображением льва и морской раковины.
— Ты опоздал, — тихо сказал Филон.
Незнакомец снял капюшон.
— Нет, Аристей. Я пришёл именно тогда, когда стало ясно, что ждать больше нельзя.
Старик долго смотрел на него, словно не верил собственным глазам. Потом отступил в сторону, пропуская гостя в дом.
На столе всё ещё лежала карта Трои, и теперь оба понимали, что дорога обратно уже началась.
Глава тридцать пятая. Возвращение свидетеля
Незнакомец вошёл в дом и остановился возле стола. Аристей закрыл дверь, задвинул деревянный засов и ещё некоторое время прислушивался к ночным звукам. За стенами тихо шумело море. Где-то неподалёку лаяла собака, а в соседнем доме плакал ребёнок. Обычная жизнь маленького поселения продолжалась, не подозревая, что в этой скромной хижине встретились люди, от которых когда-то зависела судьба целого царства.
— Сколько лет прошло, — произнёс Аристей, поворачиваясь к гостю. — Я уже не надеялся увидеть тебя.
— Я тоже не был уверен, что найду тебя живым.
— Ты ведь знал, где искать.
— Знал остров. Но не знал имени.
Аристей усмехнулся.
— Имя здесь никогда не имело значения. Для одних я был Филоном, для других — старым лекарем, для третьих — человеком, который слишком много молчит. А кем я был прежде, никого не интересовало.
Гость снял плащ и положил его на скамью. Это был мужчина лет шестидесяти, с усталым лицом и седыми волосами. На его правой щеке тянулся старый шрам.
— Ты всё ещё хромаешь? — спросил Аристей.
— Не так сильно, как ты.
— Значит, мы оба не стали моложе.
Они сели друг напротив друга. Аристей налил гостю воды и придвинул хлеб.
— Рассказывай. Что произошло?
— Северий нашёл твой след.
Старик замер.
— Северий?
— Да. Он получил твой перстень. Теперь знает, что ты, возможно, жив.
Аристей отвёл взгляд.
— Я надеялся, что он никогда не узнает.
— Почему? Он ведь был одним из тех, кому ты доверял.
— Именно поэтому. Я не хотел, чтобы он снова оказался перед выбором, который однажды уже разрушил его жизнь.
— Ты несправедлив к нему, — возразил гость. — Северий всю жизнь считал, что предал царя. Теперь у него появился шанс узнать правду.
Аристей медленно провёл рукой по лицу.
— Правда редко возвращает людям то, что у них отняли. Иногда она лишь заставляет заново пережить потерю.
— Но без неё они так и останутся пленниками чужой лжи.
Старик долго молчал. Потом достал из ларца бронзовую пластину с именами двенадцати воинов и положил её на стол.
— Ты помнишь, что случилось после той ночи?
— Помню.
— Тогда скажи мне, сколько из нас действительно погибло?
Гость посмотрел на пластину.
— Я знаю о семерых. Их имена были вычеркнуты из списков, но никто не видел тел. О судьбе остальных четверых мне ничего не известно. Ты был последним, кто мог собрать их вместе.
— Я пытался. Долгие годы пытался. Но после того, как нас объявили погибшими, каждый пошёл своей дорогой. Одни боялись Леонтия, другие боялись царской власти, третьи просто хотели забыть. А я остался здесь.
— Ты мог вернуться.
— Мог. Но тогда погиб бы человек, ради которого мы всё это затеяли.
Гость наклонился вперёд.
— Значит, он жив?
Аристей не ответил сразу. Он посмотрел на огонь светильника, словно пытался разглядеть в нём лицо давно ушедшего человека.
— Я не видел его много лет. Последний раз мы расстались на берегу, когда его увозили на корабле. Он был слаб, почти не мог стоять, но сохранил ясность мысли. Перед отплытием он сказал мне, что не хочет, чтобы его возвращение стало причиной новой войны.
— И ты выполнил его просьбу?
— Я выполнил её настолько, насколько мог.
— А теперь?
Аристей поднял глаза.
— Теперь я не знаю, чего хочет он сам. Но если Северий действительно нашёл дорогу к нам, значит, молчать больше нельзя.
В Трое Иларион получил известие от гонца, отправленного к северной гавани. Тот вернулся с небольшим кожаным мешочком, в котором находились две старые таблички и обрывок письма. На одной табличке значилось имя начальника караула — Эвандр. На другой была запись о выдаче лодки неизвестному человеку в ночь исчезновения прежнего царя.
— Кто подписал распоряжение? — спросил Иларион.
— Подписи нет, господин. Только печать гавани.
Архивариус внимательно осмотрел оттиск.
— Это не царская печать.
— Я тоже так подумал.
— Это знак морского союза.
Гонец кивнул.
— Один старый рыбак вспомнил, что в ту ночь видел у пристани несколько человек в одинаковых плащах. Они не были похожи на воинов дворцовой охраны. Один из них хромал.
Иларион поднял голову.
— Хромал?
— Да. Рыбак сказал, что человек опирался на короткий посох и держался за левый бок. Но лица он не рассмотрел.
Иларион осторожно положил табличку на стол.
— Похоже, Аристей действительно был там.
— Значит, он помог похитить царя?
— Или помог ему покинуть город. Разница между этими двумя событиями иногда определяется только тем, кто держит оружие у человека за спиной.
В этот момент вошёл Феодор.
— Иларион, у нас неприятности. На южной дороге задержали двух людей. Они расспрашивали о северной гавани и пытались выяснить, кто отправил гонца.
— Кто они?
— У одного нашли знак морского союза. Второй назвался торговым служителем, но при нём обнаружили письмо без подписи.
Иларион взял письмо. Внутри было всего несколько слов: «Не позволяйте старым именам вернуться к жизни».
— Это предупреждение или угроза? — спросил Феодор.
— Возможно, и то и другое. Но теперь я уверен, что наши поиски кому-то мешают.
Приам узнал о задержании людей позднее. Он приказал не допрашивать их с применением силы и распорядился пригласить Лаомедонта и Гектора.
— Леонтий начинает нервничать, — сказал Гектор, выслушав доклад.
— Или хочет, чтобы мы так думали, — заметил Лаомедонт.
Приам внимательно посмотрел на обоих.
— Я не собираюсь позволять ему превращать город в поле тайных расправ. Мы уже слишком дорого заплатили за старые ошибки.
— Но если он узнает, что отец мог быть жив, он постарается уничтожить свидетелей, — сказал Лаомедонт.
— Поэтому мы должны действовать осторожно. И прежде всего защитить тех, кто ещё может рассказать правду.
Гектор подошёл к окну. С южной стены доносились голоса воинов, сменявших караул.
— Я усилю охрану гавани и дворца. Но хочу предупредить вас об одном. Сегодня утром ко мне пришёл посланник от жителей нижнего города. Люди обеспокоены слухами о новой высадке. Они не понимают, почему мы продолжаем искать тайны прошлого, когда опасность уже стоит у наших ворот.
— Они правы, — тихо сказал Приам.
Лаомедонт удивлённо взглянул на брата.
— Ты не можешь бросить поиски.
— Я и не собираюсь. Но Гектор напомнил нам о том, что важнее всего. Если мы потеряем город, то, возможно, найдём отца, но уже не сможем вернуть ему родину.
Он повернулся к сыну.
— Сделай всё необходимое для защиты людей. А поиски Аристеея мы продолжим без ущерба для обороны.
Гектор кивнул.
— Я поговорю с Парисом и Дорием. Они смогут помочь мне организовать жителей возле южной стены.
— И не забывай, — добавил Приам, — что люди должны не только защищать город, но и верить, что город защищает их.
На Теносе Аристей и его гость продолжали разговор до глубокой ночи.
— Ты должен знать ещё кое-что, — сказал гость. — Леонтий ищет тебя.
Старик спокойно посмотрел на него.
— Я этого ожидал.
— Он отправил людей на остров. А ещё передал через посыльного предложение встретиться с одним из бывших воинов твоего отряда.
— Значит, он тоже собирает своих свидетелей.
— Или пытается уничтожить их раньше, чем они заговорят.
Аристей поднялся и подошёл к ларцу. Достав оттуда маленький деревянный футляр, он открыл его и показал гостю несколько писем, перевязанных тонкой нитью.
— Здесь письма людей, которых я считал погибшими. Они приходили в разное время, из разных мест. Каждый из них просил не искать его и не раскрывать имени.
Гость взял верхнее письмо.
— Ты отвечал?
— Только один раз. Я написал, что пока мы живы, наша клятва не окончена.
— И что они ответили?
— Ничего.
Аристей закрыл футляр.
— Возможно, теперь пришло время собрать их снова. Не для войны и не ради трона. Нам нужно закончить то, что мы начали много лет назад.
— А если Леонтий окажется быстрее?
— Тогда придётся встретиться с ним лицом к лицу.
Гость внимательно посмотрел на старика.
— Ты готов снова увидеть его?
Аристей ответил не сразу.
— Я готов увидеть любого человека, который был рядом с нами в ту ночь. Даже если он считает меня своим врагом.
На рассвете к острову подошёл небольшой корабль. На его борту находились Северий и Елена. Путешествие прошло спокойно, хотя Северий несколько раз выходил на палубу, чтобы осмотреть берег. Елена заметила его тревогу.
— Ты боишься, что мы опоздали?
— Я боюсь, что мы пришли слишком поздно для тех, кто уже погиб из-за этой тайны.
— Тогда хотя бы не заставляй себя отвечать за всё, что произошло до нашего появления.
Северий посмотрел на неё.
— Ты говоришь так, будто знаешь, что я чувствую.
— Нет. Но я знаю, что значит жить с чужим поступком, который однажды изменил твою судьбу. Я слишком долго пыталась понять, почему люди решали за меня, что мне следует делать. Теперь я не хочу повторять их ошибок.
Когда корабль приблизился к пристани, Северий увидел на берегу человека, стоявшего рядом с лодкой. Тот опирался на посох, а его левая рука была прижата к груди. Старик смотрел прямо на прибывших.
Северий узнал его не сразу. Слишком много лет прошло с тех пор, как он видел Аристеея в последний раз. Но когда тот сделал несколько шагов навстречу, сомнений уже не осталось.
— Аристей...
Старик остановился.
— Здравствуй, Северий.
Они долго смотрели друг на друга, не находя слов. Елена стояла чуть поодаль и понимала, что перед ней разворачивается встреча двух людей, которые слишком долго носили в себе одну и ту же боль.
Наконец Северий подошёл ближе.
— Я думал, ты погиб.
— Я тоже долго думал, что ты меня забыл.
— Я не забывал. Я просто не знал, где искать.
Аристей посмотрел на него с грустной улыбкой.
— Теперь знаешь. Но прежде чем мы заговорим о прошлом, я должен показать тебе кое-кого.
Он обернулся к дому. В дверях появился человек со шрамом на щеке, которого Северий прежде не видел. Тот медленно спустился по ступеням и остановился рядом с Аристееем.
— Познакомьтесь, — сказал старик. — Это человек, который в ту ночь вывез прежнего царя из Трои. И человек, который знает, где он находится сейчас.
Северий побледнел. Елена невольно сделала шаг вперёд, а незнакомец внимательно посмотрел на обоих и произнёс:
— Но прежде чем вы отправитесь к нему, вы должны узнать, почему он до сих пор не вернулся домой. Дело не только в Леонтии. Сам царь однажды попросил нас не допустить его возвращения, даже если он будет умолять об этом.
Глава тридцать шестая. Клятва, данная царём
Северий долго не мог произнести ни слова. Он смотрел на незнакомца, пытаясь понять, что скрывается за его последними словами. За годы службы при дворе ему доводилось слышать самые невероятные признания, но ничто не могло подготовить его к мысли, что прежний царь Трои не только пережил ту страшную ночь, но и сам пожелал остаться вдали от родины.
— Ты хочешь сказать, что он жив? — наконец спросил Северий.
— Я хочу сказать, что видел его после того, как корабль покинул троянский берег. Я разговаривал с ним, выполнял его распоряжения и оставался рядом до тех пор, пока он не решил, что больше не нуждается в моей защите.
— Как тебя зовут?
— Меня звали Менестей. Я служил в царской охране, но в ту ночь был не воином, а человеком, которому поручили сохранить чужую жизнь.
Аристей присел на деревянную скамью. Видимо, встреча с Северией отняла у него больше сил, чем он хотел показать.
— Менестей был одним из двенадцати, — сказал он. — Самым молодым в нашем отряде. Именно ему доверили вывести царя из города.
— А остальные? — спросила Елена.
— Каждый из них получил отдельное поручение. Мы договорились не искать друг друга, пока не станет ясно, что опасность миновала. Но опасность не исчезла. Она просто научилась ждать.
Северий повернулся к Менестею.
— Почему царь запретил возвращаться?
— Потому что считал, что его появление вызовет новую борьбу за власть. Он знал о существовании договора с морским союзом, знал о тайных соглашениях и понимал, что некоторые влиятельные люди готовы пойти на всё, лишь бы сохранить свои привилегии. Но главным его страхом была не собственная жизнь.
— Что же он боялся потерять?
— Своих сыновей.
Северий опустил глаза.
— Лаомедонт и Приам?
— Да. Царь был убеждён, что если вернётся, то оба окажутся перед выбором между отцом и царством. Один станет наследником, другой — соперником, даже если ни один из них этого не захочет. Он видел, как люди вокруг них уже начали готовить почву для раздора. И решил исчезнуть, чтобы не дать им повода.
— Но ведь они считали его погибшим! — воскликнула Елена. — Разве это не причинило им ещё большую боль?
Менестей посмотрел на неё.
— Причинило. И он знал об этом. Но тогда ему казалось, что это меньшая цена, чем новая война внутри царского дома.
— Он ошибся, — тихо произнёс Северий.
— Возможно. Но не нам судить о его решении, пока мы не услышали его самого.
Старый воин достал из-под одежды небольшой кожаный мешочек и положил перед Северией.
— Он передал это для тебя. Сказал, что однажды ты придёшь, если сумеешь простить себя за то, чего не совершал.
Северий развязал шнурок. Внутри лежала небольшая золотая пластина с царской печатью. На обратной стороне были выгравированы слова:
«Тот, кто сохранил верность молчанием, не должен считать себя предателем. Но молчание не освобождает от обязанности сказать правду, когда приходит время».
Северий сжал пластину в ладони. Он вспомнил ту ночь, когда Леонтий сообщил ему о смерти царя. Вспомнил, как пытался добиться объяснений, как получил приказ не вмешиваться, как в конце концов подчинился, убедив себя, что дальнейшее сопротивление лишь погубит тех, кого ещё можно спасти.
— Значит, он знал, что я не предавал его, — произнёс Северий.
— Он знал, что ты пытался исполнить приказ, не понимая всей его цены, — ответил Менестей. — Но теперь всё изменилось. Он стар, Северий. И, возможно, впервые за много лет хочет увидеть родных.
Аристей поднял голову.
— Тогда почему ты сказал, что он запретил возвращаться даже в том случае, если сам попросит об этом?
Менестей помолчал.
— Потому что есть ещё одна причина. И её он не доверил ни тебе, ни мне.
В Трое тем временем обстановка становилась всё напряжённее. Леонтий получил известие, что Северий и Елена прибыли на Тенос. Его люди сообщили также, что на острове был замечен Менестей, которого много лет считали погибшим.
Леонтий долго ходил по каюте, не произнося ни слова. Затем остановился возле стола и положил на него обе половины серебряной застёжки.
— Они собрались, — сказал он.
Капитан стоял у двери.
— Кто, господин?
— Те, кто должен был навсегда исчезнуть из моей жизни.
— Прикажете отправить корабль на Тенос?
— Нет. Пока нет.
Капитан удивлённо поднял глаза.
— Но если они встретятся с Северией, он узнает всё.
— Северий уже знает достаточно. Иначе не отправился бы туда.
Леонтий взял одну из застёжек и повернул её в пальцах.
— Скажи мне, капитан, ты когда-нибудь задумывался, почему люди начинают войну?
— Из-за земли, власти, богатства, обид.
— Это причины, которые они называют вслух. Но настоящая причина чаще всего одна: кто-то однажды решил, что только он имеет право распоряжаться чужой судьбой.
Он подошёл к карте Трои.
— Я не собирался убивать царя. Я хотел, чтобы он перестал мешать тем, кто мог удержать союз от распада. Я верил, что старый порядок уже не способен защитить страну. И когда он отказался принять мои условия, я позволил другим совершить то, чего сам не решился сделать.
— Вы говорите о той ночи?
Леонтий резко посмотрел на капитана.
— Я говорю о том, что слишком долго считал необходимым.
Капитан опустил голову.
— А теперь?
— Теперь мне нужно узнать, что именно рассказал Менестей. Если царь действительно жив, его возвращение может уничтожить не только меня. Оно разрушит все соглашения, заключённые за последние годы.
— Может быть, стоит договориться с ним?
Леонтий усмехнулся.
— Ты плохо знаешь этого человека. Он никогда не соглашался на сделку, если считал её несправедливой. Даже когда такая сделка могла спасти ему жизнь.
Он приказал приготовить небольшое судно и выбрать трёх людей, которые умели бы держать язык за зубами. Но прежде чем капитан успел выйти, Леонтий добавил:
— И ещё. Если кто-нибудь попытается добраться до царя раньше меня, остановите его. Живым или мёртвым — мне всё равно, кто именно это будет.
На Теносе Елена вышла из дома и направилась к берегу. Ей хотелось побыть одной, осмыслить услышанное и решить, как вести себя дальше. Встреча с Аристееем напомнила ей о собственной юности, о страхе, который она пережила перед свадьбой, и о человеке, который однажды помог ей выбраться из беды, не требуя ничего взамен.
Она вспомнила его слова: «Сегодня меня зовут Аристей. Завтра, возможно, я буду другим человеком».
Теперь эти слова обрели иной смысл. Возможно, он говорил не только о себе. Возможно, вся его жизнь была попыткой защитить людей, которым приходилось жить под чужими именами.
К ней подошёл Северий.
— Ты о чём-то задумалась?
— О том, что мы всё время ищем виновных, а почти не спрашиваем, что заставило людей поступать именно так.
— Это не значит, что их нужно оправдывать.
— Конечно. Но если мы хотим понять, что произошло, придётся услышать и тех, кого мы считаем виновными.
Северий посмотрел на море.
— Ты говоришь о Леонтии?
— И о нём тоже. Я не знаю, что он совершил. Но знаю, что однажды он был человеком, которому доверяли. Аристей, Менестей, возможно, и сам прежний царь. Нельзя превратить такого человека в чудовище одним только решением.
— Ты слишком милосердна к тем, кто способен причинять зло.
— Нет, Северий. Я просто не хочу, чтобы мы стали похожи на них.
Северий некоторое время молчал.
— Менестей обещал рассказать нам остальное утром. Он хочет, чтобы мы сначала выслушали Аристеея.
— А ты готов?
— Не знаю. Я много лет ждал этого разговора, но теперь боюсь услышать ответ.
Елена положила руку ему на плечо.
— Тогда хотя бы не забывай, что правда нужна не только тебе.
Вечером Аристей долго сидел у открытого окна. В доме было тихо. Менестей спал в соседней комнате, а Северий и Елена остановились у Мелиты. Старик достал из ларца бронзовую пластину с именами двенадцати воинов и положил её рядом с картой Трои.
Он помнил каждого из них. Помнил, как они вместе охраняли царя, как спорили после долгих дежурств, как мечтали вернуться домой после очередного похода. Среди них были люди разных характеров: суровые и весёлые, молчаливые и разговорчивые, верные и сомневающиеся. Они не были легендарными героями. Просто однажды каждый из них оказался перед выбором, от которого зависела чужая жизнь.
Аристей вынул из ларца ещё одну вещь — небольшую детскую деревянную лошадку. Её когда-то вырезал для него сын, которого он больше никогда не увидел. Мальчик умер задолго до исчезновения царя, но старик сохранил игрушку, словно вместе с ней мог удержать часть прежней жизни.
Он провёл пальцем по потёртой гриве.
— Прости меня, — прошептал он.
В дверь осторожно постучали.
— Филон, ты не спишь? — послышался голос Мелиты.
— Нет. Входи.
Женщина принесла ему тёплый отвар.
— Сегодня ты выглядишь особенно усталым.
— Сегодня ко мне вернулось прошлое.
— И оно принесло с собой беду?
Аристей задумался.
— Возможно. Но иногда беда начинается не тогда, когда прошлое возвращается, а тогда, когда люди слишком долго отказываются его помнить.
Мелита поставила чашу на стол.
— Ты ведь не собираешься снова уходить?
— Пока не знаю.
— Тогда хотя бы скажи мне правду. Ты тот человек, которого ищут?
Старик посмотрел на неё.
— Да.
Она не стала задавать новых вопросов. Только села рядом и некоторое время молчала.
— Я не знаю, кем ты был прежде, — наконец сказала она. — Но знаю, каким ты стал здесь. И если тебе придётся уехать, я не стану удерживать. Только не думай, что должен снова исчезнуть ради того, чтобы другие могли спокойно жить.
Эти слова неожиданно глубоко тронули Аристея. Он впервые за много лет почувствовал, что его жизнь на острове была не просто укрытием от прошлого. Здесь его ждали, здесь ему доверяли, и здесь он снова стал человеком, а не тенью чужой истории.
На следующее утро Менестей собрал всех в доме. Северий сел напротив него, Елена устроилась возле окна, а Аристей остался стоять у стола.
— Теперь я расскажу, что произошло после того, как мы вывезли царя из Трои, — начал Менестей. — Но сначала вы должны понять, что его исчезновение было не единственным событием той ночи.
Он достал из дорожной сумки небольшой свиток.
— В тот вечер царь получил письмо. В нём говорилось, что один из его сыновей находится под угрозой. Автор письма утверждал, что если царь не покинет дворец добровольно, его семья пострадает.
— Какой сын? — спросил Северий.
— Имя не было указано.
— А царь поверил этому письму?
— Не сразу. Он приказал проверить сведения. Но когда вернулся посланник, выяснилось, что письмо содержало правду: во дворце действительно готовилось покушение. И целью был не только царь.
Северий почувствовал, как холодеют его руки.
— Кто ещё был под угрозой?
Менестей посмотрел на него, затем перевёл взгляд на Елену и Аристея.
— Все дети царского дома. Но особенно один из них.
— Лаомедонт? — спросил Аристей.
— Нет. Приам.
Северий поднялся.
— Ты хочешь сказать, что исчезновение царя было связано с попыткой убить Приама?
— Именно. Царь понял, что его присутствие может стать поводом для расправы над сыновьями. Он решил исчезнуть, чтобы заставить заговорщиков изменить планы. Но прежде чем покинуть Трою, он приказал нам сохранить одну тайну.
Менестей развернул свиток. На нём была изображена небольшая печать, которую Северий узнал сразу. Это был знак старого царского дома, использовавшийся лишь в особых случаях.
— Он велел передать эту печать только тому, кто однажды сможет доказать, что два сына царя не должны стать врагами.
Северий медленно сел.
— Значит, всё это время мы искали не только царя.
— Да, — ответил Менестей. — Мы искали возможность предотвратить то, чего он боялся больше собственной смерти.
Аристей посмотрел на карту Трои. Теперь он понимал, почему царь так долго запрещал возвращаться и почему его просьба была столь настойчивой. Но в словах Менестея оставалась одна недосказанность, которая не давала ему покоя.
— Ты сказал, что царь поручил сохранить тайну. Но почему ты не рассказал нам о ней раньше?
Менестей медленно свернул свиток.
— Потому что печать предназначалась не Лаомедонту и не Приаму. Она предназначалась человеку, который ещё не родился в ту ночь, когда исчез царь. Человеку, чьё появление должно было изменить судьбу троянского дома.
Он посмотрел на Северия.
— И теперь этот человек уже живёт в Трое. Его зовут Парис.
Глава тридцать седьмая. Наследник тайны
Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Имя Париса прозвучало в маленьком доме на Теносе так неожиданно, словно кто-то открыл дверь, за которой все эти годы скрывалось нечто гораздо более страшное, чем они предполагали.
Первым заговорил Северий.
— Объясни, Менестей. Как мог царь знать о человеке, который ещё не родился?
— Он не знал его имени. Не знал, каким будет его лицо и какую судьбу ему приготовит жизнь. Но он знал, что в царском доме появится ребёнок, которому предстоит соединить две ветви рода, разделённые старой враждой.
Аристей медленно подошёл к столу.
— Ты говоришь о старшем наследнике?
— Я говорю о том, кто сможет отказаться от наследства ради сохранения семьи.
Северий нахмурился.
— Но Парис — сын Лаомедонта. Он родился задолго до возвращения отца в Трою. Приам и Гекуба воспитывали его как собственного сына, не раскрывая происхождения. Что именно могло быть известно прежнему царю?
Менестей развернул свиток ещё раз.
— Когда царь покинул Трою, он оставил распоряжение, которое должно было быть исполнено только при определённых обстоятельствах. Он предвидел, что однажды Лаомедонт вернётся, а его сын окажется между двумя семьями и двумя представлениями о долге. Поэтому царь не хотел, чтобы Парис получил власть только на основании крови. Он хотел, чтобы тот сам сделал выбор.
— Какой выбор? — спросила Елена.
— Признать, что он принадлежит не одной семье, а всему дому Приама. И понять, что право на наследие не даёт права распоряжаться чужими судьбами.
Северий задумался.
— Значит, печать должна попасть к Парису?
— Не сама по себе, — ответил Менестей. — Её нельзя вручить ему как награду или знак превосходства над братьями. Царь говорил, что печать должна быть открыта лишь тогда, когда два сына его дома смогут стоять рядом и не видеть друг в друге соперников.
Аристей посмотрел на старого воина.
— Но Лаомедонт и Приам уже стоят рядом. Они вместе защищают город.
— Возможно. Однако царь говорил не только о них. Он говорил о тех, кто придёт после них.
Северий поднялся и подошёл к окну.
— Мы должны сообщить об этом в Трою.
— Не торопись, — остановил его Менестей. — В свитке есть ещё одно условие. Человек, который передаст печать, должен сначала рассказать Парису правду о той ночи. Не легенду о погибшем царе, не историю о заговорщиках, а всю правду, насколько она ему известна.
— А если Парис откажется принимать её?
— Тогда печать останется у нас.
Елена внимательно посмотрела на Менестея.
— Ты говоришь о нём так, словно уже знаешь, каким он стал человеком.
— Я видел его однажды, много лет назад. Он был совсем ребёнком. Его принесли во дворец после возвращения из одного дальнего поселения. Он держал в руках деревянную игрушку и не хотел отдавать её служителю, который пытался помочь ему переодеться. Тогда я подумал, что этот мальчик не станет человеком, который легко расстаётся с тем, что любит.
Аристей впервые за всё утро улыбнулся.
— Иногда именно такие люди оказываются способны отказаться от власти.
В Трое Парис тем временем помогал Гектору осматривать южные укрепления. После ночного нападения оборона города была усилена, но жители нижних кварталов всё ещё тревожились. Многие опасались, что новая высадка произойдёт неожиданно, и просили разрешить семьям переселиться ближе к дворцу.
— Нельзя заставлять людей покидать дома, — сказал Парис. — Если мы начнём эвакуацию без необходимости, возникнет паника.
— Я согласен, — ответил Гектор. — Но необходимо подготовить безопасные помещения. Особенно для стариков, женщин и детей.
Они остановились возле небольшой мастерской, где несколько мужчин укрепляли деревянные ставни. Хозяин, пожилой гончар по имени Филокл, вышел к ним, вытирая руки о передник.
— Господин Гектор, — обратился он, — говорят, что ахейцы собирают большой флот. Это правда?
Гектор посмотрел на Париса.
— Мы располагаем сведениями о передвижении кораблей. Но пока никто не объявлял нам войны.
— А если объявят?
— Тогда город будет защищаться.
Гончар опустил голову.
— Мне уже нечего защищать, кроме мастерской. Два сына погибли на море, жена умерла прошлой зимой. Если начнётся война, я не смогу даже уйти отсюда.
Парис положил руку ему на плечо.
— Ты не останешься один. Мы организуем помощь тем, кто не сможет самостоятельно покинуть опасные районы. И если понадобится, твоя мастерская будет защищена наравне с дворцом.
Гончар посмотрел на него с недоверием, но затем кивнул.
Когда они отошли, Гектор тихо сказал:
— Ты умеешь разговаривать с людьми так, будто знаешь их всю жизнь.
— Потому что они не обязаны доказывать мне, что заслуживают внимания.
Гектор улыбнулся.
— Иногда мне кажется, что ты лучше меня понимаешь, зачем мы защищаем этот город.
— Не говори глупостей. Ты защищаешь его каждый день, а я лишь пытаюсь не забывать, ради кого мы это делаем.
Они прошли ещё несколько шагов. Впереди, у ворот, стоял Дорий. Он разговаривал с двумя воинами и держал в руках небольшой свиток.
— Вы вовремя, — сказал он, увидев братьев. — Пришло сообщение от Агенора. Он просит срочно встретиться с нами.
— Что случилось? — спросил Парис.
— Он обнаружил в старых записях имя человека, который может быть связан с исчезновением царя.
Гектор нахмурился.
— Кто?
— Эвандр, начальник караула северной гавани. Он исчез из Трои сразу после той ночи, но несколько лет спустя его имя появилось в списках морского союза.
Парис обменялся взглядом с Гектором.
— Значит, у Леонтия были люди не только во дворце, но и в гавани.
— Возможно, — ответил Дорий. — Но Агенор утверждает, что Эвандр мог знать нечто, чего не знал даже сам Леонтий.
В Спарте Агамемнон получил донесение о прибытии Северия и Елены на Тенос. Он прочитал его дважды, затем положил на стол.
— Значит, Менелай решил вмешаться в троянские дела, — произнёс он.
Советник, стоявший напротив, осторожно ответил:
— Царь Спарты утверждает, что его интересует лишь безопасность торговых путей.
— Менелай всегда предпочитал называть осторожностью то, что другие называют нерешительностью.
Агамемнон подошёл к карте.
— Кто такой Аристей?
— Бывший командир царской охраны. Считался погибшим.
— А теперь жив?
— Похоже на то.
Агамемнон задумался.
— Если он действительно был связан с исчезновением прежнего царя, то может располагать сведениями о старом договоре. А это уже не частное дело Трои.
— Вы намерены направить к нему посланника?
— Нет. Сначала я хочу знать, кто ещё ищет этого человека. Передайте нашим людям в портах, чтобы они следили за кораблями, прибывающими с Теноса. И пусть выяснят, куда направится Северий.
Советник поклонился, но не ушёл.
— Господин, есть ещё один вопрос. Менелай собирается обратиться к нескольким царям с предложением не начинать войну без общего решения.
Агамемнон усмехнулся.
— Пусть обращается. Пока он пишет письма, я буду готовить флот.
— А если другие цари поддержат его?
— Тогда им придётся объяснить, почему они предпочитают наблюдать за усилением Трои, вместо того чтобы остановить её сейчас.
Он провёл пальцем по побережью Малой Азии.
— Мне не нужен повод для войны, который можно оспорить. Мне нужно положение, при котором никто не сможет отказаться от участия.
На Теносе Северий и Елена готовились к возвращению. Аристей стоял у двери, наблюдая, как Менестей собирает свои вещи.
— Ты поедешь с нами? — спросил Северий.
— Нет, — ответил Менестей. — Мне нужно остаться здесь ещё на несколько дней.
— Почему?
— Потому что на острове появились люди Леонтия. Я хочу выяснить, кто их прислал и что им известно.
Аристей резко повернулся.
— Ты не должен рисковать.
— Я рисковал гораздо больше, когда впервые вывез царя из Трои. Тогда у меня не было ни оружия, ни уверенности, что мы доберёмся до берега. Теперь у меня хотя бы есть возможность выбирать.
Северий протянул ему руку.
— Если узнаешь что-нибудь важное, отправь сообщение через Менелия, нашего старого связного в Спарте. Он знает, как передать письмо, не привлекая внимания.
Менестей пожал ему руку.
— А ты постарайся не опоздать.
— Куда?
— К человеку, которого ищешь всю жизнь.
Аристей подошёл к Северии и вложил ему в ладонь небольшой деревянный футляр.
— Здесь печать. Не открывай его без Лаомедонта и Приама. И ни в коем случае не показывай Леонтию.
Северий внимательно осмотрел футляр.
— Ты доверяешь мне?
— Я доверяю тому человеку, которым ты был до той ночи. И надеюсь, что ты сумеешь снова им стать.
Елена наблюдала за ними и понимала, что эти люди постепенно возвращают себе не только правду, но и собственное достоинство. Однако её тревожило другое: почему прежний царь так настойчиво запрещал возвращаться? Если его исчезновение было лишь способом защитить сыновей, то почему спустя столько лет опасность не миновала?
Перед отплытием она спросила Аристея:
— Ты знаешь, где сейчас царь?
Старик долго смотрел на неё.
— Знаю место, откуда он отправил последнее письмо. Но не знаю, жив ли он там до сих пор.
— А если его уже нет?
— Тогда мы хотя бы перестанем искать призрак и сможем похоронить его по-настоящему.
Корабль покинул остров ближе к вечеру. Северий стоял на корме, держа футляр в руках. Елена подошла к нему.
— Ты думаешь о Парисе?
— Да. И о том, что ему предстоит узнать.
— Он не ребёнок. Он сможет принять правду.
— Я боюсь не этого. Я боюсь, что правда о прежнем царе заставит его усомниться в собственной семье. Он ведь вырос сыном Приама и Гекубы, а теперь узнал, что его отец — Лаомедонт. И вот снова ему предлагают принять ещё одну тайну, которая может изменить всё.
Елена посмотрела на приближающийся горизонт.
— Тогда не превращай правду в испытание. Расскажи ему то, что знаешь, и оставь право решать за ним.
Северий кивнул.
В это время в Трое Агенор передавал Илариону найденную запись об Эвандре. Внизу документа стояла дата, совпадавшая с днём исчезновения прежнего царя. Рядом была сделана короткая приписка: «Лодка возвращена без пассажира».
Иларион перечитал её несколько раз.
— Значит, царь мог покинуть гавань не на том судне, которое мы искали, — произнёс он.
Агенор посмотрел на него.
— Или лодка вернулась пустой, потому что пассажира пересадили на другой корабль.
Архивариус медленно свернул документ.
— Нам придётся проверить все суда, вышедшие из Трои в ту ночь.
— Это почти невозможно. Прошло слишком много лет.
— Иногда достаточно найти одну запись, которую забыли уничтожить.
В этот момент в комнату вошёл посыльный и передал Илариону письмо без печати. Архивариус развернул его и прочитал короткую фразу:
«Не ищите царя там, где его оставили. Ищите того, кто получил приказ вернуть его».
Иларион поднял глаза на Агенора.
— Похоже, кто-то хочет, чтобы мы нашли не только Аристея.
За окном уже садилось солнце. На улицах Трои зажигались огни, и город готовился к очередной ночи тревожного ожидания. Никто пока не знал, что в старых записях обнаружилась новая зацепка, а на далёком Теносе один из бывших царских воинов уже получил письмо с теми же словами, которые когда-то произнёс исчезнувший правитель: «Если придёт время возвращаться, не верьте тому, кто первым назовёт себя моим спасителем».
Глава тридцать восьмая. Возвращение из тени
Дорога с Теноса к Трое оказалась долгой не столько из-за ветров и волнения моря, сколько из-за мыслей, от которых Северий не мог избавиться даже тогда, когда корабль шёл под полными парусами. Деревянный футляр, переданный ему Аристееем, лежал в небольшой дорожной сумке, спрятанной под его одеждой. Северий не открывал его и не пытался угадать, что именно скрывается за печатью. Он слишком хорошо знал цену поспешным выводам. За долгие годы служения прежнему царю он научился понимать: иногда человек совершает большее предательство, пытаясь приблизиться к правде раньше назначенного часа, чем тот, кто сознательно хранит молчание.
Елена стояла у борта, глядя на береговую линию, постепенно исчезавшую за морской дымкой. Ветер трепал её волосы, а лицо оставалось задумчивым.
— Ты думаешь о царе? — спросил Северий, подойдя к ней.
— О нём, о Трое, о людях, которые столько лет жили рядом с тайной и даже не подозревали, что она существует. И ещё о том, сколько бед может принести возвращение одного человека, если его слишком долго считали мёртвым.
— Именно поэтому он и не возвращается сам, — ответил Северий. — По крайней мере, пока не убедится, что его появление не разрушит того, ради чего он покинул город.
Елена повернулась к нему.
— Но разве можно бесконечно оберегать людей от правды? Они уже воюют из-за договора, которого, возможно, давно не существует. Леонтий собирает войска, Агамемнон готовит флот, а в Трое братья пытаются понять, кто они друг другу. Разве скрытый царь способен остановить всё это?
Северий некоторое время молчал.
— Не знаю. Но теперь я понимаю, почему прежний царь боялся своего возвращения. Он оставил город не потому, что перестал любить его. Возможно, он любил его настолько, что предпочёл потерять собственное имя, лишь бы не стать причиной новой распри.
— А если его сыновья уже достаточно взрослые, чтобы самим решить свою судьбу?
— Тогда, может быть, именно это и станет причиной его возвращения.
Елена снова посмотрела на море. Она вспомнила старого Аристея, его хромоту, усталые глаза и странную печаль человека, который слишком долго жил под чужим именем. Теперь она понимала, что его молчание было не слабостью. Он охранял не только царя, но и обещание, данное когда-то человеку, которому доверял.
В это время на другом корабле, далеко от Теноса, Менестей внимательно изучал береговые огни. Он не последовал за Северией, решив остаться на острове, чтобы проследить за людьми Леонтия. Перед отплытием он получил от Аристея небольшую записку, которую прочитал уже после того, как корабль Северия исчез за горизонтом.
В ней было всего несколько строк:
«Если они ищут царя, значит, кто-то уже сообщил им, что он жив. Но опасность не в том, что его найдут. Опасность в том, что к нему первым придёт человек, который знает, как заставить его вернуться».
Менестей перечитал записку и спрятал её за пазуху. Он знал, что Леонтий не откажется от поисков. И теперь, когда старые свидетели начали возвращаться из небытия, оставаться в стороне становилось всё опаснее.
В Трое утро началось с тревожного сообщения от южных дозорных. Несколько кораблей были замечены далеко за линией горизонта. Они не приближались к берегу, но и не уходили в открытое море. Их движение было слишком осторожным, чтобы принять его за обычное торговое плавание.
Гектор стоял на стене рядом с начальником караула и рассматривал море через небольшую бронзовую трубу.
— Они наблюдают за нами, — произнёс он. — Не хотят вступать в бой, пока не узнают, насколько мы готовы.
— Людей Леонтия?
— Скорее всего. Но я не стану утверждать этого, пока не увижу их знаков.
К ним поднялся Парис. Он выглядел утомлённым: последние дни почти не спал, проводя много времени среди воинов и жителей южных кварталов. За его плечом висел лук, а на руке темнела повязка, закрывавшая неглубокую рану, полученную во время первой высадки.
— Отец просил тебя вернуться во дворец, — сказал Гектору Парис. — Приам собирает совет.
— А ты?
— Я останусь здесь. Хочу поговорить с дозорными.
Гектор посмотрел на брата с лёгкой улыбкой.
— Ты всё ещё думаешь, что можешь одновременно быть воином, посланником, лекарем и защитником каждого жителя города?
— Нет. Но если я уйду, кто-нибудь из них решит, что царевичам интереснее заседать во дворце, чем видеть, что происходит за его стенами.
— Тогда оставайся. Только не забывай, что рана на твоей руке ещё не зажила.
Парис усмехнулся.
— Ты говоришь как Гекуба.
— Значит, у нас с ней одинаковые причины беспокоиться.
Они некоторое время молча смотрели на море. Потом Гектор положил руку брату на плечо.
— Знаешь, Парис, я всё чаще думаю, что отец слишком долго пытался защитить нас от прошлого. Но теперь прошлое само пришло к нашим воротам.
— Возможно, оно пришло не для того, чтобы наказать нас, — ответил Парис. — Может быть, оно хочет, чтобы мы наконец перестали жить чужими решениями.
Гектор ничего не ответил, но слова брата запомнил.
Во дворце тем временем собрались Приам, Лаомедонт, Агенор, Феодор и Иларион. Дорий тоже присутствовал на совете, хотя формально никто не требовал его участия. Он сам попросил разрешения остаться, узнав, что обсуждаться будут старые записи северной гавани.
Иларион разложил перед собравшимися несколько пергаментов.
— Я сравнил записи о караулах, которые несли службу в ночь исчезновения прежнего царя, — начал он. — Теперь мне кажется, что мы слишком долго искали только тех, кто вывез его из дворца. Но необходимо выяснить и другое: кто должен был встретить его за стенами?
— Ты имеешь в виду Эвандра? — спросил Дорий.
— Да. Начальник караула северной гавани исчез в ту ночь. Позже его имя появилось в списках морского союза, однако ни одного достоверного свидетельства о его дальнейшей службе не сохранилось.
Агенор внимательно изучал пергамент.
— Я помню это имя. Эвандр был человеком осторожным, даже чрезмерно осторожным. Он никогда не принимал решения, не выяснив, кому оно выгодно.
— Такие люди иногда становятся опаснее открытых врагов, — заметил Феодор.
— А иногда именно они спасают тех, кого не могут защитить остальные, — возразил Лаомедонт. — Мы пока не знаем, кем был Эвандр.
Приам поднял голову.
— Что ещё удалось выяснить?
Иларион вынул из-под остальных листов небольшой фрагмент старой ведомости.
— В списке указано, что в ночь исчезновения царя из гавани вышла лодка без официального разрешения. Через несколько часов её вернули. Но в первоначальной записи есть одна странность: лодка была принята обратно не тем человеком, который выдал её перед отплытием.
— И кто принял её? — спросил Дорий.
— Имя не сохранилось. На месте подписи остался только знак. Я не смог определить, кому он принадлежал.
Феодор наклонился над пергаментом.
— Покажи.
Иларион передал ему лист. Феодор долго рассматривал едва заметную отметку, затем провёл пальцем вдоль края бумаги.
— Это не знак морского союза, — сказал он наконец. — И не знак двух львов.
— Ты узнаёшь его? — спросил Приам.
— Не совсем. Но я видел нечто похожее на печатях людей, которые отвечали за царские дороги и переправы. Они не подчинялись морскому союзу. Их служба существовала ещё при прежнем царе.
Лаомедонт внимательно посмотрел на Феодора.
— Ты хочешь сказать, что лодку мог встретить человек, действовавший по приказу самого царя?
— Я хочу сказать, что это возможно. И если так, то исчезновение царя было подготовлено не только его двенадцатью воинами. У него могли быть другие помощники, о которых мы ничего не знаем.
Приам откинулся на спинку кресла.
— Значит, мы снова стоим перед закрытой дверью.
— Нет, государь, — тихо произнёс Иларион. — Теперь мы хотя бы знаем, где искать ключ.
В полдень в город вошёл посланник Северия. Он прибыл один, на взмыленной лошади, и сразу потребовал встречи с Приамом. Его одежда была покрыта дорожной пылью, а на левом плече виднелась полоса засохшей крови.
Гектор, первым встретивший его у дворцовых ворот, приказал немедленно проводить гонца в зал совета.
— Откуда ты прибыл? — спросил Приам, едва посланник переступил порог.
— Из северной гавани, государь. Я должен был встретить корабль хранителя договора, но до сих пор не получил подтверждения его прибытия.
— Ты видел его?
— Нет. Но перед тем как отправиться сюда, я обнаружил возле причала двух незнакомцев. Они расспрашивали о корабле, который должен был прийти с Теноса. Один из них назвал имя Северия.
Гектор нахмурился.
— Они были вооружены?
— Да. Но оружие скрывали. Когда я попытался узнать, кто их послал, один из них ударил меня и приказал не вмешиваться.
— Ты видел их лица? — спросил Лаомедонт.
— Одного видел хорошо. У него на шее была небольшая подвеска в форме раскрытого крыла.
Иларион и Феодор переглянулись.
— Люди Леонтия, — произнёс Агенор.
— Возможно, — ответил Иларион. — Но знак крыла встречался и у тех, кто прежде служил другим господам. Не следует торопиться.
Приам поднялся.
— Гектор, усили охрану гавани. Не задерживайте всех подряд, но ни один незнакомый корабль не должен приблизиться к причалу без проверки. Парису сообщи, что он должен вернуться во дворец.
— Он не обрадуется, отец.
— Я не прошу его радоваться.
Гектор уже направился к двери, когда Иларион остановил его.
— Есть ещё одно обстоятельство. Посланник сообщил, что незнакомцы спрашивали именно о корабле Северия. Значит, они знают, что тот возвращается не один.
Елена.
Имя не было произнесено, но все поняли, о ком идёт речь.
Приам посмотрел на Лаомедонта.
— Если они попытаются использовать её, это будет означать, что Леонтий готов перейти к действиям, которые прежде считал для себя слишком опасными.
— Он уже перешёл эту черту, — ответил Лаомедонт. — Просто мы ещё не знаем, насколько далеко он готов зайти.
Вечером корабль Северия вошёл в северную гавань. Елена стояла рядом с ним, когда на причале показались вооружённые люди Гектора. Их появление не вызвало тревоги, но Северий сразу заметил, что среди встречавших не было обычных портовых служителей.
— Что-то случилось? — спросила Елена.
— В гавани были чужие люди. Видимо, нас ждали.
— Значит, они знают о футляре?
— Не обязательно. Но теперь мы должны быть осторожнее.
Гектор поднялся на борт и приветствовал их. Он обнял Елену, как близкого человека, которого давно не видел, затем обратился к Северии:
— Отец ждёт вас. И ещё он просил передать, что во дворце собрались все, кто должен присутствовать при открытии печати.
Северий внимательно посмотрел на него.
— Все трое?
— Приам, Лаомедонт и ты как хранитель договора. Парис тоже ждёт. Он уже знает, что ты привёз с Теноса нечто важное.
— А Дорий?
— Он тоже будет присутствовать. Не знаю, почему, но Иларион считает, что его присутствие необходимо.
Северий опустил глаза на сумку.
— Тогда, возможно, настало время узнать, что именно доверил нам прежний царь.
Елена услышала в его голосе не облегчение, а тревогу.
— Ты всё ещё боишься?
— Да, — честно ответил Северий. — Только теперь я боюсь не за себя.
Они сошли на причал. Впереди лежала дорога к дворцу, освещённая факелами. Город жил своей обычной вечерней жизнью: торговцы закрывали лавки, женщины возвращались с рынка, дети играли возле фонтанов. Кто-то спорил у дверей мастерской, кто-то торопился домой, чтобы успеть к ужину. И в этом простом движении жизни Северий вдруг почувствовал то, о чём когда-то говорил ему прежний царь: город существует не ради стен, дворцов и царских печатей. Он существует ради тех, кто каждое утро открывает двери своих домов и надеется, что следующий день будет мирным.
У ворот дворца Северий остановился и оглянулся на гавань. Вдалеке, за причалами, едва различался огонь небольшого судна, которое не входило в гавань, но и не уходило в открытое море.
— Что ты увидел? — спросил Гектор.
— Ничего, что можно было бы доказать, — ответил Северий. — Но мне кажется, кто-то хочет убедиться, что мы благополучно добрались до дворца.
— Люди Леонтия?
— Возможно. А возможно, те, кто боится не Леонтия, а самого возвращения царя.
Северий пошёл дальше, крепче прижимая к себе сумку с деревянным футляром. Он ещё не знал, что внутри него скрывается не только печать, но и последнее распоряжение прежнего царя, способное изменить судьбу всех, кто сейчас находился за дворцовыми стенами.
А далеко от Трои, в доме у моря, старый человек, которого местные жители знали под именем Филона, получил от Менестея короткое сообщение. Он прочитал его дважды, затем достал из сундука сложенную карту и долго смотрел на отмеченную на ней дорогу, ведущую к древнему святилищу за северными холмами.
Там, согласно последнему распоряжению царя, должен был находиться человек, которому было поручено вернуть его домой, если однажды Троя снова окажется перед угрозой гибели. Но Аристей знал и другое: тот, кто первым назовёт себя спасителем царя, может оказаться его самым опасным врагом.
Глава тридцать девятая. Тот, кто ждал возвращения
В ту ночь дворец Приама почти не спал. В большом зале, где прежде собирались царские советники, горели светильники, а на длинном столе лежали старые пергаменты, печати и деревянный футляр, который Северий привёз с Теноса. Приам, Лаомедонт и Северий сидели рядом. Напротив них расположились Гектор, Парис, Дорий, Иларион и Феодор. Елена, утомлённая дорогой, всё же отказалась уходить, сказав, что слишком долго была сторонним свидетелем чужих тайн и теперь хочет услышать правду до конца.
Северий положил футляр перед собой.
— Аристей просил открыть его только в присутствии тех, кому прежний царь доверил судьбу своего дома. Я долго думал, почему среди них должны быть не только его сыновья, но и Парис.
— Потому что он мой сын, — спокойно ответил Лаомедонт.
— Не только поэтому. Аристей сказал, что печать предназначена наследнику, который родился в ночь исчезновения царя. И что её смысл станет понятен лишь тогда, когда мы узнаем, почему прежний царь решил оставить её именно ему.
Парис посмотрел на футляр.
— Я не просил никакой печати. И не хочу, чтобы моё происхождение стало основанием для новых споров.
— Это я знаю, — сказал Приам. — Но отказываться от правды только потому, что она может оказаться тяжёлой, тоже нельзя.
Лаомедонт положил руку на плечо сына.
— Никто не станет заставлять тебя принимать то, чего ты не желаешь.
Северий достал из сумки маленький ключ, который передал ему Аристей. Замок поддался не сразу. Внутри лежала золотая пластина, обёрнутая тонкой тканью, и ещё один пергамент, запечатанный знаком прежнего царя.
Приам долго смотрел на печать, прежде чем коснуться её.
— Я помню этот знак, — произнёс он. — Отец пользовался им в последние годы своей жизни.
— Тогда ты должен знать, — сказал Северий, — что вскрывать письмо имеешь право ты и Лаомедонт. Я лишь хранитель.
Лаомедонт кивнул брату. Приам осторожно снял печать.
Письмо было написано рукой прежнего царя. Почерк оказался неровным, словно автор торопился или испытывал боль.
«Моим сыновьям, если когда-нибудь они прочтут эти слова вместе.
Я не знаю, сколько времени пройдёт до того дня. Возможно, меня уже не будет среди живых. Возможно, вы будете считать меня человеком, который предал свой дом, оставив его без объяснений. Но если это письмо дошло до вас, значит, настало время исполнить то, что я не смог завершить при жизни.
Я покинул Трою не ради спасения собственной жизни. Я ушёл, потому что понял: мой дворец стал местом, где каждый шаг моих сыновей может оказаться последним. Одни желали власти, другие боялись потерять влияние, третьи были готовы использовать даже кровь царского дома ради своих замыслов.
Я надеялся, что моё исчезновение остановит их. Я ошибался. Но возвращение не должно стать новым поводом для вражды.
Моё старшее право принадлежит Лаомедонту, моё доверие принадлежит Приаму, а моя надежда связана с теми, кто родится после нас. Не ищите между собой победителя. Власть, полученная ценой унижения брата, однажды обернётся проклятием для его детей.
Особенно прошу вас помнить об Александре. Его рождение стало причиной моего последнего решения, но не должно становиться причиной его несчастья. Он не обязан отвечать за то, что мы, взрослые мужчины, не сумели защитить свой дом.
Печать, которую вы найдёте в футляре, не даёт права на престол. Она подтверждает обещание, данное мною человеку, который однажды должен будет решить, что важнее: царское наследие или человеческая жизнь».
Парис опустил глаза. Он не ожидал услышать своё настоящее имя в письме, написанном много лет назад, но сильнее всего его поразили последние слова.
— Какое обещание? — спросил он.
Северий развернул золотую пластину. На ней была выгравирована короткая надпись:
«Когда наследник узнает правду, он должен найти того, кто получил приказ вернуть царя. Но пусть не верит первому, кто назовёт себя исполнителем этого приказа».
Иларион придвинулся к столу.
— Значит, мы должны найти человека, которому было поручено вернуть прежнего царя в Трою.
— Именно, — ответил Северий. — И, судя по всему, этот человек всё ещё жив.
— Или кто-то хочет, чтобы мы так думали, — заметил Феодор.
В зале наступила тишина. Каждый понимал, что письмо не завершило старую историю, а открыло её новую, ещё более опасную часть.
В это же время в доме у северной гавани Агенор беседовал с Дорием. После возвращения в Трою они несколько раз пытались поговорить, но каждый раз между ними оставалось слишком много невысказанного. Дорий не мог забыть, что всю жизнь считал Агенора своим отцом, а теперь узнал, что тот знал о его происхождении гораздо больше, чем когда-либо признавался.
— Ты опять не спишь, — заметил Агенор.
— А ты опять делаешь вид, что не знаешь почему.
Агенор сел напротив него.
— Я не стану просить тебя простить меня сегодня. Возможно, ты никогда не сможешь этого сделать.
— Ты боишься, что я уйду?
— Да.
— Почему?
Агенор посмотрел на него с горечью.
— Потому что я слишком хорошо помню тот день, когда впервые взял тебя на руки. Ты был совсем маленьким, ничего не понимал, а я уже знал, что однажды мне придётся объяснять тебе, почему твоя настоящая мать не могла быть рядом. Я думал, что смогу прожить всю жизнь, не причиняя тебе боли. Но, как оказалось, иногда молчание причиняет её больше, чем правда.
Дорий долго смотрел на человека, которого ещё недавно без колебаний называл отцом.
— Я не знаю, кем ты теперь для меня являешься, — произнёс он наконец. — Но я помню, кто учил меня держать меч, кто сидел рядом, когда я болел, кто ругал меня за безрассудство и радовался моим первым победам. Я не могу вычеркнуть это из своей жизни.
— И не должен.
— Но я хочу знать, что случилось с моей матерью.
Агенор отвёл взгляд.
— Я не знаю, где она сейчас. В тот день, когда ты был передан мне, Клеомена попросила лишь об одном: чтобы ты вырос и никогда не узнал, что твоё детство было куплено ценой её разлуки с тобой. Я обещал ей, что не позволю никому использовать тебя.
— А потом сам использовал мою жизнь, скрывая правду.
— Да. И это моя вина.
Дорий поднялся и подошёл к окну. За ним темнело море, а вдалеке мерцали огни кораблей.
— Я хочу найти её, — сказал он. — Не для того, чтобы обвинить. Я хочу хотя бы однажды увидеть её и услышать, как она произносит моё имя.
Агенор не стал удерживать его.
— Если ты решишь отправиться на поиски, я пойду с тобой. Но обещать, что мы найдём её живой, не могу.
— Мне не нужны обещания. Мне нужна правда.
Агенор медленно кивнул. Впервые за долгое время он почувствовал, что Дорий говорит с ним не как с врагом и не как с отцом, а как с человеком, которому ещё предстоит заслужить право оставаться рядом.
За пределами Трои, в небольшом укреплённом лагере у побережья, Леонтий получил известие о возвращении Северия. Его капитан, высокий мужчина с обветренным лицом, стоял возле стола и ждал распоряжений.
— Он привёз футляр? — спросил Леонтий.
— Да. По словам наших людей, футляр был при нём ещё до входа во дворец.
— И кто присутствовал при открытии?
— Приам, Лаомедонт, Парис, Гектор, Дорий и несколько старых советников.
Леонтий усмехнулся.
— Значит, они наконец собрались всей семьёй. Жаль, что для этого им понадобилось столько лет лжи.
— Приказать людям проникнуть во дворец?
— Нет. Пока не надо.
Капитан удивлённо посмотрел на него.
— Если они получили письмо прежнего царя, то теперь могут узнать, где он находится.
— А если не получили? Или если получили, но не поняли? Мы не знаем, что именно было в футляре.
— Тогда зачем ждать?
Леонтий подошёл к окну. За ним стояли корабли, готовые выйти в море. Он давно привык, что люди считают его человеком, который стремится к власти ради самой власти. Но в глубине души он продолжал убеждать себя, что когда-то действительно хотел другого. Он видел, как старый царь терял контроль над союзниками, как торговые города начинали действовать каждый по собственному усмотрению, как царские решения становились предметом бесконечных споров. Леонтий считал, что способен удержать всё это в единой системе. Он не замечал, как постепенно сама система превратилась для него в оправдание любого насилия.
— Мы должны найти Эвандра, — произнёс он.
— Того самого начальника северной гавани?
— Да. Он знает, кто получил приказ вернуть царя. И, вероятно, знает, почему тот приказ так и не был исполнен.
— А если Эвандр уже мёртв?
— Тогда мы найдём того, кто похоронил его.
Капитан помедлил.
— Есть ещё кое-что. Один из наших людей видел возле гавани человека с раскрытым крылом на подвеске. Он утверждает, что тот не принадлежит к нашим отрядам.
Леонтий резко повернулся.
— Где он сейчас?
— Исчез.
— Найдите его. И выясните, кто дал ему этот знак. Мне надоело обнаруживать, что кто-то распоряжается моим прошлым лучше, чем я сам.
На следующее утро Иларион и Мирина пришли в архив раньше обычного. Старик почти не спал после чтения письма, а юная помощница заметила, что он несколько раз перечитывал одну и ту же страницу.
— Ты ищешь что-то конкретное? — спросила она.
— Да. Имя, которое должно было исчезнуть вместе с прежним царём.
— Но если человек получил приказ вернуть его, почему его имя не сохранилось в документах?
— Возможно, потому что приказ был тайным. А возможно, потому что кто-то намеренно уничтожил записи.
Иларион достал из нижнего ящика свёрток, перевязанный выцветшей синей нитью.
— Я нашёл его вчера, когда искал старые списки портовой службы. Это не царский документ. Скорее всего, личная запись одного из писцов.
Он осторожно развернул свиток. На пожелтевшем пергаменте было несколько имён, рядом с которыми стояли отметки о выдаче жалованья. Мирина стала читать вслух:
— «Эвандр, начальник северной гавани. Филокл, хранитель переправы. Тармен, служитель царской дороги. Менестей, командир охраны…»
Она остановилась.
— Менестей?
— Да. Значит, он был связан не только с двенадцатью воинами Аристея. Он мог иметь доступ к распоряжениям царской службы.
Иларион продолжил изучать список.
— Посмотри на последнюю строку.
Мирина наклонилась ближе. Там было написано имя, почти стёртое временем: «Ликон».
— Ликон? — удивилась она. — Тот самый, который вернулся с Парисом?
— Не знаю. Имя встречается нечасто, но всё же не настолько редко, чтобы делать выводы.
— А если это он?
Иларион долго молчал.
— Тогда нам придётся пересмотреть многое из того, что мы считали известным.
В этот момент у двери раздались быстрые шаги. В архив вошёл молодой служитель, который обычно доставлял Илариону дворцовые распоряжения.
— Господин архивариус, вас срочно зовёт Приам. Во дворец пришёл человек, назвавшийся Эвандром.
Иларион поднялся так резко, что едва не опрокинул чернильницу.
— Где он?
— В большом зале. Он просит встречи с царём и утверждает, что знает, где находится прежний владыка.
Мирина посмотрела на старика.
— Значит, мы нашли его?
Иларион медленно свернул пергамент.
— Нет, дитя моё. Мы нашли человека, который утверждает, что его нашли. А это далеко не одно и то же.
Он направился к выходу, стараясь не показывать волнения. За много лет работы в архиве Иларион привык к тому, что самые важные свидетельства приходят не тогда, когда их ждут, а тогда, когда кто-то решает, что молчать больше невозможно.
Во дворце его уже ждали. Незнакомец стоял перед Приамом, опираясь на тяжёлую трость. Он был немолод, с седой бородой и глубоким шрамом возле виска. На его одежде не было ни знаков морского союза, ни царских эмблем.
Когда Иларион вошёл, незнакомец повернул голову.
— Давно мы не виделись, хранитель записей, — сказал он.
Иларион остановился. Голос показался ему знакомым, хотя он не мог сразу вспомнить, где слышал его прежде.
— Кто вы?
Старик посмотрел на Приама, затем на Лаомедонта.
— Моё имя Эвандр. Когда-то я служил вашему отцу и отвечал за северную гавань. Я пришёл не просить прощения и не требовать награды. Я пришёл исполнить приказ, который не смог выполнить много лет назад.
Приам поднялся.
— Какой приказ?
Эвандр сжал рукоять трости и ответил:
— Вернуть прежнего царя в Трою. Но прежде чем я расскажу, где он находится, вы должны узнать, кто всё это время мешал ему вернуться.
Он сделал небольшую паузу, словно собираясь с силами, и добавил:
— Это был не Леонтий. По крайней мере, не он один. Человек, который удерживал царя вдали от родного города, до сих пор находится среди тех, кому вы доверяете. И если я назову его имя, в этом дворце уже не останется ни одного человека, который сможет считать себя в безопасности.
Глава сороковая. Имя за закрытой дверью
В большом зале стало так тихо, что слышно было, как потрескивают фитили в бронзовых светильниках. Приам не сводил глаз с незнакомца. Лаомедонт стоял рядом с братом, положив ладонь на рукоять меча, но не вынимая его из ножен. Гектор, Парис и Дорий переглянулись. Слова Эвандра прозвучали слишком определённо, чтобы их можно было принять за очередную попытку запугать царский дом.
— Ты утверждаешь, что человек, препятствовавший возвращению нашего отца, находится здесь, во дворце? — спросил Лаомедонт.
— Я утверждаю, что он имел возможность влиять на решения тех, кто должен был обеспечить возвращение царя. И что его имя до сих пор не исчезло из вашего окружения.
— Назови его, — потребовал Приам.
Эвандр покачал головой.
— Не здесь. И не при всех.
— Ты пришёл в мой дворец, потребовал встречи с царём, объявил, что знаешь тайну, и теперь собираешься выбирать, кому говорить? — голос Приама стал жёстче. — Ты забыл, с кем разговариваешь?
— Нет, государь. Именно поэтому я и пришёл. Но если я назову это имя сейчас, ты можешь не успеть услышать всё остальное.
Иларион внимательно смотрел на старика. В его памяти постепенно возникали обрывки давних разговоров, старые лица, исчезнувшие служители и те, кто когда-то занимал места при дворе, но потом словно растворился в жизни города.
— Ты сказал, что не смог выполнить приказ, — произнёс он. — Значит, ты получил его непосредственно от прежнего царя?
— Да. За несколько часов до его исчезновения.
— И почему же ты не вернул его?
Эвандр посмотрел на Илариона.
— Потому что, когда я приехал за ним, он уже не хотел возвращаться.
— Но ведь в письме сказано, что царь оставил Трою ради спасения сыновей, — вмешался Парис. — Почему он изменил решение?
— Он не изменил его, царевич. Он лишь надеялся, что опасность однажды исчезнет. Но каждый год приносил ему новые вести о том, что происходит в Трое. Сначала он боялся возвращаться из-за вас, потом — из-за тех, кто мог использовать его имя для захвата власти. А когда понял, что его отсутствие стало частью чужой игры, уже не мог доверять никому.
— Даже тем, кто был ему верен? — спросил Северий.
Эвандр посмотрел на него с печальной усмешкой.
— Особенно тем, кто считал себя абсолютно верным. Иногда человек, уверенный в своей преданности, причиняет больше вреда, чем открытый враг.
Северий опустил голову. Он понял, что старик говорит не только о прошлом.
— Я готов выслушать тебя, — произнёс он. — Но прежде ответь: жив ли наш царь?
Эвандр помолчал.
— Когда я видел его в последний раз, он был жив. И это было не так давно, как вы думаете.
Приам приказал всем, кроме Лаомедонта, Северия и Илариона, покинуть зал. Однако Парис не двинулся с места.
— Я останусь, — сказал он.
— Парис, — начал Приам.
— Если речь идёт о человеке, которого мы ищем столько лет, и о приказе, связанном с моим рождением, я имею право услышать правду.
Лаомедонт поддержал сына:
— Он останется. Я не стану скрывать от него то, что касается его собственной жизни.
Дорий тоже поднялся.
— Тогда я прошу разрешения остаться. Если старые решения царского дома повлияли на мою судьбу, я тоже должен знать, что происходило.
Приам посмотрел на него. В глазах царя мелькнуло сожаление.
— Оставайся, Дорий. Я слишком часто принимал решения за других, полагая, что так будет лучше.
Когда двери закрылись, Эвандр достал из-за пояса небольшой свёрток и положил его на стол. Внутри оказался тонкий медный диск с изображением трёх переплетённых линий. На обороте были вырезаны слова на старом троянском языке.
Иларион взял диск и прочитал надпись.
— «Дорога открывается тому, кто не требует власти».
— Это знак царской переправы, — пояснил Эвандр. — Его получали только те, кому поручалось сопровождать членов царского дома в особых обстоятельствах. Когда прежний царь покинул Трою, он передал мне этот знак и приказал ждать его возвращения.
— Но ты не выполнил приказ, — напомнил Северий.
— Я выполнил его настолько, насколько мог. Я нашёл царя. Он жил под именем Филона, в небольшом поселении за морем. Но когда я сообщил, что готов отвезти его домой, он отказался.
— Почему? — спросил Парис.
— Потому что незадолго до моего приезда ему сообщили о смерти одного из людей, которые помогали ему скрываться. Царь решил, что его местонахождение раскрыто. Он боялся, что возвращение станет ловушкой.
— Кто сообщил ему эту весть? — спросил Иларион.
Эвандр поднял глаза.
— Человек, которому он доверял больше, чем мне.
— И кто это был?
Старик не ответил сразу. Он посмотрел на Приама, затем на Лаомедонта.
— Агенор.
Имя прозвучало неожиданно, но не так, как прозвучало бы имя незнакомца. Приам медленно выпрямился. Лаомедонт нахмурился. Северий не поверил услышанному и переспросил:
— Ты уверен?
— Да. Именно Агенор передал царю сообщение о гибели его старого помощника. Именно после этого царь отказался возвращаться. А ещё раньше Агенор сообщил ему, что в Трое вновь появились люди, готовые использовать имя Париса и Дория для борьбы за наследие прежнего дома.
Парис посмотрел на дверь.
— Агенор знал, где находится наш дед?
— Не всё время. Но однажды знал. И мог передать сведения тем, кто хотел удержать царя вдали от Трои.
Приам медленно опустился в кресло.
— Агенор уже много лет связан с этой историей. Но он вернулся к нам, признал свои ошибки, рассказал о Дории. Зачем ему теперь препятствовать возвращению царя?
— Потому что человек не всегда способен освободиться от того, что однажды сделал, — ответил Эвандр. — Иногда он продолжает защищать старую ложь, даже когда сам уже не понимает, ради чего её поддерживает.
Лаомедонт резко повернулся к нему.
— Ты обвиняешь его в предательстве?
— Я говорю, что он был посредником. Но не уверен, что понимал, кому служит. Возможно, он считал, что спасает царя. Возможно, пытался спасти Дория. А возможно, кто-то сумел убедить его, что возвращение прежнего владыки приведёт к гибели всех, кого он любит.
Дорий побледнел.
— Выходит, моя жизнь тоже была частью этой истории?
Эвандр посмотрел на юношу.
— Боюсь, что да. Но я не знаю, насколько далеко простиралась связь между вашим исчезновением и судьбой царя.
— Тогда мы должны поговорить с Агенором, — произнёс Парис.
— Должны, — согласился Приам. — Но сначала выясним, где он сейчас.
Агенор в это время находился у северной гавани. После разговора с Дорием он долго не мог уснуть и решил пройтись по старым улицам, где когда-то начиналась его служба при дворе. Он не знал о прибытии Эвандра и не подозревал, что его имя уже прозвучало в царском зале.
На узкой улице возле старой мастерской его догнал незнакомец в тёмном плаще.
— Господин Агенор.
Агенор остановился.
— Кто ты?
— Человек, который должен передать вам послание.
— От кого?
Незнакомец протянул ему небольшой кусок кожи, сложенный вдвое. Агенор развернул его и увидел всего одну строку:
«Эвандр вернулся. Если он уже говорил с царём, не пытайтесь оправдываться».
Агенор перечитал сообщение. Его лицо изменилось.
— Где он?
— Во дворце.
— Кто послал тебя?
— Мне запрещено называть имя.
Агенор схватил незнакомца за руку.
— Послушай меня внимательно. Если ты знаешь, кто послал тебя, передай ему: я больше не собираюсь выполнять чужие распоряжения.
Человек высвободил руку.
— Возможно, уже поздно отказываться.
Он быстро исчез в переулке.
Агенор остался стоять посреди улицы. Он понимал, что прежние тайны наконец догнали его, но впервые за много лет не испытывал желания бежать. Он повернул к дворцу. Если Эвандр рассказал правду, Дорий должен услышать её от него самого, а не от чужих людей.
В царском зале тем временем обсуждали дальнейшие действия. Приам приказал не задерживать Агенора до выяснения обстоятельств, однако распорядился усилить охрану дворца и гавани. Эвандр должен был подробно рассказать всё, что знал о последнем путешествии прежнего царя.
— Есть ещё одна вещь, — сказал старик, когда разговор подошёл к концу. — Я не случайно назвал Агенора. Но он не тот человек, которого следует считать главным виновником.
— Значит, есть кто-то другой? — спросил Гектор, вернувшийся в зал вместе с Парисом.
— Есть. Человек, который убедил прежнего царя, что его возвращение погубит сыновей. Человек, который знал о существовании Дория ещё до того, как тот оказался в доме Агенора. И человек, который до сих пор имеет доступ к сведениям о царском доме.
Иларион внимательно посмотрел на старика.
— Ты знаешь его имя?
— Знаю. Но прежде чем назвать его, я хочу увидеть одну вещь.
— Какую? — спросил Приам.
— Старую запись о рождении Александра. Не копию, которую хранили в дворцовой канцелярии, а первоначальный документ, составленный в ту ночь. Там должно быть указано имя человека, который принял младенца из рук повитухи.
Лаомедонт удивлённо посмотрел на брата.
— Эту запись давно считали утраченной.
— Она не утрачена, — тихо произнёс Иларион. — Я видел её.
Все повернулись к архивариусу.
— Где? — спросил Приам.
— В закрытом хранилище, среди документов, которые были переданы мне ещё до возвращения Лаомедонта. Но я не стал показывать её раньше, потому что в ней есть несоответствие, которое не мог объяснить.
— Какое несоответствие?
Иларион посмотрел на Париса.
— В записи указано, что младенец был передан не Гекубе и не Приаму. Его принял человек, который официально не присутствовал при родах и не имел права распоряжаться судьбой царского наследника.
Парис нахмурился.
— Кто?
Иларион ответил не сразу.
— Ликон.
В этот момент двери зала распахнулись. На пороге стоял Агенор. Он был бледен, но держался прямо.
— Не надо искать его в старых записях, — произнёс он. — Ликон уже здесь. И если вы хотите узнать, почему прежний царь до сих пор не вернулся в Трою, вам придётся выслушать меня прежде, чем вы встретитесь с ним.
Приам поднялся.
— Где Ликон?
Агенор посмотрел на Париса, затем на Дория.
— Он находится в городе. И сегодня вечером он должен был встретиться со мной. Но теперь я понимаю, что эта встреча может оказаться последней возможностью узнать правду, прежде чем кто-то снова попытается заставить нашего царя исчезнуть.
Глава сорок первая. Человек между двумя судьбами
Приам несколько мгновений смотрел на Агенора, словно пытался понять, сколько ещё неизвестного скрывается за словами человека, которому он когда-то доверял. Весть о возвращении Эвандра уже перевернула представление о последних годах жизни прежнего царя, а теперь появилось имя Ликона — человека, который когда-то сопровождал Париса в Трою и с самого начала казался слишком осведомлённым о делах царского дома.
— Ты знал, кто такой Ликон? — спросил Приам.
— Не с самого начала, государь.
— Но знал, что он связан с исчезновением нашего отца?
Агенор тяжело вздохнул.
— Я знал, что он был посредником между людьми, которые хотели сохранить царя вдали от Трои. Но не знал, что именно он принял Александра из рук повитухи. Об этом я узнал значительно позже.
Лаомедонт шагнул к нему.
— Ты хочешь сказать, что человек, который принял моего сына при рождении, потом участвовал в сокрытии моего отца?
— Да. И я думаю, что между этими событиями существует связь, которую мы до сих пор не понимаем.
Парис не выдержал:
— Почему же ты молчал? Ты знал Ликона, знал о его роли и всё равно позволил ему приблизиться ко мне?
Агенор повернулся к нему.
— Потому что не знал, чего он добивается. Когда я впервые встретил его много лет назад, он говорил о прежнем царе как о человеке, которого необходимо защитить от собственных наследников. Я считал, что он хочет сохранить мир между ветвями царского дома. Потом я понял, что его представления о мире весьма своеобразны.
— И ты продолжал с ним общаться?
— Да. Мне казалось, что я смогу использовать его сведения, чтобы защитить Дория. Я ошибался.
Дорий, стоявший возле окна, медленно повернулся.
— Ты опять говоришь о моей защите. Все вокруг будто только и делали, что спасали меня, не спрашивая, хочу ли я быть спасённым таким способом.
Агенор не нашёлся с ответом.
— Я понимаю, что ты чувствуешь.
— Нет, отец. Ты не понимаешь. Ты всю жизнь решал, что мне следует знать, кого мне любить и от кого меня нужно скрывать. А теперь выясняется, что даже моё рождение было частью чужой игры.
Агенор опустил голову.
— Ты прав. И я не стану просить тебя забыть это.
Приам вмешался прежде, чем разговор окончательно перешёл в ссору.
— Сейчас нам нужно не искать виновного среди тех, кто находится в этом зале, а понять, что происходит. Агенор, где Ликон должен встретиться с тобой?
— В старом доме возле северной гавани. Там, где прежде располагалась контора царских переправ.
Иларион насторожился.
— Это тот самый дом, в котором хранились документы о передвижении лодок в ночь исчезновения царя?
— Да.
— Тогда встреча не случайна, — произнёс архивариус. — Возможно, Ликон хочет показать нам что-то, что до сих пор оставалось скрытым.
— Или заманить нас в ловушку, — заметил Гектор.
— В таком случае мы не дадим ему возможности выбрать условия, — ответил Приам. — Гектор, возьми нескольких надёжных людей. Парис и Дорий пойдут со мной. Агенор покажет дорогу. Лаомедонт останется во дворце вместе с Северией и Эвандром.
Лаомедонт возразил:
— Я должен идти с вами. Речь идёт о моём отце и моём сыне.
— Именно поэтому ты должен остаться, — спокойно ответил Приам. — Если во дворце действительно есть человек, который всё ещё распоряжается судьбой нашего отца, нам необходимо сохранить здесь тех, кто способен противостоять ему. Кроме того, я не хочу, чтобы город решил, будто царский дом снова разделился на два лагеря.
Лаомедонт долго смотрел на брата, затем кивнул.
— Хорошо. Но будь осторожен. Мы слишком долго искали правду, чтобы потерять её в первой же ночной вылазке.
Дом возле северной гавани стоял на узкой улице, ведущей к старым причалам. Когда-то здесь хранились карты морских путей и списки кораблей, перевозивших царские грузы. Теперь окна были заколочены, двор зарос травой, а тяжёлая дверь держалась на одной петле.
Агенор остановился у порога.
— Здесь я встретился с Ликоном впервые после возвращения в Трою, — сказал он. — Он тогда передал мне письмо без подписи. В нём говорилось, что судьба Дория ещё не определена и что мне следует быть готовым к его возвращению.
— Ты не спросил, откуда ему известно о Дории? — спросил Парис.
— Спросил. Он ответил, что некоторые тайны становятся известны тем, кто умеет ждать.
Гектор осмотрел улицу.
— Достаточно разговоров. Войдём.
Внутри пахло сыростью и старым деревом. В глубине помещения стоял стол, на котором лежала глиняная лампа. Она ещё недавно горела: на краю чаши виднелась свежая копоть.
— Он был здесь, — тихо произнёс Агенор.
Приам провёл рукой по столешнице. Рядом с лампой лежал небольшой кусок пергамента.
На нём было написано:
«Не ищите человека, который увёз царя. Ищите того, кто приказал ему остаться».
Гектор вынул меч.
— Значит, нас опередили.
Из соседней комнаты донёсся слабый звук. Все замерли. Дорий первым направился к двери, но Парис остановил его жестом и осторожно вошёл впереди. За дверью обнаружилась небольшая лестница, ведущая в подвал.
Внизу кто-то двигался.
— Кто там? — громко спросил Гектор.
Ответа не последовало.
Они спустились. В дальнем углу, возле старого сундука, сидел мужчина средних лет. Его руки были связаны, на лице темнела кровь.
— Кто ты? — спросил Приам.
— Меня зовут Филокл. Я служил при царской переправе.
Агенор подошёл ближе.
— Ты знаешь Ликона?
Филокл поднял голову.
— Знаю. Но он не тот, кого вам следует бояться.
— Кто же тогда?
— Человек, который много лет назад приказал мне не отправлять лодку за царём. Он сказал, что возвращение прежнего владыки уничтожит Трою. Я поверил ему. А потом понял, что нас всех использовали.
Приам наклонился к пленнику.
— Назови его.
Филокл посмотрел на царя и едва заметно усмехнулся.
— Вы всё ещё думаете, что это один человек? Нет, государь. Сначала был один приказ, потом другой, потом третий. Каждый считал, что действует ради спасения города. Но за всеми этими решениями стояла одна цель: не допустить, чтобы прежний царь снова получил возможность говорить от собственного имени.
— Кто отдавал приказы? — повторил Приам.
— Первым был человек из царского окружения. Он не принадлежал к морскому союзу, не входил в совет хранителей крови и не занимал высокого положения. Но у него были доступ к архивам, право передавать распоряжения и доверие самого царя.
— Имя! — резко произнёс Гектор.
Филокл посмотрел на Париса.
— Его звали Ликон.
В комнате повисла тишина.
— Но ведь ты сказал, что Ликон не тот, кого нам следует бояться, — напомнил Дорий.
— Потому что настоящий Ликон давно пытается исправить то, что совершил. Он не был главным организатором. Он был молодым служителем, которому поручили принять ребёнка и передать его в руки тех, кто должен был скрыть происхождение наследника. Позже он понял, что его использовали.
Агенор медленно отступил от пленника.
— Значит, человек, с которым я встречался, не был тем, за кого себя выдавал?
— Я не знаю, кто он. Но настоящее имя Ликона принадлежало другому человеку.
Приам посмотрел на Агенора.
— Ты встречался с самозванцем?
— Возможно. Но тогда кто сопровождал Париса в Трою?
Филокл закрыл глаза.
— Тот, кто хотел, чтобы вы поверили в возвращение старого Ликона. И тот, кто знал, что Парис однажды начнёт искать правду о своём рождении.
Когда они вернулись во дворец, ночь уже клонилась к рассвету. Лаомедонт встретил их в большом зале. По его лицу было видно, что за время их отсутствия произошло нечто важное.
— Эвандр вспомнил ещё одну подробность, — сообщил он. — Перед тем как прежний царь покинул Трою, он передал ему письмо. В нём содержалось имя человека, который должен был обеспечить возвращение царя, когда опасность минует. Эвандр долго не решался раскрывать его, потому что письмо было запечатано особой печатью.
— И что же там? — спросил Приам.
Лаомедонт положил на стол небольшой пергамент.
— Имя человека, которому отец доверил исполнить последнюю волю.
Северий, стоявший у окна, обернулся.
— Ты уже прочитал его?
— Да.
— Кто это?
Лаомедонт посмотрел на брата.
— Меня.
Приам удивлённо поднял голову.
— Тебя?
— Отец написал, что возвращение должно состояться только тогда, когда я и ты сможем управлять городом вместе, не оспаривая права друг друга. Он считал, что я должен первым встретить его и привести во дворец. Но Эвандр не смог выполнить поручение, потому что получил ложное известие о моей гибели.
— Кто сообщил ему это? — спросил Северий.
— Ликон. Точнее, человек, который пользовался этим именем.
Парис подошёл к столу.
— Значит, нас всё это время разделяли ложные вести?
— Не только, — ответил Лаомедонт. — Отец получил сведения о том, что я погиб, а я долгое время считал, что он умер. Приам же был убеждён, что его исчезновение связано с угрозой самому городу. Каждый из нас жил с частью правды, которой было недостаточно для понимания целого.
— А теперь? — спросил Гектор.
Лаомедонт поднял голову.
— Теперь я хочу найти своего отца. Не как наследник, не как будущий царь, а как сын, который слишком поздно понял, что всё это время ждал человека, считая его мёртвым.
Приам подошёл к брату и положил руку ему на плечо.
— Тогда мы найдём его вместе.
Но Северий не разделил их облегчения.
— Есть одна проблема. Если человек, выдававший себя за Ликона, действительно знал о письме прежнего царя, значит, он знает и о распоряжении вернуть его. И теперь, когда мы приблизились к разгадке, он может попытаться сделать всё, чтобы царь никогда не добрался до Трои.
В тот же час далеко от дворца настоящий Ликон сидел в небольшом доме на окраине города. Он был старше, чем можно было предположить по рассказам о нём, и заметно хромал. Перед ним лежала карта Трои, а рядом — письмо, которое он получил незадолго до полуночи.
Он перечитал последние строки:
«Эвандр вернулся. Приам и Лаомедонт узнали о приказе. Если ты хочешь, чтобы прежний царь остался жив, отправляйся к нему немедленно. Но помни: тот, кто придёт вместе с тобой, может оказаться человеком, который давно ждёт его смерти».
Ликон сжёг письмо над лампой.
— Значит, всё начинается снова, — прошептал он.
Он достал из сундука маленькую серебряную застёжку с изображением льва и морской раковины, положил её в дорожную сумку и поднялся.
На пороге он задержался, прислушиваясь к ночным звукам. Ему казалось, что за дверью кто-то стоит, но, открыв её, он увидел только пустую улицу.
Ликон не заметил человека, который наблюдал за ним из тени соседнего дома. Незнакомец дождался, пока тот уйдёт, затем достал из-под плаща маленькую свинцовую пластину с изображением двух львов.
На её обратной стороне было выгравировано имя, которое никто во дворце пока не произнёс.
Это было имя человека, которого прежний царь считал своим самым преданным другом.
Глава сорок вторая. Последний друг царя
Рассвет над Троей наступил незаметно. Первые лучи солнца коснулись крыш домов, осветили стены дворца и золотые украшения храмов, но в царских покоях никто не думал о наступившем дне. Слишком много вопросов оставалось без ответа, а каждое новое свидетельство словно открывало ещё одну дверь в лабиринте старых тайн.
Приам сидел у окна, держа в руках письмо отца. Он перечитал его уже несколько раз, однако теперь особенно остро ощущал одну странность: прежний царь не просто оставил сыновьям распоряжение о возвращении. Он заранее предусмотрел возможность, что кто-то попытается помешать этому возвращению, и потому доверил исполнение своей воли Лаомедонту.
— Ты почти не спал, — сказал вошедший брат.
— А ты?
— Тоже нет.
Лаомедонт сел напротив. Некоторое время они молчали, прислушиваясь к далёким звукам пробуждающегося города.
— Знаешь, о чём я думаю? — наконец произнёс Приам. — О том, что мы столько лет считали себя людьми, которые должны были защищать отца. Но, возможно, он всё это время защищал нас.
— Я тоже об этом думал. И мне трудно принять, что он мог быть так близко и всё же не решиться вернуться.
— Он боялся, что мы начнём борьбу за власть.
Лаомедонт покачал головой.
— Тогда он плохо знал своих сыновей. Я никогда не хотел отнимать у тебя то, что ты построил за годы правления.
— А я никогда не считал твоё возвращение угрозой для себя. Но отец этого не знал. Или не мог поверить.
— Теперь нам придётся доказать ему, что он ошибался.
Приам посмотрел на брата и впервые за долгое время улыбнулся.
— Если мы найдём его, я хочу, чтобы он увидел нас вместе. Не как двух наследников, которым предстоит поделить царство, а как двух братьев, которым ещё есть что сказать своему отцу.
В это время Иларион и Мирина вновь работали в архиве. После появления Эвандра старый архивариус решил проверить все документы, связанные с последними годами правления прежнего царя. Он был убеждён, что ответ скрывается не в одном письме, а в совокупности мелких свидетельств, которые прежде казались незначительными.
— Посмотри на эти записи, — сказал он Мирине. — Вот список людей, допущенных к царским покоям в последние три дня перед исчезновением владыки. А вот перечень тех, кто получал распоряжения из его личной канцелярии.
Мирина сравнила два документа.
— Некоторые имена повторяются.
— Именно. Но обрати внимание на одно: человек, которого мы ищем, не значится ни в одном списке. Между тем его подпись встречается на распоряжениях, которые могли исходить только от самого царя.
— Как такое возможно?
— У него был особый доступ. Он мог передавать распоряжения устно, не оставляя официальных записей.
Иларион вынул ещё один свиток. На нём сохранилась печать с изображением двух львов, а рядом была короткая приписка.
— Это письмо было отправлено в северную гавань за день до исчезновения царя. Послание адресовано человеку, которого называли Хранителем дороги.
— Но разве Хранитель дороги — не Эвандр?
— Нет. Эвандр отвечал за гавань. Хранитель дороги имел право распоряжаться переправами, сопровождением и безопасностью царских путешествий. Это была отдельная должность.
Мирина внимательно посмотрела на надпись.
— Здесь указано имя?
— Только первая буква. Остальное выскоблено.
— Кто мог это сделать?
Иларион вздохнул.
— Тот, кто хотел, чтобы мы никогда не узнали, кому именно царь доверял свою жизнь.
Мирина помолчала, затем спросила:
— А если этот человек до сих пор живёт в Трое?
Иларион посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью.
— Тогда, дитя моё, мы должны быть готовы к тому, что правда окажется гораздо неприятнее, чем все наши догадки.
Парис тем временем отправился к южным укреплениям. После событий последних дней он всё чаще чувствовал, что дворцовые тайны начинают заслонять от людей настоящую опасность. Леонтий не отказался от своих намерений, корабли морского союза продолжали наблюдать за побережьем, а жители города жили в тревожном ожидании.
У ворот его встретил Тимон — тот самый мальчик, отец которого был ранен во время первой высадки.
— Господин Парис! — радостно окликнул он.
— Как отец?
— Уже лучше. Врач сказал, что скоро сможет ходить. Мама просила передать вам благодарность.
Парис улыбнулся.
— Передай ей, что я рад это слышать.
Мальчик некоторое время шёл рядом, потом спросил:
— Правда, что в городе появился старый царь?
Парис остановился.
— Кто тебе это сказал?
— Люди говорят. Одни утверждают, что он давно умер, другие — что его видели на острове. А ещё говорят, что из-за него скоро начнётся большая война.
Парис присел, чтобы оказаться с мальчиком на одном уровне.
— Люди часто говорят то, чего не знают наверняка. Но я могу обещать тебе одно: мы сделаем всё, чтобы в городе было спокойно.
— А если придётся воевать?
Парис не стал обманывать ребёнка.
— Тогда мы будем защищать наши дома. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.
Тимон посмотрел на него с серьёзностью, неожиданной для своего возраста.
— Мой отец говорит, что настоящий царь должен сначала подумать о тех, кто не умеет держать меч.
Парис некоторое время молчал.
— Твой отец мудрый человек.
Он поднялся и продолжил путь вдоль укреплений. Слова мальчика почему-то напомнили ему письмо прежнего царя. Власть, наследство, кровь, право на престол — всё это казалось незначительным рядом с простой жизнью людей, ради которых и существовало царство.
У ворот его догнал Дорий.
— Я искал тебя во дворце.
— Что случилось?
— Эвандр хочет поговорить со мной. Он сказал, что знает кое-что о Клеомене.
Парис внимательно посмотрел на него.
— О твоей матери?
— Да. И, кажется, это связано с человеком, которого мы ищем.
В дворцовом саду Эвандр сидел под старой оливой. Возле него стоял Северий. Когда появились Парис и Дорий, старик поднялся, опираясь на трость.
— Я хотел рассказать тебе это раньше, — обратился он к Дорию, — но не был уверен, что имею право вмешиваться в твою жизнь.
— Теперь уже поздно заботиться о моём покое, — ответил Дорий. — Говори.
Эвандр достал из внутреннего кармана небольшой свёрток.
— Это письмо твоей матери. Оно было передано мне человеком, который помогал ей покинуть Трою.
Дорий побледнел.
— Ты хочешь сказать, что знаешь, где она?
— Нет. Но знаю, что она покинула город живой. И знаю, что её отъезд был связан с тем же заговором, который заставил прежнего царя исчезнуть.
— Почему ты не сказал об этом раньше?
— Потому что письмо было адресовано не мне. Я хранил его по просьбе человека, который обещал однажды передать его тебе.
Дорий взял свёрток. Его пальцы дрожали, когда он разворачивал ткань. Почерк был женским, аккуратным, но некоторые строки расплылись от времени.
«Мой сын, если однажды ты узнаешь, что я покинула тебя не по собственной воле, не думай, будто я перестала любить тебя. Мне пришлось уйти, потому что люди, которые хотели управлять судьбой царского дома, узнали о твоём рождении. Они считали, что ты можешь стать важен для будущего Трои, хотя я никогда не понимала, почему судьба младенца должна иметь значение для чужих политических замыслов.
Я доверила тебя человеку, которого считала достойным. Он обещал сохранить тебе жизнь и дать тебе семью. Я не знала, что за этим обещанием стоят другие тайны.
Если ты когда-нибудь встретишь человека по имени Эвандр, знай: он пытался помочь мне. Но не все, кто называл себя нашими защитниками, действительно желали нам добра».
Дорий опустил письмо.
— Значит, она жива?
— Когда письмо было написано — да, — ответил Эвандр. — И я надеюсь, что она до сих пор жива.
Дорий прижал письмо к груди. Парис молча положил руку ему на плечо. В этот момент он понял, что их судьбы связаны гораздо теснее, чем они могли представить.
Вечером Ликон добрался до небольшого поселения у подножия северных холмов. Там, в старом доме с каменной крышей, его ждал человек, которого он не видел много лет.
Хозяин дома был высоким, худощавым стариком с ясными глазами. Он сидел у очага и читал книгу, когда Ликон вошёл.
— Ты опоздал, — сказал старик, не поднимая головы.
— Дорога была опасной.
— Она всегда была опасной. Особенно для тех, кто слишком долго откладывает исполнение своего долга.
Ликон снял плащ и положил его на скамью.
— Эвандр вернулся. Приам и Лаомедонт узнали о письме. Они близки к тому, чтобы найти царя.
Старик закрыл книгу.
— Значит, пора действовать.
— Я не хочу больше участвовать в этом.
— Ты уже участвовал. И твой отказ ничего не изменит.
Ликон подошёл к очагу.
— Мы обещали прежнему царю, что сохраним его жизнь. Но вместо этого лишили его возможности вернуться домой. Мы позволили другим людям управлять его судьбой.
— Мы сохранили Трою от распада.
— Нет. Мы сохранили собственное влияние.
Старик поднялся.
— Осторожнее, Ликон. Ты слишком поздно решил стать совестливым человеком.
— Возможно. Но я больше не буду помогать тебе.
Старик подошёл к столу и вынул из ящика небольшую деревянную табличку. На ней была вырезана старая царская печать.
— Ты знаешь, что это?
Ликон кивнул.
— Печать Хранителя дороги.
— Верно. А теперь посмотри на оборот.
Ликон перевернул табличку. Там было выгравировано имя.
Он побледнел.
— Нет... Этого не может быть.
— Может, — спокойно ответил старик. — И если ты расскажешь Приаму правду, то поймёшь, почему прежний царь так долго не возвращался.
— Ты не имеешь права распоряжаться его судьбой.
— Я имею право исправить то, что когда-то начал.
Ликон посмотрел на него.
— Ты всё ещё считаешь себя другом царя?
Старик улыбнулся, но в этой улыбке не было ни тепла, ни радости.
— Я был его другом раньше, чем ты научился читать. И я останусь им до конца.
В Трое Северий получил послание, доставленное тайным гонцом. Оно было коротким, без подписи и без печати:
«Не доверяйте человеку, который назовёт себя последним другом царя. Он уже однажды спас его жизнь, но именно он лишил его возвращения».
Северий перечитал строки и медленно сложил пергамент. Он знал, что теперь всё зависит от одного решения. Если они ошибутся, то могут сами привести к гибели человека, которого столько лет пытались вернуть домой.
За окном поднимался ветер. Вдали над морем собирались тяжёлые облака, и первые волны ударялись о камни гавани. Северий подошёл к карте Трои, лежавшей на столе, и отметил на ней северные холмы. Там находился старый дом, где, по последним сведениям, должен был встретиться Ликон с человеком, имя которого пока оставалось неизвестным. Но Северий уже догадывался, кто это может быть. И впервые за долгие годы он испугался не за царя, а за самого себя.
Глава сорок третья. Цена старой дружбы
Северий долго сидел над полученным посланием, пытаясь восстановить в памяти события тех далёких лет, когда прежний царь ещё правил Троей. Он знал почти всех людей, имевших доступ к царским покоям, помнил их привычки, голоса, манеру держаться и даже то, как каждый из них реагировал на дурные вести. Но имя человека, которого теперь предстояло найти, вызывало у него особое беспокойство. Это был не просто приближённый царя, не чиновник и не военачальник. Когда-то Северий считал его старшим другом, человеком, которому можно доверить собственную жизнь.
Он поднялся, подошёл к окну и посмотрел на дворцовый сад. Там Приам разговаривал с Лаомедонтом. Братья стояли рядом, и со стороны могло показаться, что между ними никогда не было разлуки, долгих лет неизвестности и тяжёлых семейных тайн. Северий подумал, что именно такого единства, вероятно, и добивался прежний царь, когда покидал город. Но теперь, когда сыновья наконец нашли общий язык, кто-то продолжал удерживать их от встречи с отцом.
— Ты получил ещё одно послание? — спросил вошедший Иларион.
Северий передал ему пергамент.
Архивариус прочитал его и нахмурился.
— «Последний друг царя»... Значит, речь идёт о человеке, которому он доверял больше остальных.
— Да. И я боюсь, что знаю его имя.
— Почему ты не называешь его?
— Потому что не хочу обвинять человека только на основании чужого предупреждения. Но если мои подозрения подтвердятся, нам придётся признать, что мы искали врага совсем не там.
Иларион положил письмо на стол.
— Я всю жизнь изучал документы и видел, как легко человеческая память превращает предположение в истину. Поэтому предлагаю сначала найти подтверждение. У нас есть имя, есть знак Хранителя дороги и есть Эвандр. Нужно сопоставить их показания.
— А если этот человек узнает, что мы близки к разгадке?
— Тогда он сам попытается выйти с нами на связь. Такие люди редко позволяют другим произносить последнее слово в истории, которую считают своей.
В большом зале дворца тем временем собрались Приам, Лаомедонт, Гектор, Парис и Дорий. Агенор тоже пришёл, хотя прекрасно понимал, что его присутствие может вызвать новые вопросы.
— Я хочу рассказать всё, что знаю о Ликоне, — начал он. — И прошу вас выслушать меня до конца, не перебивая.
Приам кивнул.
— Говори.
— Впервые я встретился с ним около двадцати лет назад. Тогда он представился человеком, который занимался делами морской торговли. Он знал историю царского дома, понимал, какие противоречия существовали между отдельными родами, и говорил так, словно много лет наблюдал за ними изнутри. Сначала я не придал этому значения. Но однажды он показал мне документ, в котором упоминалось рождение двух младенцев, связанных с прежним царским домом.
Дорий поднял голову.
— Моё рождение и рождение Париса?
— Да. Он утверждал, что оба младенца могут стать причиной большой борьбы, если их происхождение станет известно слишком рано. Я тогда уже знал, что тебя, Дорий, необходимо скрыть от людей, которые искали наследников старых родов. Поэтому согласился выслушать его.
— И он рассказал тебе, кто мои настоящие родители?
— Нет. Он только сообщил, что твоя мать покинула Трою, а отец считался погибшим. Остальное я узнал позднее.
— Значит, он использовал тебя, чтобы следить за мной?
Агенор не стал отрицать.
— Теперь я думаю, что именно так и было.
Лаомедонт внимательно слушал.
— А что он говорил о Парисе?
— Что мальчик должен вырасти вдали от дворцовых интриг, но при этом оставаться под защитой людей, которым можно доверять. Я не знал тогда, что он сам принимал участие в передаче младенца.
Парис нахмурился.
— Но ведь я вернулся в Трою вместе с ним. Он знал, кто я такой, и всё же не сказал мне правды.
— Возможно, он хотел убедиться, что ты сам увидишь город и людей, прежде чем узнаешь о своём происхождении, — предположил Агенор. — Но я не уверен.
Гектор, до этого молчавший, наконец заговорил:
— Мне кажется, мы слишком часто пытаемся найти благородные объяснения поступкам людей, которые сознательно скрывали от нас правду. Может быть, Ликон действительно хотел защитить Париса. Но это не отменяет того, что он использовал его доверие.
Парис посмотрел на брата.
— Я не собираюсь оправдывать его. Но хочу услышать самого Ликона. Он должен объяснить, почему решил, что вправе распоряжаться моей жизнью.
— Ты его найдёшь, — сказал Приам. — Но не один. Я не позволю, чтобы ещё один человек из нашей семьи стал жертвой старой интриги.
В полдень Дорий получил ещё одно известие. Посланник из северной гавани сообщил, что там появился человек, который утверждал, будто знает местонахождение Клеомены. Он оставил записку и попросил передать её лично Дорию.
Юноша развернул небольшой листок. Почерк был незнакомым, а слова оказались предельно короткими:
«Твоя мать жива. Она знает, почему тебя отдали Агенору. Но прежде чем искать её, найди человека, который увёз её из Трои. Он до сих пор хранит то, что принадлежало твоему отцу».
Дорий перечитал записку.
— Опять неизвестный человек, который знает больше нас, — сказал Парис, заглянув через его плечо.
— Я устал от этих загадок. Если моя мать жива, я хочу найти её, а не разгадывать чужие игры.
— Мы найдём её. Но сначала нужно понять, кто написал это письмо.
Дорий посмотрел на Агенора, стоявшего неподалёку.
— Ты знаешь, кто мог увезти Клеомену?
Агенор покачал головой.
— Я знал только того, кто передал тебя мне. Он не назвал своего имени. Сказал, что действовал по просьбе твоей матери и что однажды ты сможешь узнать всю правду.
— А что принадлежало моему отцу?
— Этого я не знаю. Но если твой отец действительно оставил после себя какой-то знак или документ, он может помочь нам найти Клеомену.
Дорий сложил письмо и убрал его за пояс.
— Я не хочу больше ждать. Сколько бы лет ни прошло, я должен узнать, где она и что с ней случилось.
Агенор подошёл ближе.
— Я пойду с тобой.
— Не знаю, готов ли я снова доверить тебе такую дорогу.
— Не прошу доверия. Просто позволь мне быть рядом, если ты встретишься с человеком, который знает больше, чем говорит.
Дорий посмотрел на него. В его взгляде ещё оставалась обида, но теперь в ней появилось и что-то другое — осторожное понимание того, что прошлое невозможно исправить одним разговором, зато можно попытаться не повторять прежних ошибок.
— Хорошо, — сказал он. — Но на этот раз никаких решений за моей спиной.
— Обещаю.
В старом доме у северных холмов незнакомец, наблюдавший за Ликоном, наконец вошёл внутрь. Старик, сидевший у очага, поднял голову и сразу узнал его.
— Ты всё-таки пришёл, — произнёс он.
— Мне сообщили, что Эвандр вернулся.
— Да. И что Приам уже знает о твоей роли.
— Они знают только часть.
Старик усмехнулся.
— Часть правды иногда опаснее полной, особенно если люди начинают действовать, не понимая, что именно им открыли.
Незнакомец снял плащ и положил на стол свинцовую пластину с изображением двух львов.
— Я хочу знать, где находится прежний царь.
Старик внимательно посмотрел на пластину.
— Ты получил её от того, кто приказал тебе следить за Ликоном?
— Нет. Я нашёл её среди вещей человека, который умер несколько дней назад.
— Тогда ты должен понимать, что это не просто знак. Это подтверждение того, что старое братство хранителей крови никогда не было полностью распущено.
— Я знаю. И знаю, что один из его членов всё ещё распоряжается судьбой царского дома.
Старик подошёл к двери и проверил, закрыта ли она.
— Ты ошибаешься. Не один. Но среди них есть человек, который был ближе к прежнему царю, чем любой из нас. Он не желает ему смерти, однако считает, что его возвращение станет началом катастрофы.
— Кто он?
Старик долго молчал, затем произнёс:
— Менестей.
Незнакомец резко поднял голову.
— Но Менестей ведь помог вывезти царя из Трои!
— Именно. И именно поэтому ему удалось сохранить доверие старого владыки. Он знает, где тот находится, знает, как к нему добраться, и знает, что произойдёт, если царь вернётся. Но есть одна вещь, о которой не знает даже Северий: Менестей получил второе поручение, которое должно было вступить в силу только после смерти прежнего царя.
— Какое поручение?
— Он должен был уничтожить все документы, подтверждающие право царя на возвращение, если кто-нибудь попытается использовать его имя для новой борьбы за власть.
Незнакомец нахмурился.
— Но царь жив.
— Вот именно. И теперь Менестей должен выбрать, кому он верен: человеку, которого когда-то спас, или обещанию, которое дал ему перед расставанием.
На Теносе Менестей стоял на берегу и смотрел на приближающийся корабль. Он уже несколько дней ожидал вестей от Аристея, но вместо привычного посыльного увидел на палубе незнакомого человека.
Корабль причалил. Из него вышел молодой моряк, который передал Менестею запечатанный свиток.
— Кто дал тебе это? — спросил Менестей.
— Старый человек, живущий возле северных холмов. Он сказал, что вы поймёте, от кого послание.
Менестей сломал печать. Внутри находился лист с несколькими строками:
«Ты слишком долго хранил верность обещанию, которое перестало служить своей цели. Царь должен вернуться. Но если ты приведёшь его в Трою, помни: там его ждёт не только семья».
Менестей перечитал письмо и посмотрел на море. Он знал, что слова правдивы. В Трое действительно оставались люди, которые могли попытаться использовать возвращение прежнего царя для собственных целей. Но он также понимал, что дальше скрывать его местонахождение нельзя.
Он вернулся в дом Аристея и положил письмо перед старым воином.
— Они начали действовать, — сказал Менестей.
Аристей прочитал послание, затем поднял глаза.
— Значит, пора рассказать Северии всё, что мы скрывали от него.
— Ты уверен?
— Да. Мы обещали царю сохранить его жизнь, а не удерживать его в изгнании до конца дней. Если он захочет вернуться, мы не имеем права снова решать за него.
Менестей тяжело вздохнул.
— Тогда я отправлюсь в Трою.
— Не один. Я пойду с тобой.
— Тебе трудно переносить дорогу.
Аристей усмехнулся.
— Мне давно трудно переносить многое. Но есть вещи, которые человек обязан сделать, пока ещё способен идти.
Он поднялся, взял со стены старый плащ и положил рядом с ним меч, которым не пользовался уже много лет. Менестей помог ему застегнуть ремень, и оба некоторое время молча смотрели на карту Трои.
— Знаешь, — сказал Аристей, — я всё чаще думаю о том, что мы слишком долго боялись возвращения царя, хотя должны были бояться тех, кто сделал его отсутствие удобным для себя.
— Возможно, именно поэтому он и должен вернуться, — ответил Менестей.
Они вышли из дома, когда солнце уже клонилось к закату. На дороге к гавани их ожидал корабль, но прежде чем подняться на борт, Аристей остановился и посмотрел на остров, ставший для него убежищем на долгие годы. Здесь он научился жить без прежнего имени, без воинской славы и без надежды когда-нибудь увидеть Трою. Теперь ему предстояло вернуться туда, где его ждали старые друзья, давние враги и люди, которым он когда-то не сумел сказать правду.
Он понимал, что возвращение не принесёт немедленного примирения и не положит конец всем распрям. Но впервые за много лет у него появилась уверенность, что молчание больше не сможет защитить тех, ради кого он когда-то согласился исчезнуть. И когда корабль отошёл от берега, Аристей впервые произнёс вслух настоящее имя человека, которого они собирались вернуть домой:
— Пора возвращать царя. Иарас должен снова увидеть Трою.
Глава сорок четвёртая. Дорога к отцу
Дорога, ведущая от Теноса к материку, была неспокойной. Ветер дул с моря, поднимая невысокие волны, и небольшой корабль то плавно взбирался на их гребни, то опускался в глубокие ложбины между ними. Аристей стоял у борта, придерживая повреждённую левую руку, и смотрел на удалявшийся остров. За долгие годы Тенос стал для него не просто убежищем. Здесь он научился жить без приказов, без воинских обязанностей, без необходимости каждое утро проверять, не пришли ли за ним люди из прошлого. Здесь его знали как Филона — старого человека, который мало говорил, любил море и иногда помогал местным рыбакам чинить снасти.
Теперь всё это оставалось позади.
Менестей сидел неподалёку, укрывшись от ветра плащом. Он почти не разговаривал с момента отплытия. Несколько раз Аристей замечал, как тот достаёт из-за пазухи небольшой кожаный мешочек, ощупывает его содержимое и снова прячет. Старый воин догадывался, что там лежит, но не хотел спрашивать первым.
— Ты жалеешь, что мы отправились? — наконец произнёс Аристей.
Менестей поднял голову.
— Я жалею, что мы не сделали этого раньше.
— Раньше мы не могли.
— Или не хотели?
Аристей повернулся к нему. В голосе Менестея не было упрёка, но за этими словами чувствовалась тяжесть многих лет.
— Мы оба дали клятву, — ответил он. — И оба по-разному понимали, что она означает.
— Вот именно. Ты решил, что верность царю означает сохранить ему жизнь. Я решил, что верность его воле означает исполнить каждое поручение, даже если оно кажется жестоким.
— А теперь ты сомневаешься?
Менестей некоторое время смотрел на море.
— Я сомневаюсь не в том, что обещал ему. Я сомневаюсь, правильно ли понял человека, которому обещал.
Аристей ничего не ответил. Он знал, что разговор, который они откладывали столько лет, уже начался и теперь не закончится одним плаванием.
В небольшом поселении на материке их ожидал старый знакомый Менестея — хозяин постоялого двора по имени Фалес. Он не задавал лишних вопросов, распорядился приготовить ужин и отвёл путешественников в комнату, окна которой выходили во внутренний двор.
После долгой дороги Аристей почувствовал усталость сильнее обычного. Он сел у стола, снял плащ и осторожно размял затёкшие пальцы. Менестей тем временем попросил принести чистую воду и хлеб.
— Ты помнишь, как Иарас впервые пригласил нас к своему столу? — спросил он.
— Помню. Тогда мы ещё были молоды и считали, что служба царю — самое важное дело в жизни.
— Он заметил, что ты почти не ешь, и спросил почему.
— Я ответил, что не привык сидеть за одним столом с царями.
Аристей невольно улыбнулся.
— А он сказал, что человек, который охраняет его жизнь, должен хотя бы иногда есть вместе с ним, иначе однажды не хватит сил его охранять.
— Он умел говорить просто, — произнёс Менестей. — Наверное, поэтому ему верили даже те, кто не соглашался с ним.
На некоторое время оба замолчали. Воспоминание о прежнем царе словно вернуло их в те годы, когда Троя ещё не знала, сколько испытаний приготовило ей будущее.
— Менестей, — тихо сказал Аристей, — если мы найдём его, ты должен будешь рассказать всё. Не только о том, как вывез его из города, но и о втором поручении.
Менестей опустил глаза.
— Я расскажу.
— И не станешь решать за него, что ему позволено знать?
— Не стану.
Аристей внимательно посмотрел на старого товарища.
— Тогда, возможно, ещё не поздно исправить то, что мы сделали.
В Трое утро началось с обычных городских забот. На рынке торговцы раскладывали товар, женщины спешили к колодцам, ремесленники открывали мастерские. У южной стены меняли караул, а во дворце слуги готовили зал для встречи царского совета.
Однако в покоях Приама царила непривычная тишина.
Приам стоял у окна, держа в руках письмо, полученное от Северия. Он перечитал его уже несколько раз. Послание было коротким, но каждое слово словно требовало ответа, которого пока не существовало.
Лаомедонт вошёл без сопровождения. Увидев брата, он сразу понял, что тот снова читает письмо.
— Есть новости?
Приам протянул ему пергамент.
Лаомедонт прочёл строки и задержался на последней фразе. Северий сообщал, что Аристей и Менестей покинули Тенос и направились к человеку, которого много лет считали исчезнувшим навсегда. Он не называл его имени, но Лаомедонту этого и не требовалось.
— Отец жив, — произнёс он почти шёпотом.
Приам подошёл к столу.
— Мы ещё не видели его. И пока не знаем, захочет ли он вернуться.
— Ты думаешь, он откажется?
— Я думаю, что человек, столько лет проживший вдали от родного города, имеет право бояться возвращения.
Лаомедонт посмотрел на брата.
— Мы оба были детьми, когда он исчез. Я помню его голос, но иногда мне кажется, что с годами память изменила его лицо. Я помню, как он держал меня за плечо, когда впервые позволил присутствовать на совете. И помню, как однажды сказал, что старший сын должен научиться не только принимать решения, но и отвечать за последствия.
— Мне он говорил почти то же самое, — ответил Приам. — Только добавлял, что младший сын не должен всю жизнь доказывать своё право быть услышанным.
Братья обменялись взглядами. Между ними было немало недосказанного, но сейчас ни один не хотел возвращаться к старым спорам.
— Если отец вернётся, — сказал Лаомедонт, — я не стану требовать от тебя отказаться от власти.
— А я не стану просить тебя отказаться от своего старшего права. Но нам обоим придётся объяснить ему, почему город оказался перед угрозой новой войны.
— И почему его исчезновение стало частью чужой игры.
Приам положил письмо на стол.
— Мы должны встретить его не как обвинители и не как наследники, спорящие о прошлом. Мы должны встретить его как сыновья.
В это время Гектор находился на южной стене. После ночного нападения укрепления постепенно восстанавливали, и он лично проверял работу воинов и каменщиков. Парис помогал переносить доски к повреждённому участку, хотя Гектор несколько раз просил его оставить эту работу солдатам.
— Ты ведь понимаешь, что не обязан делать всё сам? — спросил Гектор.
— Понимаю. Но если я могу помочь, почему должен стоять в стороне?
Гектор усмехнулся.
— Однажды ты заставишь меня поверить, что царевичу действительно полезно таскать брёвна.
— А разве царевичу полезнее наблюдать за тем, как их таскают другие?
Они остановились у пролома. Внизу, за стенами, виднелось море. Несколько кораблей держались на значительном расстоянии от берега. Они не приближались, но и не уходили.
— Люди Леонтия всё ещё наблюдают, — заметил Гектор.
— Возможно, ждут известий о том, что происходит во дворце.
— Они скоро узнают, что мы не собираемся отдавать им город.
Парис посмотрел на брата.
— Гектор, если отец Лаомедонта и Приама вернётся, многое изменится.
— Не обязательно. Он не станет чужим человеком только потому, что долго отсутствовал.
— Но мы почти ничего о нём не знаем. Я даже не уверен, как мне следует его называть.
Гектор положил руку ему на плечо.
— Называй так, как подскажет сердце. Ты не виноват в том, что взрослые скрывали от тебя правду. И не обязан за один день стать тем, кем тебя хотят видеть другие.
Парис благодарно кивнул. Он понимал, что впереди его ждёт встреча не только с человеком из прошлого, но и с собственной историей, которую он ещё не успел до конца осмыслить.
В старом доме неподалёку от северной гавани Иларион и Мирина продолжали разбирать найденные документы. Архивариус разложил на столе несколько пергаментов, сопоставляя записи о царских переправах с поздними свидетельствами Эвандра.
— Посмотри сюда, — сказал он, подзывая девушку. — В этой записи говорится, что лодка была подготовлена для возвращения царя. А вот здесь указано, что её вернули пустой.
— Значит, Иарас не сел в неё?
— Не обязательно. Возможно, он сел, но затем был переведён на другое судно. А возможно, тот, кто составлял запись, намеренно оставил её неполной.
Мирина внимательно изучила строки.
— А если Эвандр действительно получил приказ вернуть царя, почему он не выполнил его?
— Он утверждает, что получил ложную весть о гибели Лаомедонта. Но мы пока располагаем только его словами.
— Вы ему не доверяете?
— Я не привык доверять документу только потому, что он старый, и человеку только потому, что он говорит правду о некоторых вещах. Даже искренний свидетель может ошибаться.
Иларион отложил пергамент и достал небольшую деревянную дощечку с выцветшей надписью. На ней сохранились два слова: «дорога домой».
— Когда-то я думал, что это обозначение маршрута, — произнёс он. — Теперь начинаю понимать, что речь могла идти о совсем другом поручении.
— О возвращении царя?
— Возможно. Но дорога домой не всегда заканчивается у ворот родного города. Иногда человеку приходится сначала решить, готов ли он снова увидеть тех, кого оставил.
Мирина задумалась.
— А если они его ждут?
Иларион мягко улыбнулся.
— Тогда ему будет легче сделать первый шаг. Но никто не может пройти его вместо него.
Вечером Дорий пришёл к Агенору. Тот сидел во дворе, перебирая старые письма, которые много лет не решался уничтожить. Услышав шаги, он поднял голову.
— Ты хотел меня видеть?
— Да. Я подумал о письме матери.
Агенор осторожно положил бумаги на стол.
— Ты решил отправиться на поиски?
— Не сегодня. Но я хочу понять, с чего начинать. В письме она написала, что человек, увёзший её из Трои, хранит вещь моего отца. Значит, у нас есть хоть какая-то зацепка.
— Я могу попытаться узнать, кто сопровождал её тогда.
— Только не за моей спиной, Агенор.
— Я помню твоё условие.
Дорий сел напротив него.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить всё, что ты скрывал. Но я больше не хочу жить так, будто каждый человек вокруг меня знает мою историю лучше, чем я сам.
Агенор долго смотрел на него. В этих словах не было ни примирения, ни окончательного разрыва, но было нечто более важное — возможность разговаривать без прежней лжи.
— Тогда начнём с того, что известно, — сказал он. — Я не стану ничего скрывать.
— И не станешь обещать того, чего не можешь выполнить.
— Не стану.
Дорий поднялся и направился к выходу. Уже у двери он обернулся.
— Эрифиле пока ничего не говори. Я сам хочу рассказать ей о своём решении.
Агенор кивнул. Когда юноша ушёл, он ещё долго сидел неподвижно, понимая, что доверие нельзя вернуть одним признанием. Иногда человеку приходится годами доказывать, что он больше не собирается распоряжаться чужой жизнью.
На следующий день Аристей и Менестей достигли небольшого горного селения. Дорога к нему проходила через каменистое ущелье, где даже в тёплые дни сохранялась прохлада. По сведениям Менестея, здесь жил человек, который много лет назад помог переправить Иараса в безопасное место после его отъезда из Трои.
Они остановились у дома на окраине. Дверь открыл седой мужчина с усталым лицом. Увидев Менестея, он не удивился, но его взгляд задержался на Аристеее.
— Значит, вы всё-таки вернулись, — сказал старик.
— Мы ищем человека, которому когда-то помогли уйти из Трои, — ответил Менестей.
— Он не любит, когда его ищут.
— Мы знаем.
Старик внимательно посмотрел на обоих.
— Тогда вы должны понимать, что он может не согласиться с вами.
— Мы не собираемся тащить его силой, — сказал Аристей. — Мы хотим передать ему правду, которую слишком долго скрывали.
Хозяин дома отступил, пропуская их внутрь. В комнате пахло сухими травами и древесным дымом. На столе лежала раскрытая книга, рядом стояла глиняная чаша с водой.
— Он здесь? — спросил Менестей.
— Был здесь вчера. Ушёл к старой часовне над ущельем. Сказал, что хочет побыть один.
Аристей посмотрел на спутника.
— Значит, подождём.
— Вы проделали такой путь, чтобы ждать?
— Мы проделали его, чтобы наконец перестать торопить чужую судьбу.
Старик задумчиво кивнул и указал на две свободные скамьи. За окном медленно темнело, а в горах поднимался холодный ветер. Где-то далеко, за хребтами, лежала Троя — город, который продолжал жить, не зная, что его прежний царь уже близок к возвращению. Иарас ещё не принял решения, но теперь рядом с ним появились люди, готовые рассказать всё, что прежде считали невозможным произнести вслух. И, возможно, впервые за долгие годы у него появится возможность самому выбрать, каким будет его следующий шаг — бегством от прошлого или возвращением к тем, кого он когда-то оставил ради их спасения.
Глава сорок пятая. Человек, которого ждали
Ночь в горном селении прошла беспокойно. Ветер несколько раз срывал с крыши сухие листья, стучал ветками о ставни, а потом затихал, оставляя после себя такую тишину, что Аристей невольно прислушивался к каждому звуку. Он давно отвык спать спокойно перед важным событием. Когда-то достаточно было услышать шаги часового за дверью, чтобы понять, что смена караула прошла благополучно. Теперь же он не мог отделаться от мысли, что за долгие годы ожидания они с Менестеем могли слишком многое упустить.
На рассвете хозяин дома принёс им хлеб, козий сыр и кувшин с водой. Сам он почти не притронулся к еде, словно ожидал, что гости скоро уйдут.
— Вы сказали, что хотите передать ему правду, — наконец произнёс старик. — Но знаете ли вы, какую правду он сам готов услышать?
— Нет, — ответил Аристей. — Именно поэтому мы пришли не требовать, а просить о встрече.
— Он много лет жил с убеждением, что возвращение в Трою принесёт несчастье его детям. Вы не сможете убедить его одними словами, что всё изменилось.
Менестей поднял голову.
— А если его дети сами хотят видеть его?
Старик посмотрел на него с нескрываемой печалью.
— Тогда, возможно, вам следовало привести их сюда.
— Они пока не знают, где он находится.
— Значит, вы всё ещё не доверяете друг другу до конца.
Эти слова неприятно задели Менестея, но он не стал возражать. Старик говорил не как обвинитель, а как человек, слишком долго наблюдавший за чужими ошибками.
— Как его теперь называют? — спросил Аристей.
— Здесь он известен как старый землемер. Иногда помогает крестьянам размечать участки, восстанавливает старые дороги, советует, где строить мосты. Люди уважают его, хотя почти ничего не знают о его прошлом.
— Он сохранил привычку работать, — тихо заметил Аристей. — Даже после всего пережитого.
— Человек, который перестаёт быть полезным другим, слишком быстро начинает жить одними воспоминаниями, — ответил хозяин. — А он этого не хотел.
Старая часовня находилась на склоне горы, среди невысоких деревьев и камней, поросших мхом. К ней вела узкая тропа, которую редко посещали даже местные жители. Аристей и Менестей поднялись туда ближе к полудню.
У часовни никого не было. Дверь оказалась приоткрыта, а на каменной ступени лежала деревянная палка с гладкой рукоятью. Аристей остановился, внимательно осматривая землю.
— Он был здесь недавно.
— Откуда ты знаешь?
— Видишь следы? Один человек пришёл со стороны селения, потом спустился по тропе к источнику. Следы тяжёлые, но шаг неровный. Он бережёт одну ногу.
Менестей посмотрел на него с лёгкой улыбкой.
— Ты всё ещё замечаешь то, чего не видят другие.
— А ты всё ещё задаёшь вопросы, ответы на которые уже знаешь.
Они спустились к источнику. Там, возле старого каменного желоба, сидел мужчина. Его седые волосы были аккуратно убраны назад, на плечах лежал простой тёмный плащ. Он держал в руках небольшую дощечку, на которой что-то чертил острым камнем.
Услышав шаги, мужчина поднял голову.
Несколько мгновений он смотрел на пришедших, не выражая ни удивления, ни радости. Затем медленно положил дощечку рядом с собой.
— Я думал, что вы никогда не решитесь, — произнёс он.
Аристей остановился в нескольких шагах.
— Здравствуй, Иарас.
Старый царь поднялся не сразу. Он опирался на палку, и движение далось ему нелегко. Менестей сделал шаг вперёд, но Иарас едва заметно поднял руку, останавливая его.
— Не надо. Я ещё могу стоять сам.
В его голосе не было царского повеления. Только усталость человека, которому пришлось слишком долго привыкать к одиночеству.
Аристей склонил голову.
— Мы пришли за тобой.
— Я вижу. Но не понимаю, зачем именно сейчас. Сколько лет прошло? Двадцать? Больше? За это время Троя пережила смену поколений, мои сыновья стали стариками в собственных заботах, а вы всё ещё несёте ко мне какие-то поручения.
— Не поручения, — ответил Менестей. — Теперь это просьба.
Иарас посмотрел на него.
— Ты всегда умел находить правильные слова после того, как совершал неправильные поступки.
Менестей опустил глаза. Он не стал защищаться.
— Возможно, ты прав.
— Тогда скажи, что случилось.
Аристей рассказал о событиях в Трое: о возвращении Лаомедонта, о Приаме, о Парисе и его происхождении, о Дории и старых тайнах царского дома. Он говорил спокойно, не пытаясь приукрасить положение города. Рассказал и о Леонтии, и о морском союзе, и о том, что люди снова пытаются использовать прошлое ради собственной власти.
Иарас слушал внимательно. Лишь однажды он перебил Аристея, когда тот упомянул имя Париса.
— Ты сказал, что его зовут Парис?
— Да. Приам воспитал его как сына и дал ему это имя.
— А имя, данное ему при рождении?
— Александр.
Старый царь закрыл глаза.
— Александр... Значит, мальчик, которого я когда-то надеялся увидеть, вырос. И я не был рядом ни в один из тех дней, когда ему особенно нужен был дед.
— Он не знает тебя, — осторожно произнёс Аристей. — Но он не отвернётся от тебя только потому, что ты отсутствовал.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я видел, каким человеком он стал. Он не требует чужой любви и не пытается заставить людей признавать его право на что-либо. В нём есть то, чего нам всем порой не хватало, — способность думать о других прежде, чем о себе.
Иарас долго смотрел на горы.
— Значит, Приам сумел сохранить в нём доброе сердце.
— Да, — ответил Аристей. — И Гекуба тоже.
Старый царь опустился на камень. Несколько минут он молчал, а затем спросил:
— А Лаомедонт? Он помнит меня?
— Помнит.
— И Приам?
— Тоже.
— Они ненавидят меня?
Аристей не спешил с ответом.
— Они не понимают, почему ты не вернулся. Но я не видел в них ненависти. Скорее, они боятся, что твоё возвращение снова разделит город.
Иарас печально усмехнулся.
— Даже спустя столько лет я остаюсь для Трои источником опасности.
— Нет, — возразил Аристей. — Источником опасности становится ложь, которую люди продолжают хранить ради собственного спокойствия. Ты не виноват во всём, что произошло после твоего ухода. Но теперь ты можешь помочь им разобраться в прошлом.
Когда Аристей закончил рассказ, Менестей достал из-за пазухи кожаный мешочек и положил его на камень перед царём.
Иарас посмотрел на него.
— Что это?
— То, что я должен был передать тебе много лет назад, но не решился.
Он развязал мешочек. Внутри лежали две тонкие восковые пластинки, перевязанные потемневшей нитью, и небольшой свёрток пергамента.
Иарас взял пергамент. Печать на нём была почти стёрта, но он сразу узнал собственный знак.
— Откуда это у тебя?
— Ты передал мне их перед отъездом. Сказал, что если однажды станет ясно, что твоя смерть неизбежна, я должен уничтожить документы, подтверждающие право на твоё возвращение. Ты боялся, что кто-нибудь использует твоё имя, чтобы начать борьбу за власть.
— Я помню.
— Я выполнил первую часть поручения. Но не выполнил вторую.
— Почему?
Менестей тяжело вздохнул.
— Потому что после твоего исчезновения я понял, что уничтожение этих документов может лишить твоих сыновей возможности узнать правду. Я боялся нарушить твою волю, но ещё больше боялся однажды увидеть, как из-за моего послушания они потеряют собственную историю.
Иарас медленно развернул свиток. Там были записи о его распоряжениях, сделанные рукой прежнего царского писца. Среди них находилось подтверждение того, что возвращение Иараса не должно было рассматриваться как основание для лишения Лаомедонта и Приама их прав и обязанностей.
— Ты сохранил это всё время?
— Да.
— И никому не показывал?
— Никому. Даже Аристей не знал, что у меня остались эти документы.
Аристей повернулся к Менестею.
— Значит, ты всё это время нёс ещё одну тайну.
— Я нёс обещание, которое не мог исполнить без того, чтобы не причинить вреда кому-то из тех, кому служил.
Иарас сложил пергамент.
— Я просил тебя уничтожить бумаги не потому, что хотел стереть собственное прошлое. Я боялся, что мои сыновья будут вынуждены жить под тенью моего имени. Но ты правильно сделал, что не уничтожил их.
Менестей поднял глаза.
— Ты не сердишься?
— Сердиться на тебя было бы слишком просто. Я сам создал положение, в котором верность одному моему слову могла стать предательством другого человека. Возможно, я слишком долго считал, что могу предусмотреть все последствия своих решений.
Он положил руку на плечо старого воина.
— Ты сохранил не бумаги, Менестей. Ты сохранил возможность для моих детей узнать правду. За это я тебе благодарен.
Менестей впервые за долгое время позволил себе вздохнуть свободнее.
К вечеру Иарас согласился вернуться в селение. Однако о поездке в Трою он пока не хотел говорить.
— Мне нужно время, — объяснил он спутникам. — Я не могу просто появиться перед сыновьями и сделать вид, будто этих лет не было. Они жили без меня, принимали решения, растили детей, защищали город. Я не вправе вторгаться в их жизнь только потому, что однажды решил вернуться.
— Никто не требует от тебя этого, — ответил Аристей. — Но они должны узнать, что ты жив.
— Узнают. Только не от чужих людей и не из случайного письма. Я хочу написать им сам.
Менестей достал из дорожной сумки чистый пергамент и чернила. Иарас долго смотрел на белую поверхность, словно перед ним лежала не бумага, а весь путь, который он должен был пройти обратно.
— Что написать? — спросил он.
— Правду, — ответил Аристей.
— Правда не всегда умещается в несколько строк.
— Тогда напиши столько, сколько потребуется.
Старый царь сел за стол. Сначала он написал имена сыновей, затем долго держал перо над пергаментом, не решаясь продолжить. В конце концов первые слова появились сами собой:
«Мои дорогие сыновья. Если это письмо дошло до вас, значит, настало время перестать скрывать то, что я слишком долго считал необходимым скрывать ради вашего спасения. Я жив. И, если вы ещё позволите мне назвать вас своими сыновьями, я хотел бы однажды снова увидеть вас».
Он остановился, перечитал написанное и добавил:
«Я не возвращаюсь за властью и не прошу никого уступать мне своё место. Я хочу лишь встретиться с вами, пока ещё не поздно сказать то, что должен был сказать много лет назад».
Иарас отложил перо.
— Этого достаточно?
Аристей прочитал письмо и кивнул.
— Для первого шага — достаточно.
В Трое тем временем Северий получил тревожное известие. Один из его людей сообщил, что у северной дороги появились незнакомцы, расспрашивавшие о путешественниках, прибывших с Теноса. Они не называли себя посланниками Леонтия, но имели при себе знак морского союза.
Северий немедленно отправился к Приаму. В покоях царя уже находились Лаомедонт и Гектор.
— Похоже, Леонтий узнал, что Аристей и Менестей покинули остров, — сказал Северий. — Его люди пытаются выяснить, куда они направились.
— Значит, он знает, что мы близки к разгадке, — произнёс Лаомедонт.
— Возможно. Но пока мы не можем утверждать, что он знает о местонахождении отца.
Приам подошёл к столу.
— Нужно отправить навстречу Аристеею небольшой отряд.
— Это может привлечь внимание людей Леонтия, — возразил Северий. — Лучше послать одного надёжного гонца. Он должен найти их и предупредить об опасности.
Гектор уже собирался предложить своих людей, когда в комнату вошёл Парис.
— Я могу отправиться.
Лаомедонт повернулся к нему.
— Нет. Ты нужен здесь.
— Именно поэтому я и хочу поехать. Если Леонтий действительно охотится за теми, кто знает правду, значит, он может попытаться остановить возвращение деда ещё до того, как мы его увидим.
Приам внимательно посмотрел на юношу.
— Ты понимаешь, что это не обычное поручение?
— Понимаю. Но я не собираюсь вступать в бой или искать Леонтия. Я хочу встретить людей, которые возвращают в наш город человека, которого мы почти потеряли.
Гектор поддержал его:
— Парис прав. Я могу выделить ему двух проверенных воинов. Они не будут привлекать внимания и смогут сопровождать его до горного селения.
Северий задумался, затем согласился.
— Хорошо. Но отправитесь на рассвете, а до этого никто за пределами этой комнаты не должен знать о вашем решении.
Лаомедонт долго смотрел на Париса. В этом юноше он видел черты своего сына, но сейчас ему особенно хотелось увидеть в нём черты отца, которого тот никогда не знал.
— Если ты встретишь его раньше нас, — сказал он, — передай, что я жду его. И что мне не нужно ни его прощение, ни его власть. Мне нужно только поговорить с ним.
Парис кивнул.
— Я передам.
Поздно вечером Иарас вышел во двор дома. Небо было чистым, и над горами медленно появлялись звёзды. Старый царь долго смотрел на них, вспоминая ночи своей молодости, когда он возвращался с военных походов и видел над Троей то же самое небо.
Тогда ему казалось, что город будет стоять вечно, а его сыновья никогда не узнают страха перед будущим. Теперь он понимал, насколько хрупкими оказались и его уверенность, и его представления о времени. Он хотел уберечь детей от опасности, но вместе с тем лишил их возможности разделить с ним жизнь, а себя — права увидеть, какими людьми они стали.
Аристей подошёл к нему и остановился рядом.
— Ты написал письмо?
— Да. Завтра отправим его в Трою.
— А сам?
Иарас не сразу ответил.
— Я поеду. Но сначала хочу увидеть их не как царь, вернувшийся после долгого отсутствия, а как отец, который должен объяснить своим детям, почему так долго не был рядом.
Аристей посмотрел на него.
— Думаю, именно такого отца они и ждут.
Иарас покачал головой, но в его глазах впервые за долгое время появилась надежда. Он ещё не знал, как встретит его Троя, что скажут сыновья и сумеет ли он найти слова для внука, которого никогда не держал на руках. Однако решение было принято: дорога домой больше не казалась ему дорогой в прошлое. Она вела к людям, чьи жизни продолжались без него, но в которых всё ещё оставалось место для его возвращения.
Глава сорок шестая. Письмо из прошлого
На рассвете в горном селении ещё не успели проснуться петухи, когда Иарас вышел во двор. Он почти не спал этой ночью. Несколько раз подходил к столу, перечитывал письмо сыновьям, менял отдельные слова, а затем снова возвращал первоначальный текст. Ему казалось, что никакие слова не смогут вместить то, что накопилось в его сердце за долгие годы.
Аристей уже седлал коней. Менестей проверял дорожные сумки и разговаривал с хозяином дома. Старик обещал найти надёжного гонца, который доставит письмо в Трою, не привлекая внимания людей Леонтия.
— Ты уверен, что хочешь отправить его сейчас? — спросил Аристей, заметив, как Иарас держит свиток.
— Если я буду ждать подходящего дня, то могу прождать ещё двадцать лет.
Он передал письмо Менестею.
— Отправь его Северии. Пусть сначала прочтёт он, а затем передаст моим сыновьям.
— Ты доверяешь Северии больше, чем своим сыновьям? — спросил Менестей.
— Нет. Но я доверяю его осторожности. Он знает, сколько людей захотят воспользоваться этой новостью. Мне не хочется, чтобы письмо попало в чужие руки раньше, чем его прочтут те, кому оно предназначено.
Менестей спрятал свиток во внутренний карман плаща.
— Оно будет доставлено.
Иарас посмотрел на старого воина.
— Не обещай мне того, чего не можешь гарантировать. Просто сделай всё, что в твоих силах.
— Этому ты меня и учил.
Старый царь едва заметно улыбнулся.
— Значит, хоть чему-то я научил тебя правильно.
В Трое Северий проснулся раньше обычного. Он собирался отправить гонца к северной дороге, когда во двор вошёл незнакомый юноша в запылённом дорожном плаще.
— Я принёс письмо от человека, которого вы давно ждёте, — сказал он.
Северий мгновенно насторожился.
— Кто передал его тебе?
— Старый воин по имени Менестей. Он просил отдать свиток только тебе и никому другому.
— Где он сейчас?
— Остался в горном селении вместе с Аристееем. Там находится человек, который написал письмо.
Северий несколько секунд не двигался. Затем протянул руку.
Печать была целой. Он осторожно разломил её и развернул пергамент. Первые строки заставили его опуститься на скамью.
«Мои дорогие сыновья...»
Северий прочитал письмо до конца. Потом снова вернулся к началу, словно боялся, что смысл написанного изменится при повторном чтении.
— Он жив, — произнёс он наконец.
Юноша кивнул.
— Да. И хочет вернуться.
Северий поднял глаза.
— Ты видел его?
— Видел. Он стар, ходит с палкой, но держится прямо. И всё время спрашивал, как поживает Троя.
Северий сложил письмо.
— Отдыхай. Тебе предстоит обратная дорога.
Он позвал слугу и велел приготовить коня. Затем направился в покои Приама.
Приам и Лаомедонт находились вместе. На столе лежали карты оборонительных укреплений, а рядом — несколько донесений о движении кораблей у южного побережья.
Увидев Северия, оба брата сразу поняли, что произошло нечто важное.
— Он нашёлся? — спросил Лаомедонт.
Северий молча протянул письмо.
Лаомедонт взял его первым. Приам встал рядом, и они читали послание вместе. Когда дошли до последних строк, Лаомедонт опустил голову.
— Он хочет увидеть нас, — сказал он.
— Да, — ответил Северий.
Приам осторожно забрал письмо.
— Он пишет, что не возвращается за властью.
— Я никогда не сомневался, что он не станет бороться за неё, — произнёс Лаомедонт. — Но боюсь, что другие снова попытаются сделать его имя оружием.
Северий положил ладони на край стола.
— Именно поэтому я прошу вас не объявлять о его возвращении до тех пор, пока он сам не окажется в безопасности. Леонтий уже расспрашивает о людях, прибывших с Теноса. Возможно, он знает не всё, но подозревает, что мы близки к развязке.
Приам посмотрел на письмо.
— Мы столько лет жили с убеждением, что отец погиб или навсегда отказался от нас. А теперь должны вести себя так, будто ничего не произошло.
— Не будто ничего не произошло, — возразил Северий. — А так, чтобы не позволить чужим людям испортить вашу встречу.
Лаомедонт подошёл к окну.
— Я помню последний разговор с ним. Он сказал, что однажды мне придётся принять решение, которое не понравится ни одному из моих близких. Тогда я решил, что он говорит о царской власти. Теперь понимаю, что, возможно, он говорил о совсем другом.
Приам положил письмо на стол.
— Мы должны встретить его вместе. Не как два наследника, не как два правителя, а как два сына.
— Я согласен, — произнёс Лаомедонт.
Северий внимательно посмотрел на братьев. За годы службы он видел немало дворцовых споров, но сейчас перед ним находились люди, которые впервые за долгое время перестали думать о собственном положении.
Тем временем Парис вместе с двумя воинами покинул Трою. Он ехал без царских знаков и дорогого вооружения, в простом дорожном плаще. Гектор лично выбрал сопровождающих: это были люди, которым он доверял не только в бою, но и в трудных обстоятельствах.
Перед отъездом Парис зашёл к Гекубе.
Она сидела у окна, перебирая ткань для нового покрывала. Увидев сына, сразу заметила дорожную сумку.
— Ты уезжаешь?
— Ненадолго.
— Куда?
Парис не хотел скрывать от неё правду, но и не собирался нарушать осторожность Северия.
— На северную дорогу. Хочу встретить людей, которые возвращают в Трою нашего деда.
Гекуба положила ткань на колени.
— Значит, он действительно жив?
— Да. Мы получили письмо.
Она долго молчала. Затем поднялась и подошла к сыну.
— Яарас... Я столько лет думала, что однажды мне придётся объяснять тебе, почему в твоей жизни было столько тайн. А теперь мне самой предстоит встретиться с человеком, который, возможно, знает ответы на вопросы, о которых я даже не подозревала.
— Ты боишься его возвращения?
— Я боюсь не его. Я боюсь, что старые решения снова причинят боль тем, кого мы любим.
Парис обнял её.
— Я не собираюсь обвинять никого за прошлое. Мне хочется узнать человека, который был отцом Приама и Лаомедонта, и понять, почему он столько лет не мог вернуться.
Гекуба провела ладонью по его волосам.
— Тогда постарайся увидеть в нём не царя и не судью. Увидь старого человека, который, возможно, очень долго ждал возможности снова стать отцом и дедом.
В горном селении Менестей тем временем получил от Иараса ещё одно поручение. Старый царь попросил его достать из дорожной сумки небольшую деревянную шкатулку, которую много лет хранил при себе.
— Ты всё ещё носишь её? — удивился Менестей.
— Я не знал, что однажды смогу открыть её в присутствии тех, кому она предназначалась.
Внутри лежали три небольших предмета: детский браслет из тонкого серебра, старый перстень и пожелтевший клочок ткани с вышитым изображением двух львов.
Аристей внимательно посмотрел на браслет.
— Это принадлежало Лаомедонту?
— Да. Его мать подарила ему браслет, когда он был ещё младенцем. Позже он передал его мне, когда я уезжал из Трои по одному из поручений отца. Я обещал вернуть, но так и не смог.
— А перстень?
— Приаму. Он потерял его во время детской игры во дворце. Я нашёл и сохранил, но не успел отдать.
Менестей с удивлением посмотрел на царя.
— Ты всё это время хранил детские вещи своих сыновей?
— Я хранил то немногое, что мог унести с собой. Тогда мне казалось, что я вернусь через несколько недель. Потом прошёл год, затем другой, и однажды я понял, что не могу просто появиться перед ними. Я боялся, что моё возвращение разрушит всё, что они сумели построить без меня.
Аристей осторожно взял клочок ткани.
— А это?
— От одежды моей жены. Она вышила этот знак перед рождением второго сына. Я сохранил его, потому что хотел однажды рассказать детям, как сильно она любила их обоих.
Менестей опустил глаза.
— Ты никогда не рассказывал нам об этом.
— Потому что мы служили царю, а не человеку. Я сам слишком долго забывал об этой разнице.
В Трое Леонтий получил донесение о появлении гонца с северной дороги. Он выслушал капитана, не перебивая.
— Письмо доставлено Северии?
— Да. Но мы не знаем, что в нём написано.
— А человек, который его принёс?
— Молодой гонец. Он не задерживался в городе и уже готовится отправиться обратно.
Леонтий прошёлся по комнате. На столе лежала половина серебряной застёжки, которую он когда-то получил от человека из старого царского отряда. Он достал её и долго рассматривал.
— Значит, Иарас жив, — сказал он.
Капитан промолчал.
— Ты понимаешь, что это означает? Если он вернётся, морской союз потеряет последние основания для своих притязаний. Но дело даже не в этом. Он знает, кто помог ему исчезнуть, кто обманул его сыновей и кто воспользовался его отсутствием.
— Что прикажете делать?
Леонтий поднял голову.
— Найти дорогу к нему. Но не трогать ни Аристея, ни Менестея. Я хочу поговорить с Иарасом прежде, чем он войдёт в Трою.
— А если он откажется?
— Тогда придётся решить, что для нас опаснее: его возвращение или то, что он может рассказать.
Капитан ушёл, оставив Леонтия одного. Тот снова посмотрел на серебряную застёжку. Когда-то он считал себя человеком, который удержал город от распада. Теперь же всё чаще задавался вопросом, не стал ли он тем, кто продлил его беды ради собственного влияния.
Вечером Иарас сидел у окна и слушал, как в соседнем дворе разговаривают дети. Один из мальчиков громко смеялся, другой спорил с ним из-за деревянной игрушки. Старый царь невольно улыбнулся. Когда-то его сыновья так же спорили из-за пустяков, а потом вместе приходили к нему жаловаться, надеясь, что отец рассудит их обоих.
Он вспомнил, как однажды Лаомедонт разбил глиняную чашу и попытался обвинить в этом младшего брата. Приам тогда стоял рядом, молча сжимая губы, пока отец не спросил каждого по отдельности. В конце концов старший сын признался, что чашу разбил сам, а младший не выдал его, потому что боялся наказания.
Тогда Иарас рассмеялся и сказал, что в будущем им придётся научиться не только говорить правду, но и защищать друг друга.
Теперь он не знал, сохранили ли они эту детскую способность за долгие годы испытаний.
Аристей вошёл в комнату.
— Северий получил письмо. Он уже сообщил твоим сыновьям.
— Как они отреагировали?
— Лаомедонт долго молчал. Приам перечитал письмо дважды. Они хотят встретить тебя вместе.
Иарас опустил голову.
— Значит, они всё-таки остались братьями.
— Они всегда ими были. Просто иногда людям приходится пройти через слишком многое, чтобы снова увидеть то, что находилось рядом с ними с самого начала.
Старый царь подошёл к окну. Вдалеке за горными склонами уже сгущались сумерки.
— Завтра отправимся в путь, — сказал он. — Я больше не хочу заставлять их ждать.
Аристей кивнул, но не стал торопить его. Впервые за долгие годы Иарас говорил о возвращении не как о долге перед царским домом, а как о личной необходимости. И хотя впереди их ждали опасности, недоверие и, возможно, новые попытки Леонтия вмешаться в судьбу Трои, старый царь уже сделал самое трудное: перестал искать причины остаться вдали от тех, кого любил.
В ту ночь он положил серебряный браслет, перстень и вышитый кусочек ткани в одну шкатулку, рядом с письмом, которое собирался вручить сыновьям лично. Теперь у него было немного времени, чтобы вспомнить все слова, которые он должен был сказать им, но не сказал тогда, когда ещё мог видеть их каждый день. И впервые за много лет он заснул с мыслью не о том, что может потерять, а о том, что, возможно, ещё успеет вернуть.
Глава сорок седьмая. Возвращение без короны
Утро выдалось ясным, но холодным. Над горными вершинами медленно поднималось солнце, освещая узкие дороги, каменные ограды и небольшие селения, разбросанные по склонам. Иарас стоял возле приготовленных коней и смотрел на восток. Там, за несколькими хребтами и широкой долиной, находилась Троя — город, который он когда-то покинул, надеясь, что его отсутствие спасёт тех, кого он любил.
Аристей проверял подпругу на седле. Менестей разговаривал с хозяином дома, благодарил его за гостеприимство и договаривался о доставке нескольких вещей, оставленных в селении.
— Ты готов? — спросил Аристей.
Иарас поправил плащ.
— Не знаю, можно ли быть готовым к встрече, которую откладывал столько лет.
— Тогда поедем без готовности. Дорога сама всё расставит на свои места.
Старый царь посмотрел на него с благодарностью.
— Ты всегда умел говорить так, будто всё просто.
— Нет. Просто я слишком долго видел, как сложные решения становятся ещё сложнее, когда люди боятся сделать первый шаг.
Иарас опёрся на палку и осторожно поднялся в седло. Менестей хотел помочь, но старик остановил его.
— Не надо. Если я не могу самостоятельно сесть на коня, значит, мне ещё рано возвращаться домой.
Аристей усмехнулся.
— Тогда нам придётся ехать медленно.
— Я не тороплюсь. Я слишком долго шёл к этому дню, чтобы теперь спешить.
В Трое Приам и Лаомедонт готовились к встрече. Они решили не устраивать торжественного приёма, не собирать совет и не объявлять о возвращении прежнего царя до его прибытия. Приам распорядился подготовить старые покои Иараса, но оставил всё в них почти нетронутым. Лаомедонт предложил убрать некоторые вещи, которые могли напомнить отцу о тяжёлых годах, однако брат не согласился.
— Если мы изменим всё до его приезда, он может подумать, что мы хотим стереть его прошлое, — сказал Приам.
— Но мы не знаем, захочет ли он жить в этих покоях.
— Тогда спросим его самого.
Лаомедонт посмотрел на старую резную дверь, ведущую в покои отца.
— Я помню, как он однажды запретил мне входить сюда без разрешения. Мне было десять лет, и я решил, что он сердится на меня. Потом оказалось, что он готовил мне подарок ко дню рождения.
— Что же он подарил?
— Небольшой деревянный корабль. Он сам вырезал его из кипариса. Я хранил его до своего отъезда из Трои.
Приам улыбнулся.
— А я помню другую историю. Однажды он взял меня на рыбалку, хотя я боялся воды. Мы просидели у берега почти весь день и не поймали ни одной рыбы. Я тогда расстроился, а он сказал, что иногда важнее не то, что ты принёс домой, а то, с кем провёл день.
Лаомедонт повернулся к брату.
— Похоже, у каждого из нас остались свои воспоминания об одном и том же человеке.
— Именно поэтому мы должны встретить его вместе.
В этот момент вошёл Северий.
— Люди Леонтия снова появились у северной дороги. Наши наблюдатели заметили двоих всадников, которые расспрашивали местных жителей о старом селении.
— Они знают, куда направился Иарас? — спросил Приам.
— Пока нет. Но теперь я уверен, что Леонтий получил сведения о его возвращении.
Лаомедонт подошёл к столу.
— Нужно усилить охрану дороги.
— Уже сделано. Но я не советую отправлять большой отряд. Это может спровоцировать столкновение.
Приам задумался.
— Тогда пошлём людей не для охраны царя, а для защиты дороги и местных жителей. Пусть никто не сможет обвинить нас в подготовке новой войны.
Северий одобрительно кивнул.
— Я так и распорядился.
Парис и его спутники достигли горного селения к полудню. Хозяин дома, где остановились Аристей и Менестей, встретил их у ворот.
— Вы прибыли раньше, чем я ожидал, — сказал он.
— Мы ехали без остановок, — ответил Парис. — Где они?
Старик внимательно посмотрел на юношу.
— А ты, должно быть, Парис.
— Да.
— Твой отец, Лаомедонт, был примерно твоего возраста, когда я впервые увидел его.
Парис невольно улыбнулся.
— Надеюсь, он был менее упрямым.
— Нет. Но зато умел слушать, когда ему говорили правду.
Они прошли во двор. Аристей вышел навстречу первым. Увидев Париса, он остановился, словно пытаясь сопоставить юношу с тем младенцем, которого когда-то знал по рассказам и старым воспоминаниям.
— Ты очень похож на отца, — сказал он.
— Мне часто это говорят.
— А характером?
— Надеюсь, я не унаследовал все его недостатки.
Аристей рассмеялся. Впервые за последние дни его лицо стало по-настоящему весёлым.
— Значит, ты действительно Парис.
— Я привёз привет от Приама и Лаомедонта. Они ждут Иараса и хотят встретить его вместе.
Аристей посмотрел на Менестея, который стоял у дверей.
— Он ещё не вернулся с прогулки.
— Я могу подождать, — ответил Парис.
Но ждать пришлось недолго. Вскоре за оградой послышались шаги. Иарас появился на тропе, опираясь на палку. Увидев незнакомого юношу, он остановился.
Парис поднялся навстречу.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
— Ты Александр? — спросил старый царь.
— Меня назвали этим именем при рождении. Но в Трое меня знают как Париса.
Иарас приблизился на несколько шагов.
— Я слышал о тебе. Многое слышал. Но никогда не думал, что однажды увижу тебя взрослым человеком.
— Я тоже не думал, что когда-нибудь встречу своего деда.
Старик опустил голову. Он хотел сказать что-то ещё, но слова не находились. Парис не стал торопить его. Он просто протянул руку и осторожно коснулся плеча Иараса.
— Отец и Приам ждут тебя. Мать тоже будет рада увидеть тебя.
Иарас поднял глаза.
— Гекуба?
— Да. Она воспитала меня как сына и никогда не позволяла забывать, что любовь не измеряется происхождением.
Старый царь долго смотрел на юношу.
— Значит, она оказалась мудрее многих из нас.
Вечером они собрались за столом. Парис рассказал о жизни в Трое, о восстановлении южной стены, о раненых воинах и простых горожанах, которые помогали друг другу. Он говорил о Тимоне, о его отце, о людях, которым приходилось жить между страхом перед войной и надеждой на мир.
Иарас слушал внимательно.
— Ты говоришь о них так, будто знаешь каждого лично.
— Я не знаю каждого, — ответил Парис. — Но стараюсь не забывать, что город состоит не только из дворца и стен.
— А кто научил тебя так думать?
Парис задумался.
— Наверное, жизнь. Приам часто говорил, что правитель должен помнить о тех, кто не может войти к нему во дворец. Гектор показывал мне, как трудно защищать город, когда люди перестают доверять друг другу. А Гекуба учила, что нельзя судить человека, не зная, через что ему пришлось пройти.
Иарас опустил взгляд.
— Тебе повезло с семьёй.
— Да. И я не хочу, чтобы возвращение прошлого разрушило то, что у нас есть.
Старый царь внимательно посмотрел на него.
— Ты боишься моего возвращения?
— Я боюсь не тебя. Я боюсь, что люди снова начнут спорить о власти, о крови, о старых обещаниях. Мне кажется, мы уже достаточно пострадали из-за того, что каждый считал себя вправе решать за других.
Менестей поднял глаза. Эти слова были похожи на то, что он сам пытался объяснить Иарасу.
— Ты говоришь так, будто знаешь историю нашего ухода, — заметил старый царь.
— Я знаю только то, что мне рассказали. Но я вижу, сколько боли оставили после себя решения, принятые без согласия тех, кого они касались.
Иарас долго молчал, а затем произнёс:
— Возможно, именно поэтому я должен вернуться. Не для того, чтобы исправить всё, что произошло, а чтобы хотя бы перестать прятаться от ответственности.
Ночью Аристей и Менестей разговаривали у очага. Парис уже спал, а Иарас оставался в своей комнате. За последние дни старый царь заметно устал, и спутники старались не тревожить его без необходимости.
— Он похож на человека, которого мы когда-то надеялись увидеть, — сказал Аристей.
— На кого именно? На царя или на мальчика, которому предстояло соединить две ветви рода?
— На человека, который не хочет быть орудием чужой борьбы.
Менестей некоторое время смотрел на огонь.
— Я должен тебе кое-что сказать. Когда я увидел Париса, то понял, что письмо, которое мы везём в Трою, может оказаться не самым важным из того, что произойдёт после возвращения Иараса.
— Почему?
— Потому что старый царь должен будет решить, что делать с правдой о своём исчезновении. Если он расскажет всё, некоторые люди потеряют не только положение, но и свободу. Если промолчит, ложь снова станет основой мира.
Аристей вздохнул.
— Ты опять хочешь решить за него?
— Нет. На этот раз я хочу предупредить его о последствиях.
— Тогда скажи ему. Но помни: он уже не тот человек, который когда-то отдавал нам приказы. И мы больше не его стража.
Менестей посмотрел на друга.
— Ты думаешь, я смогу привыкнуть к этому?
— Придётся. Иначе ты снова станешь охранять не человека, а собственное представление о его воле.
На следующий день путешественники отправились в путь. Парис ехал рядом с Иарасом, поддерживая его на крутых участках дороги. Аристей и Менестей держались немного позади, внимательно наблюдая за окрестностями.
В полдень они остановились у небольшого ручья. Иарас спешился и сел на камень. Парис подал ему воду.
— Ты всегда так заботился о старых людях? — спросил царь.
— Не всегда. Когда-то я думал, что старость делает человека слабым и беспомощным.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что иногда она просто заставляет человека дольше идти к тому, что он должен был сделать раньше.
Иарас улыбнулся.
— Ты умеешь отвечать так, что старикам становится неловко.
— Тогда считай, что это семейная черта.
Они рассмеялись. Впервые за долгое время старый царь почувствовал, что рядом с ним не охранник и не подчинённый, а родной человек, с которым можно говорить без страха перед прошлым.
Когда они снова тронулись в путь, Парис заметил на противоположном склоне двух всадников. Те остановились, наблюдая за дорогой, а затем скрылись за выступом скалы.
Он не стал сразу говорить об этом Иарасу, но подъехал к Аристеею.
— Нас сопровождают.
Аристей посмотрел в сторону склона.
— Я тоже заметил. Не похоже, что они собираются нападать. Скорее, хотят убедиться, что мы действительно движемся к Трое.
— Люди Леонтия?
— Возможно. Но пока не будем делать поспешных выводов.
Парис кивнул и вернулся к старому царю.
К вечеру они достигли возвышенности, с которой впервые открывался далёкий вид на Трою. Город лежал за равниной, окружённый стенами и башнями. Над крышами поднимался лёгкий дым, а море за ним сверкало в последних лучах солнца.
Иарас остановил коня.
Он долго смотрел на город, не произнося ни слова. В его памяти Троя оставалась такой, какой он видел её в последний раз: молодой, шумной, полной надежд. Теперь перед ним был другой город, переживший годы разлуки, тревог и борьбы.
— Она изменилась, — произнёс он.
— Конечно, — ответил Парис. — Но многое осталось прежним.
— Что именно?
— Люди всё так же открывают по утрам лавки, спорят на рынке, ждут возвращения близких, ссорятся из-за пустяков и мирятся за ужином. Воины всё так же охраняют стены, а дети всё так же играют возле домов. Город живёт.
Иарас медленно кивнул.
— Значит, он сумел пережить моё отсутствие.
— Он пережил многое. И теперь ему нужен не призрак прошлого, а человек, который готов разделить с ним будущее.
Старый царь посмотрел на внука.
— Ты считаешь, я ещё могу быть ему полезен?
— Думаю, это зависит не от того, кем ты был, а от того, что ты сделаешь теперь.
Иарас снова повернулся к городу. Впереди его ждали сыновья, внук, люди, чьи судьбы однажды пересеклись с его решениями, и вопросы, на которые невозможно было ответить одним признанием. Он понимал, что возвращение не станет концом старых споров, но теперь хотя бы не хотел избегать их.
Когда солнце начало опускаться за дальние холмы, путешественники двинулись дальше. В Трое уже зажигались первые огни, и на городской дороге их ждали люди Приама. Иарас ехал без короны, без царского знамени и без свиты, потому что хотел войти в город не как правитель, требующий признания, а как человек, который наконец решился вернуться домой. И чем ближе становились стены, тем яснее он понимал, что самое трудное испытание ждёт его не на дороге и не во дворце, а в тот миг, когда он встретится глазами с двумя сыновьями и увидит в них не мальчиков из своих воспоминаний, а взрослых людей, которым придётся решить, осталось ли в их сердцах место для отца.
Глава сорок восьмая. Отец и сыновья
Когда путешественники приблизились к северным воротам Трои, солнце уже клонилось к закату. На стенах зажглись факелы, стражники заметили небольшую группу всадников и передали сигнал караулу. Вскоре ворота начали открываться, и навстречу прибывшим вышел Северий.
Он остановился в нескольких шагах от Иараса. Старый хранитель договора много лет представлял себе эту встречу, но теперь, когда она наконец состоялась, не находил подходящих слов.
— Здравствуй, царь, — произнёс он.
Иарас посмотрел на него с мягкой улыбкой.
— Не называй меня так, Северий. Сегодня я приехал не за тем, чтобы снова стать царём.
— Тогда здравствуй, Иарас.
Они обнялись. Это было короткое, почти неловкое объятие двух старых людей, которым слишком многое пришлось пережить, чтобы выражать чувства привычными словами.
— Ты постарел, — заметил Иарас.
— А ты, как вижу, всё ещё умеешь замечать очевидное.
Оба рассмеялись. Затем Северий повернулся к Парису.
— Твои отец и Приам ждут тебя.
— Они здесь?
— Во дворце. Но я предупредил их, что ты приведёшь не только внука, но и самого дорогого гостя, которого Троя могла потерять навсегда.
Иарас опустил глаза.
— Не надо делать из моего возвращения праздник. Пусть всё произойдёт спокойно.
— Так и будет. Я распорядился не собирать совет и не созывать жителей. Сегодня ты встретишь только семью.
Старый царь кивнул.
Во дворце Приам и Лаомедонт ждали в большом зале. Они не стали надевать царские одежды. Приам был в простой тунике, Лаомедонт — в дорожном плаще, словно оба хотели показать отцу, что пришли не как правители.
Гекуба находилась рядом с ними. Она несколько раз подходила к окну, но всякий раз возвращалась на прежнее место. Ей было трудно представить, как встретит человека, чьё отсутствие стало частью истории её семьи.
Гектор стоял у входа. Он не хотел вмешиваться в первую встречу отца и сыновей, но считал необходимым быть рядом, если кому-то понадобится поддержка.
Наконец за дверью послышались шаги.
Сначала вошёл Северий, затем Парис. Следом появился Аристей, поддерживавший Иараса на крутом пороге.
Старый царь остановился.
Перед ним стояли два человека, которых он когда-то оставил мальчиками. Теперь они были седыми, зрелыми, со своими заботами, ошибками и переживаниями. Он узнал их сразу, хотя лица изменились.
Лаомедонт сделал шаг вперёд.
— Отец...
Иарас попытался ответить, но голос подвёл его. Он протянул руку, и старший сын приблизился, осторожно обняв его.
Приам стоял рядом, не решаясь нарушить этот момент. Затем Иарас сам повернулся к нему.
— Ты тоже здесь, мой мальчик.
Приам опустил голову. На мгновение он снова почувствовал себя ребёнком, который ждёт отцовского одобрения.
— Я думал, что больше никогда не услышу этих слов.
— Прости меня.
Это было первое, что произнёс Иарас, и именно эти слова оказались важнее всех объяснений, которые он готовил по дороге.
Приам крепко обнял отца. Лаомедонт положил руку брату на плечо, и трое мужчин некоторое время стояли молча, не пытаясь скрыть слёз.
Гекуба отвернулась к окну. Она не хотела мешать им, но Иарас заметил её движение.
— Гекуба, — произнёс он.
Она повернулась.
— Добро пожаловать домой, Иарас.
Старый царь внимательно посмотрел на неё.
— Ты воспитала моего внука. Ты сохранила семью, когда меня рядом не было. Я не знаю, какими словами можно отблагодарить тебя за это.
— Не нужно благодарить меня за любовь к ребёнку. Он был нашим сыном задолго до того, как мы узнали всю правду о его происхождении.
Иарас склонил голову.
— Теперь я понимаю, почему он вырос таким человеком.
Когда первые волнения улеглись, все расположились за большим столом. Слуги принесли хлеб, оливки, сыр, фрукты и горячую похлёбку. Иарас почти не притрагивался к еде, зато внимательно слушал разговоры.
Гектор рассказывал о восстановлении укреплений. Приам говорил о положении в городе, о морском союзе и угрозах Леонтия. Лаомедонт дополнял его рассказ сведениями о старых договорах.
— Значит, Леонтий всё ещё считает, что имеет право вмешиваться в дела Трои? — спросил Иарас.
— Он не просто считает, — ответил Северий. — Он пытается использовать прежние соглашения так, будто они никогда не теряли силы.
— Но договор был временным.
— Да. Его действие прекращалось после возвращения старшей ветви царского дома.
Иарас посмотрел на Лаомедонта.
— Значит, теперь ты должен решить, как распорядиться своим правом.
Лаомедонт покачал головой.
— Я не собираюсь превращать твоё возвращение в повод для борьбы за власть. Приам правил городом, когда меня не было. Он сохранил Трою, воспитал Париса и защитил наш народ. Я не стану перечёркивать всё это ради старого порядка.
— А если совет потребует от тебя принять царский титул?
— Тогда я попрошу их сначала объяснить, зачем городу ещё один царь, если у него уже есть правитель, которому доверяют люди.
Приам посмотрел на брата с благодарностью.
Иарас некоторое время молчал.
— Когда-то я надеялся, что вы никогда не окажетесь перед таким выбором. Но, видимо, судьба не спрашивает, чего мы хотим. Она только показывает, кем мы становимся, когда выбора уже нельзя избежать.
— Мы не хотим, чтобы ты решал за нас, — сказал Приам. — Но хотим услышать, что ты думаешь.
— Я думаю, что Троя слишком дорого заплатила за ошибки людей, которые считали себя вправе распоряжаться чужой жизнью. И если моё возвращение станет причиной нового разделения, лучше бы я остался в горах.
— Не станет, — ответил Лаомедонт. — Мы не позволим.
Иарас посмотрел на обоих сыновей.
— Тогда я хочу попросить вас об одном. Не называйте меня царём, пока мы не разберёмся со всем, что произошло. Я не вернулся за престолом. Я вернулся к семье.
Позже, когда гости разошлись, Иарас попросил Париса остаться. Они вышли во внутренний двор, где возле старого кипариса стояла каменная скамья. Здесь когда-то любили сидеть его сыновья, а теперь место стало тихим уголком, куда редко заглядывали даже слуги.
— Присядь, Александр, — сказал старый царь.
Парис сел рядом.
— Ты назвал меня Александром.
— Так тебя назвали при рождении. Я хотел бы иногда произносить это имя, чтобы помнить, что у тебя было начало, о котором ты не знал. Но если тебе ближе Парис, я буду называть тебя так.
— Я не отказываюсь от своего имени. Просто не хочу, чтобы оно становилось причиной споров.
Иарас внимательно посмотрел на внука.
— Ты знаешь, почему твой отец и мать скрывали твоё происхождение?
— Да. Они боялись за мою жизнь. Но я не держу на них зла.
— А на меня?
Парис удивлённо повернулся.
— За что?
— За то, что я не был рядом. За то, что ты рос без деда, не зная, кто ты и почему взрослые так осторожно говорили о твоём прошлом.
Парис задумался.
— Я не могу сердиться на человека, которого никогда не знал. Но теперь, когда ты здесь, я хотел бы узнать тебя настоящего, а не только из чужих рассказов.
Иарас улыбнулся.
— Это справедливое желание. Только не жди, что я окажусь мудрее всех тех историй, которые ты обо мне слышал. Я совершал ошибки, иногда очень тяжёлые. И не всегда находил в себе смелость признать их вовремя.
— Тогда рассказывай мне не только о своих победах, но и об ошибках.
Старый царь положил руку на плечо внука.
— Договорились.
В другой части дворца Аристей встретился с Еленой. Она узнала о его прибытии от Северия и сама пришла к нему.
Некоторое время они стояли друг напротив друга, словно каждый пытался вспомнить, каким был другой при их последней встрече.
— Ты всё-таки вернулся, — сказала Елена.
— А ты всё-таки нашла дорогу к Трое.
— Я искала не город. Я искала ответ на вопрос, почему человек, спасший меня, столько лет скрывался от всех.
Аристей отвёл взгляд.
— Я не хотел, чтобы моё прошлое стало причиной новых бед.
— Но оно всё равно стало причиной бед. Не только для тебя.
Он тяжело вздохнул.
— Ты права.
Елена присела на скамью.
— Знаешь, что я поняла за эти годы? Иногда человек, который спасает другого, думает, что после этого его обязанность закончена. Но тот, кого он спас, продолжает жить с памятью о нём. И однажды ему хочется не благодарить, а просто увидеть его снова.
Аристей сел напротив.
— Я не заслужил такой благодарности.
— Это не тебе решать.
Они помолчали. Затем Елена улыбнулась.
— Северий говорил, что ты всё ещё хромаешь.
— А он всё ещё слишком много говорит.
— Значит, в Трое многое осталось прежним.
Тем временем в покоях Леонтия царила напряжённая тишина. Ему сообщили, что Иарас прибыл в город и уже встретился с сыновьями. Леонтий выслушал донесение, затем приказал посланнику выйти.
Он долго стоял у стола, рассматривая серебряную застёжку. Теперь уже не было смысла делать вид, будто возвращение прежнего царя можно остановить обычными средствами. Но Леонтий не хотел и просто сдаться.
В дверь постучали.
Вошёл человек, которого он давно знал, — бывший участник морского союза, некогда служивший при дворе Иараса.
— Ты хотел меня видеть?
— Да. Скажи мне честно: если царь вернулся, что произойдёт с теми, кто помог ему исчезнуть?
— Это зависит от того, что он решит.
— А если он потребует суда?
Собеседник внимательно посмотрел на него.
— Тогда придётся отвечать за свои поступки.
Леонтий усмехнулся.
— Ты говоришь так, будто сам никогда не участвовал в том, что произошло.
— Я участвовал. Но я не пытался убедить себя, что действовал ради спасения города.
Леонтий резко отвернулся.
— Ты думаешь, я хотел смерти Иараса?
— Я думаю, что ты слишком долго убеждал себя, будто его отсутствие было полезнее, чем его возвращение.
Леонтий не ответил. Он знал, что в этих словах была правда, но не собирался признавать её вслух.
— Я хочу встретиться с ним, — произнёс он наконец.
— Тогда тебе придётся прийти не как представителю морского союза, а как человеку, который однажды сделал выбор и теперь должен объяснить его.
Когда собеседник ушёл, Леонтий остался один. Впервые за долгое время он почувствовал не страх перед потерей влияния, а нечто более тяжёлое — необходимость встретиться с человеком, чьё доверие он когда-то предал.
Поздно вечером Иарас попросил Приама и Лаомедонта прийти к нему. На столе перед ним лежала деревянная шкатулка, которую он привёз из горного селения.
— Я хранил эти вещи много лет, — сказал он, открывая крышку.
Сыновья подошли ближе.
Приам первым узнал серебряный перстень.
— Это мой?
— Да. Ты потерял его во дворце, когда был совсем маленьким. Я нашёл его и обещал вернуть, но так и не выполнил обещания.
Лаомедонт взял браслет.
— Я помню его. Мать подарила мне его перед твоим отъездом в северные земли.
Иарас достал вышитый кусочек ткани.
— А это осталось от одежды вашей матери. Она вышила на нём знак нашего дома, когда ждала второго сына. Я сохранил его, потому что не хотел забывать, как она радовалась вашему появлению.
Приам осторожно коснулся ткани.
— Ты мог бы прислать нам эти вещи.
— Мог. Но тогда я должен был бы объяснить, почему не возвращаюсь. А я всё ещё боялся, что моё появление подвергнет вас опасности.
Лаомедонт положил браслет обратно.
— Отец, мы уже не дети. Ты не можешь больше защищать нас, скрывая от нас правду.
— Теперь я это понимаю.
— И не можешь решать за нас, какую боль мы способны выдержать.
Иарас посмотрел на старшего сына.
— Именно это мне и предстоит усвоить.
Приам сел рядом.
— Мы не требуем, чтобы ты сразу объяснил всё. Но хотим знать, что произошло в ту ночь, когда ты покинул Трою. Не только то, что ты рассказывал Менестею и Аристеею, а всю правду, насколько ты её помнишь.
Старый царь медленно закрыл шкатулку.
— Я расскажу. Но не сегодня. Есть люди, чьи поступки должны быть названы своими именами, и есть те, кого я не хочу обвинять без доказательств. Мне нужно восстановить последовательность событий, прежде чем говорить.
Лаомедонт кивнул.
— Мы подождём.
Иарас посмотрел на обоих сыновей и впервые за много лет почувствовал, что ему не нужно торопиться с оправданиями. Они не обещали забыть прошлое, не объявили его невиновным и не требовали немедленного суда. Они просто позволили ему остаться рядом.
За окном над Троей поднималась луна. Город постепенно затихал после долгого дня, не подозревая, что возвращение прежнего царя стало началом нового испытания. На этот раз речь шла уже не только о престоле и старых договорах. Впервые за многие годы трое мужчин получили возможность поговорить друг с другом как отец и сыновья, и от того, сумеют ли они сохранить это доверие, зависело гораздо больше, чем судьба одного царского дома.
Глава сорок девятая. Правда, которую нельзя забыть
На следующее утро Иарас проснулся ещё до рассвета. Он долго лежал, прислушиваясь к непривычной тишине дворцовых покоев. За окном начинал просыпаться город: где-то во дворе звякнула посуда, послышались голоса слуг, а затем раздался знакомый шум открываемых ворот. Всё это было ему близко и одновременно казалось чужим. Он знал каждый поворот дворцовых коридоров, помнил запах камня после ночной прохлады, расположение окон и даже скрип старой двери возле библиотеки, но теперь ни одно из этих воспоминаний не могло вернуть ему прежнюю жизнь.
Он поднялся, накинул плащ и вышел во внутренний двор.
У кипариса уже сидел Приам. Перед ним стояла небольшая чаша с водой, а рядом лежал свиток, который он, по-видимому, собирался читать.
— Ты рано встаёшь, — заметил Иарас.
— Привычка. Когда отвечаешь за город, трудно позволить себе долгий сон.
Отец сел рядом.
— Я помню, как ты в детстве сердился, если я будил тебя до восхода солнца.
— Потому что ты заставлял меня заниматься с наставником, когда остальные дети ещё спали.
— А теперь сам просыпаешься раньше всех.
Приам улыбнулся.
— Видимо, некоторые уроки всё-таки оказались полезными.
Некоторое время они сидели молча. Затем Иарас спросил:
— Ты счастлив, Приам?
Младший сын удивлённо повернулся к нему.
— Не ожидал такого вопроса.
— Я слишком долго думал о том, как уберечь вас от несчастья. Но почти никогда не спрашивал себя, счастливы ли вы.
Приам посмотрел на воду в чаше.
— Бывают дни, когда я счастлив. Когда вижу, что город живёт, когда Гекуба смеётся, когда Гектор возвращается домой после тяжёлого дня, когда Парис забывает о своих тревогах и просто радуется жизни. Но есть и дни, когда я думаю о тех, кого потерял, и о решениях, которые уже нельзя изменить.
— Ты сожалеешь о том, что стал царём?
— Нет. Я сожалею о том, что иногда принимал решения, не понимая, какую цену за них заплатят другие.
Иарас внимательно посмотрел на сына.
— Значит, ты всё-таки стал правителем.
— А разве ты хотел другого?
— Я хотел, чтобы ты оставался человеком. Правитель, который перестаёт чувствовать чужую боль, рано или поздно начинает считать её необходимой платой за собственную власть.
Приам кивнул. Ему хотелось задать отцу ещё много вопросов, но он решил не торопить разговор. Впереди у них было достаточно времени, если только прошлое не окажется опаснее, чем они предполагали.
После завтрака Иарас попросил собрать в небольшом зале Северия, Аристея, Менестея, Лаомедонта и Приама. Он хотел рассказать им о событиях той ночи, когда покинул Трою.
Гектор тоже пришёл, но остался у двери. Парис сидел рядом с ним. Старый царь посмотрел на внука и жестом пригласил его присоединиться к остальным.
— Ты имеешь право знать эту историю, Александр. Она касается не только твоего деда и отца, но и того мира, в котором тебе пришлось расти.
Иарас начал не с самого исчезновения, а с событий, предшествовавших ему.
— В последние годы моего правления морской союз постепенно приобретал влияние. Сначала его представители помогали нам поддерживать торговлю, охранять гавани, обеспечивать безопасность кораблей. Я считал, что это полезно для Трои. Наш город всегда зависел от моря, и сильный союз мог стать надёжной опорой.
— Но со временем они захотели большего, — заметил Северий.
— Да. Они начали требовать права вмешиваться в назначение начальников гаваней, контролировать часть поставок и влиять на решения совета. Я не видел в этом непосредственной угрозы, пока не понял, что некоторые мои советники уже согласовывают с ними решения, не спрашивая моего мнения.
Агенор в это время находился в другой части дворца. Иарас не стал приглашать его без предварительного разговора, поскольку ещё не знал, насколько глубоко тот был вовлечён в события.
— Кто первым предупредил тебя о заговоре? — спросил Лаомедонт.
— Феодор. Он сообщил, что люди Леонтия пытаются договориться с несколькими представителями совета. Но доказательств у него не было. Я решил проверить сведения и поручил Аристеею наблюдать за теми, кто имел доступ к дворцу.
Аристей кивнул.
— Мы обнаружили несколько подозрительных встреч, но не знали, кто именно руководит ими. Леонтий тогда ещё не занимал того положения, которое получил позднее.
— А что произошло в ночь исчезновения? — спросил Приам.
Иарас глубоко вздохнул.
— В ту ночь я получил письмо. В нём говорилось, что Лаомедонт погиб во время поездки за пределы города, а на Приама готовится покушение. Я не поверил всему написанному, но не мог проигнорировать угрозу. Через некоторое время ко мне пришёл человек, которому я доверял. Он сообщил, что у северной гавани ждёт лодка, а в городе уже находятся люди, готовые воспользоваться беспорядком.
Лаомедонт нахмурился.
— Кто сообщил тебе о моей гибели?
— Посланник, имя которого я тогда не знал. Позже я узнал, что он пользовался чужими документами. А вот кто дал ему это поручение, мне до сих пор неизвестно.
Менестей поднял голову.
— Ты тогда уже знал, что должен покинуть город?
— Я решил, что временное исчезновение позволит мне выяснить, кто стоит за угрозами, не подвергая сыновей опасности. Я надеялся, что вернусь через несколько недель. Но всё пошло иначе.
Иарас попросил Менестея продолжить рассказ.
Старый воин некоторое время молчал, а затем заговорил:
— В ту ночь я получил приказ подготовить переправу. Мне сказали, что царь должен покинуть город до рассвета. Я не знал всех подробностей, но понимал, что это не обычная поездка. Когда мы прибыли к гавани, лодка уже ждала. Там находился человек, которого я раньше не видел. Он передал мне небольшой свиток и велел доставить его в безопасное место.
— Что было в свитке? — спросил Северий.
— Указание, что после переправы мы должны уничтожить все записи о маршруте. А ещё там было сказано, что возвращение царя должно состояться только после того, как угроза его сыновьям исчезнет.
— Кто подписал распоряжение? — спросил Лаомедонт.
Менестей достал из сумки небольшой пергамент.
— Подписи не было. Только знак двух львов и морского корабля.
Северий внимательно изучил его.
— Это знак морского союза, но он мог быть скопирован кем угодно.
— Именно, — согласился Менестей. — Поэтому я никогда не считал его доказательством вины Леонтия.
Леонтий, таким образом, оставался в числе подозреваемых, но его причастность к самому исчезновению Иараса ещё требовала подтверждения.
— А что произошло после переправы? — спросил Приам.
— Мы доставили царя на небольшой остров, где его должны были встретить люди, которым я доверял. Но через несколько дней пришло сообщение, что Лаомедонт жив, а покушение на Приама не состоялось. Тогда царь потребовал вернуться.
Иарас продолжил:
— Я хотел немедленно отправиться в Трою. Но Менестей получил ещё одно сообщение. В нём говорилось, что возвращение может привести к новой попытке убийства, а люди, которые организовали угрозы, уже знают, что я жив.
— Кто прислал это сообщение? — спросил Приам.
Менестей опустил глаза.
— Я не знаю. Оно было передано через человека, который вскоре исчез.
— И ты поверил ему? — спросил Лаомедонт.
— Я поверил угрозе. Но теперь понимаю, что должен был проверить её, прежде чем убеждать царя оставаться вдали от дома.
Иарас посмотрел на Менестея.
— Не бери на себя всю вину. Я сам принял решение остаться. Я боялся, что возвращение приведёт к вашей гибели, и позволил страху стать моим советником.
Когда рассказ закончился, в комнате надолго воцарилась тишина.
Парис первым нарушил её:
— Но если ты знал, что угроза могла быть ложной, почему не отправил хотя бы письмо сыновьям?
Иарас посмотрел на внука.
— Потому что боялся, что письмо перехватят. А потом мне сообщили, что в городе распространяются слухи о моей смерти. Я подумал, что если останусь неизвестным, вам будет легче жить.
— Тебе казалось, что нам будет легче без правды?
— Да. И теперь я понимаю, насколько ошибался.
Приам подошёл к окну.
— Ты мог довериться нам. Мы бы нашли способ защитить тебя.
— Возможно. Но тогда я не верил даже тем людям, которых знал всю жизнь.
Лаомедонт внимательно посмотрел на отца.
— Ты сказал, что получил сообщение о моей гибели. Но я был жив. Кто мог знать, где я находился?
— Вот этого я и не понимаю. Твой маршрут был известен только нескольким людям.
Северий поднял голову.
— В том числе Агенору.
— Да, — подтвердил Иарас. — Но я не могу утверждать, что он участвовал в заговоре. Он мог передать сведения, не понимая, как ими воспользуются.
Приам посмотрел на Северия.
— Значит, нам придётся снова поговорить с Агенором.
— И с Эвандром, — добавил Лаомедонт. — Он утверждал, что получил приказ вернуть отца. Если это правда, у него должны были остаться какие-то подтверждения.
Иарас задумался.
— Эвандр... Я помню его. Он был способным начальником гавани, но слишком часто действовал по чужим указаниям. Я хотел перевести его на другую службу, однако не успел.
Северий записал это имя на небольшом пергаменте.
— Мы проверим все свидетельства. Но сначала нужно выяснить, кто отправил второе сообщение Менестею и почему оно оказалось убедительнее первого.
В это время в покоях Агенора Эрифила готовила поздний обед. Муж сидел за столом, задумчиво перебирая несколько старых документов. После возвращения Иараса он понимал, что рано или поздно его попросят объяснить собственную роль в событиях прошлого.
— Ты опять думаешь о дворце? — спросила Эрифила.
— Да.
— Тебя вызвали?
— Пока нет.
Она поставила перед ним чашу.
— Тогда почему ты мучаешь себя раньше времени?
Агенор посмотрел на жену.
— Потому что знаю, что многое из того, что я делал, теперь будет выглядеть иначе.
— А ты сам считаешь, что поступал правильно?
Он не ответил сразу.
— Я хотел защитить Дория. Но ради этого слишком часто решал за других, что им следует знать, а чего не следует.
Эрифила села напротив.
— Ты не можешь вернуть прошлое. Но можешь перестать прятаться от настоящего.
В этот момент вошёл Дорий.
— Отец вернулся, — сказал он.
Агенор поднял голову.
— Да. Я уже слышал.
— Ты должен рассказать ему всё, что знаешь.
— Я готов.
Дорий сел рядом с ним.
— Я тоже хочу присутствовать при разговоре. Не потому, что собираюсь тебя обвинять, а потому, что больше не хочу узнавать свою жизнь по частям.
Агенор посмотрел на него с грустью.
— Ты прав. Я не стану возражать.
Вечером Иарас остался один. Он сидел возле окна, держа в руках старый перстень Приама. Воспоминания о той ночи возвращались к нему с неприятной ясностью: холодный ветер у гавани, торопливые шаги, чужие голоса, тревога за сыновей и уверенность, что он действует правильно.
Теперь он понимал, что не только заговорщики лишили его возможности вернуться. Он сам позволил страху убедить себя, будто молчание является единственным способом защитить семью.
В дверь тихо постучали. Вошёл Лаомедонт.
— Не спишь?
— Уже нет.
Старший сын сел напротив.
— Я много думал о твоём рассказе. Есть одна вещь, которую я никак не могу понять. Если ты действительно хотел вернуться через несколько недель, почему потом согласился остаться вдали на годы?
Иарас долго смотрел на него.
— Потому что мне сообщили, что ты снова находишься под угрозой. Затем сообщили, что Приам вступил в конфликт с частью совета. Потом появились сведения, что люди, которые пытались меня вернуть, погибли. Каждый раз мне казалось, что ещё немного терпения — и всё закончится. Я ждал, пока опасность исчезнет, но каждый год приносил новую причину для ожидания.
— А кто сообщал тебе эти сведения?
— Разные люди. Некоторые называли имена, другие оставляли письма без подписи. Я не всегда мог проверить их слова.
Лаомедонт покачал головой.
— Значит, кто-то много лет управлял твоими решениями, даже не находясь рядом.
— Похоже на то.
— И ты ни разу не попытался сам приехать?
Иарас опустил глаза.
— Пытался. Но каждый раз останавливался, представляя, что могу погубить вас своим возвращением.
Лаомедонт поднялся и подошёл к отцу.
— Я не знаю, кто был виновен в том, что произошло. Но теперь прошу тебя об одном: больше не уходи от нас из страха, что так будет лучше.
Иарас поднял голову.
— Не уйду.
Сын положил руку ему на плечо.
— Тогда завтра мы начнём разбираться вместе.
Старый царь кивнул. Впервые за много лет он почувствовал, что прошлое больше не принадлежит ему одному. Теперь его сыновья имели право знать правду, задавать вопросы и самостоятельно решать, что делать с тем, что откроется перед ними. А где-то за пределами дворца Леонтий уже готовился к встрече, понимая, что возвращение Иараса может разрушить не только его влияние, но и тщательно выстроенную систему молчания, благодаря которой многие годы оставались скрытыми настоящие виновники старой трагедии.
Глава пятидесятая. Человек перед судом совести
Утро в Трое выдалось пасмурным. Над городом медленно ползли тяжёлые облака, и море, обычно приветливое в это время года, казалось непривычно тёмным. На пристанях рыбаки задерживались у лодок, переговаривались вполголоса и то и дело поглядывали в сторону дворцового холма. Возвращение Иараса уже перестало быть тайной. Весть о том, что прежний царь жив и вновь находится в родном городе, разошлась по улицам быстрее, чем могли предположить даже самые опытные гонцы.
Люди не знали, как относиться к этой новости. Одни вспоминали прежние годы и говорили, что Троя наконец получила возможность завершить старую историю. Другие опасались, что появление Иараса вновь вызовет борьбу за власть, хотя сам он не проявлял ни малейшего желания вмешиваться в управление городом. Но больше всего жителей занимал простой вопрос: почему человек, которого считали умершим, столько лет не возвращался к своим сыновьям?
Утром Приам попросил Илариона подготовить старые документы, связанные с исчезновением отца. Архивариус пришёл во дворец вместе с Мириной. Они принесли несколько свитков, две деревянные дощечки с записями и небольшую глиняную табличку, найденную в архиве северной гавани.
— Мы изучили то, что сохранилось, — доложил Иларион. — Но есть одна странность. В документах за тот год отсутствуют записи о нескольких служащих, которые должны были находиться при царском дворе. Их имена не вычеркнуты и не перечёркнуты. Просто соответствующие строки исчезли вместе с частью текста.
— Кто-то намеренно удалил их? — спросил Гектор.
— Возможно. Но я не могу утверждать, что это было сделано в одну ночь. Некоторые повреждения появились значительно позднее.
Мирина положила на стол небольшую табличку.
— Здесь сохранилось имя одного из служителей северной гавани. Его звали Филокл. Мы уже встречались с человеком по этому имени, но теперь выяснилось, что в старых списках было два служителя с одинаковыми именами.
Парис удивлённо посмотрел на неё.
— Значит, мы могли ошибиться?
— Мы могли принять одного человека за другого, — ответил Иларион. — В те времена подобные совпадения случались чаще, чем принято думать. Но самое интересное в другом: один Филокл был уволен за несколько месяцев до исчезновения царя, а второй продолжал служить при переправе ещё долго после этого.
Приам нахмурился.
— И мы не знаем, кто из них был связан с теми событиями?
— Пока нет.
— Тогда не будем торопиться с обвинениями. Продолжайте проверку.
Иларион собрал документы, но задержался у стола.
— Есть ещё одно обстоятельство, государь. В старых списках встречается имя Леонтия. Оно появляется не только в документах морского союза, но и в ведомостях дворцовых поставок. Это означает, что в своё время он имел доступ к помещениям, куда посторонних не допускали.
— Я знал об этом, — сказал Иарас, вошедший в зал. — Леонтий не был чужим человеком. Именно поэтому его действия так долго оставались для меня непонятными.
В это время у южных ворот появился небольшой отряд всадников. Впереди ехал Леонтий.
Он не взял с собой многочисленную охрану и не стал надевать знаки морского союза. На нём был простой тёмный плащ, а за поясом висел короткий меч. С ним прибыли лишь два человека, которые остановились возле ворот, пока сам Леонтий спешился и подошёл к стражникам.
— Я хочу увидеть Иараса, — сказал он.
Начальник караула внимательно посмотрел на него.
— Ты понимаешь, что тебя могут не принять?
— Понимаю.
— И что здесь тебя могут задержать?
— Если сочтут необходимым, я не стану сопротивляться.
Стражник отправил гонца во дворец. Леонтий остался ждать у ворот, не пытаясь воспользоваться прежними связями или требовать немедленного пропуска.
Когда гонец вернулся, он сообщил, что Иарас согласился принять посетителя, но без оружия и без сопровождения.
Леонтий снял меч и передал его начальнику караула.
— Я пришёл не воевать.
— Это ещё предстоит выяснить, — сухо ответил стражник.
Иарас принял Леонтия в небольшом зале, где на стенах не было ни царских изображений, ни знаков прежней власти. Присутствовали Приам, Лаомедонт, Северий и Аристей. Гектор стоял у окна. Парис решил остаться в соседнем помещении, но дверь между залами была открыта.
Когда Леонтий вошёл, он остановился в нескольких шагах от Иараса.
— Царь, — произнёс он.
— Не называй меня так, пока не объяснишь, зачем пришёл.
Леонтий опустил голову.
— Я пришёл поговорить с человеком, которого когда-то считал другом.
— Тогда говори.
Несколько мгновений Леонтий молчал, словно собираясь с мыслями.
— Я знал, что ты жив. Не с самого начала, но достаточно давно, чтобы однажды попытаться найти тебя. Я не сделал этого, потому что боялся последствий.
— Последствий для кого? — спросил Лаомедонт.
— Для себя. Для тех, кто был рядом со мной. Для морского союза, который я пытался удержать от распада.
— Ты прикрываешься союзом, — резко произнёс Приам. — Но ведь не союз принимал решения вместо тебя.
— Нет. Решения принимал я.
Иарас внимательно посмотрел на него.
— Ты знал о заговоре?
— Я знал, что некоторые люди хотят ограничить твою власть. Они считали, что Троя слишком зависима от царской семьи, а её будущее должно определяться советом, торговцами и теми, кто контролирует море. Я разделял часть их взглядов. Мне казалось, что город должен стать сильнее и независимее от воли одного человека.
— Но ты не имел права решать, кому жить, а кому исчезнуть, — сказал Северий.
— Я этого и не хотел.
— Однако ты позволил другим действовать, — заметил Аристей.
Леонтий повернулся к нему.
— Да. И это моя вина.
В комнате стало тихо.
— Ты знал, что меня собираются увезти? — спросил Иарас.
— Я знал о подготовке переправы. Но мне сказали, что это будет временная мера, согласованная с тобой.
— Ты видел моё согласие?
— Нет.
— Слышал от меня, что я хочу покинуть город?
— Нет.
— Тогда почему поверил?
Леонтий не ответил сразу.
— Потому что хотел верить. Мне было удобно считать, что всё происходит без моего участия. Я убеждал себя, что если не отдаю прямого приказа, то не несу ответственности за последствия.
Иарас опустил голову. Он помнил молодого Леонтия, который когда-то сопровождал его в поездках, помогал организовывать защиту гавани и спорил с советниками о будущем торговли. Тот человек был честолюбив, но не казался способным на предательство. Теперь перед ним стоял старик, в котором ещё угадывались прежние черты, однако годы сделали своё дело.
— Ты мог прийти ко мне, — сказал Иарас. — Мог спорить, возражать, требовать перемен. Но ты предпочёл действовать за моей спиной.
— Я боялся, что ты не согласишься.
— Значит, ты решил, что собственное желание важнее права другого человека выбирать свою судьбу.
Леонтий поднял глаза.
— Да.
Приам подошёл к столу и положил перед Леонтием несколько документов.
— Здесь свидетельства о нарушении старого договора, о попытках захвата гавани и о подкупе служителей. Мы располагаем показаниями людей, которые участвовали в высадке. Но пока не все обстоятельства установлены. Я хочу услышать от тебя правду, а не признание ради снисхождения.
Леонтий посмотрел на документы.
— Я готов отвечать за то, что сделал.
— Тогда ответь на один вопрос. Ты приказал захватить Трою?
— Я приказал подготовить высадку и заставить дворец принять условия морского союза. Я хотел, чтобы город оказался перед выбором: либо согласиться на новый договор, либо столкнуться с угрозой вооружённого конфликта.
— Ты понимал, что это приведёт к гибели людей?
— Понимал.
Гектор отвернулся от окна.
— И всё же отдал приказ?
— Да.
— Тогда не говори, что хотел лишь перемен. Ты поставил собственные амбиции выше жизни тех, кого собирался заставить подчиниться.
Леонтий принял эти слова молча.
Иарас поднялся.
— Я не буду сегодня выносить тебе приговор. Для этого существует совет и установленный порядок. Но есть ещё одна вещь, которую я хочу знать. Ты когда-нибудь пытался убить меня?
Леонтий побледнел.
— Нет. Я не отдавал такого приказа.
— Но ты знал, что меня могут не вернуть живым?
— Я допускал такую возможность.
— И ничего не сделал?
— Ничего.
Иарас отвернулся к окну. Он не ожидал услышать оправдание, но всё же надеялся, что в прошлом сохранилось хотя бы одно решение, которое могло бы изменить его отношение к этому человеку.
— Ты не убил меня собственными руками, Леонтий, — произнёс он. — Но ты позволил другим распоряжаться моей жизнью. Иногда этого достаточно, чтобы стать виновным.
Леонтий опустил голову.
— Я знаю.
— Нет, пока не знаешь. Ты узнаешь это тогда, когда встретишься с теми людьми, чьи семьи пострадали из-за твоих решений. И тогда тебе придётся услышать не мои обвинения, а их слова.
После ухода Леонтия в зале долго никто не говорил.
Первым заговорил Лаомедонт:
— Он признал многое, но не всё. Я не верю, что мы знаем всю историю.
— Я тоже, — ответил Иарас. — Но сегодня он впервые перестал прятаться за чужими решениями.
Приам задумчиво посмотрел на отца.
— Ты намерен простить его?
— Прощение и суд — разные вещи. Я могу не желать ему смерти, но это не означает, что он должен остаться безнаказанным.
Северий одобрительно кивнул.
— Именно так и следует поступить. Иначе люди решат, что возвращение старого царя означает возвращение старых порядков.
— Я не хочу возвращать старые порядки, — сказал Иарас. — Я слишком хорошо знаю, к чему они привели.
Парис, до этого молча стоявший у двери, наконец вошёл в зал.
— Дедушка, а если Леонтий действительно раскаивается, что тогда?
Иарас посмотрел на внука.
— Тогда ему придётся доказать это поступками. Раскаяние не стирает того, что произошло, но может изменить то, что человек сделает дальше.
— А если он снова обманет нас?
— Значит, мы должны быть достаточно внимательными, чтобы не позволить ему повторить прежнее.
Гектор положил руку Парису на плечо.
— Ты слышишь? Доверять можно, но нельзя отказываться от разума.
Парис улыбнулся.
— Я уже понял, брат.
Вечером Гекуба сидела в саду с Кассандрой. В последнее время дочь редко рассказывала о своих видениях, но мать замечала, что она стала тревожнее.
— Ты опять что-то предчувствуешь? — спросила Гекуба.
Кассандра посмотрела на закатное небо.
— Я не знаю, видение это или просто страх. Иногда мне кажется, что возвращение Иараса принесло нам облегчение, но вместе с ним открыло дверь, которую слишком долго держали закрытой.
— Ты боишься нового предательства?
— Я боюсь, что люди снова начнут искать виновных прежде, чем научатся слушать друг друга.
Гекуба взяла дочь за руку.
— Тогда помоги им не забыть, что за каждым именем стоит человеческая жизнь.
Кассандра посмотрела на мать и впервые за долгое время улыбнулась.
— Я постараюсь.
А в другой части города Леонтий сидел в пустом доме, который когда-то принадлежал его семье. Перед ним лежали старые письма и несколько печатей морского союза. Он мог бы уничтожить их, как делал прежде с документами, способными навредить ему, но теперь не решался даже прикоснуться к ним. Среди бумаг находилось письмо, полученное много лет назад в ночь исчезновения Иараса. На нём не было имени отправителя, лишь короткая фраза: «Если царь покинет Трою, город избежит кровопролития». Леонтий перечитал её несколько раз и вдруг понял, что всё это время помнил только ту часть послания, которая оправдывала его собственные действия. Внизу, почти незаметно, была приписана ещё одна строка, которую он прежде предпочитал не замечать: «Но если он захочет вернуться, не препятствуйте ему». Теперь эта строка казалась ему страшнее любого обвинения, потому что именно её он нарушил сознательно, и потому что человек, написавший письмо, возможно, до сих пор находился среди тех, кому доверяла Троя.
Глава пятьдесят первая. Письмо без подписи
Леонтий почти не спал этой ночью. Он несколько раз зажигал светильник, перечитывал старое письмо, затем снова убирал его в деревянную шкатулку, словно надеялся, что с наступлением утра написанные на пергаменте слова потеряют свою силу. Но письмо не исчезало, а вместе с ним возвращались воспоминания, которые он долгие годы старался не тревожить.
Он хорошо помнил ту ночь. Тогда ему казалось, что судьба Трои решается не в царском дворце, а в узком кругу людей, которые обладали влиянием, связями и возможностью действовать независимо от воли правителя. Леонтий считал себя одним из них. Он был убеждён, что способен удержать ситуацию под контролем, даже если для этого придётся прибегнуть к сомнительным средствам.
Письмо доставил неизвестный служитель. Он не назвал отправителя, не попросил ответа и исчез прежде, чем Леонтий успел задать вопросы. В ту ночь послание показалось ему предупреждением, но теперь он видел в нём нечто иное: человек, написавший его, знал о предстоящем исчезновении Иараса и, возможно, рассчитывал, что Леонтий станет исполнителем чужой воли.
Однако оставалась строка, которую невозможно было истолковать двояко: не препятствовать возвращению царя.
Леонтий подошёл к окну. Над крышами начинал светлеть восточный край неба. Он понял, что больше не сможет скрывать существование письма, даже если это окончательно разрушит его положение.
В тот же час Иларион уже находился в архиве. Мирина пришла немного позже и застала его за изучением старого списка дворцовых посланников.
— Ты опять не спал? — спросила она.
— В моём возрасте сон иногда уступает место любопытству.
— Или тревоге?
Иларион улыбнулся.
— Одно другому не мешает.
Он показал ей несколько строк, написанных мелким почерком.
— Посмотри внимательно. Это перечень людей, которые доставляли письма в дворец в последний год правления Иараса. Вот здесь указаны два посланника, работавшие при северной гавани. А вот здесь — человек, имя которого зачёркнуто.
— Можно разобрать?
— Не сразу. Но я уже вижу первые буквы. Кажется, его звали Фалек.
Мирина наклонилась над табличкой.
— Я встречала это имя в другом списке. Он был помощником при царской переправе.
— Именно. И самое странное, что после исчезновения царя его имя больше нигде не встречается.
— Он погиб?
— Не знаю. В документах нет ни записи о смерти, ни распоряжения об увольнении. Человек словно перестал существовать для дворцовой канцелярии.
Мирина задумалась.
— А если он и был тем самым посланником, который принёс Леонтию письмо?
Иларион посмотрел на неё с одобрением.
— Возможно. Но мы не должны превращать предположение в доказательство. Нам нужно найти человека, который знал Фалека лично.
Он свернул список и осторожно убрал его в кожаный футляр.
— Начнём с северной гавани. Там ещё живут люди, помнящие старую службу.
Во дворце Приам встретился с Агенором. Тот пришёл вместе с Дорием, который настоял на своём присутствии.
— Я готов ответить на все вопросы, — сказал Агенор. — Но прошу позволить мне рассказать всё последовательно.
Приам предложил ему сесть.
— Начинай с того времени, когда ты впервые узнал о намерении морского союза ограничить власть Иараса.
Агенор некоторое время собирался с мыслями.
— Я знал, что некоторые представители союза недовольны царём. Но тогда это не казалось необычным. Между правителем и торговыми советами всегда возникали разногласия. Я считал, что всё ограничится переговорами.
— А когда ты понял, что дело серьёзнее?
— Когда получил просьбу передать сведения о передвижениях Лаомедонта.
Лаомедонт, сидевший рядом с Приамом, внимательно посмотрел на него.
— Кто просил?
— Человек, которого я знал как представителя северной гавани. Он сказал, что речь идёт о безопасности наследников царского дома. Я передал ему сведения, потому что считал, что они помогут предотвратить покушение.
— Ты знал, что сведения могут быть использованы против меня? — спросил Лаомедонт.
— Нет. Но я должен был догадаться, что подобная информация не может передаваться без последствий.
Дорий нахмурился.
— Ты снова говоришь так, будто обстоятельства сами всё решили за тебя.
Агенор повернулся к приёмному сыну.
— Я не оправдываюсь. Я признаю, что поступил безрассудно. Мне казалось, что я защищаю царскую семью, но я не проверил, кому именно служит человек, попросивший меня о помощи.
— И что было дальше? — спросил Приам.
— Через несколько дней я получил известие, что Лаомедонт погиб. Я не поверил, но мне показали свидетельство, которое выглядело убедительно. Затем сообщили, что Приаму угрожает опасность. Я передал эту информацию человеку, который обещал предупредить Иараса.
— Ты лично говорил с отцом? — спросил Лаомедонт.
— Нет. Я передал сообщение через посредника.
— И никогда не узнал, дошло ли оно?
— Никогда.
Приам откинулся на спинку кресла.
— Ты понимаешь, что твои действия могли стать частью механизма, который лишил нашего отца дома?
— Понимаю.
Дорий посмотрел на Агенора.
— А меня ты тоже спасал, передавая другим людям сведения о моей жизни?
Агенор опустил глаза.
— Тебя я пытался спасти от тех, кто мог использовать твоё происхождение. Но и тогда я совершал ошибку, решая за тебя, что тебе следует знать.
— Значит, ты всю жизнь боялся чужих решений, но сам постоянно принимал их за других.
Агенор не стал спорить.
После разговора Приам попросил Северия проверить сведения о неизвестном представителе северной гавани. Агенор обещал передать все сохранившиеся записи, а Дорий решил, что теперь настало время заняться поисками Клеомены.
— Я хочу отправиться туда, откуда пришло последнее письмо, — сказал он Агенору, когда они вышли из дворца.
— Ты знаешь, где это место?
— Пока нет. Но письмо было доставлено человеком, который знал тебя и знал мою мать. Значит, начинать нужно с тех, кто сопровождал её после отъезда из Трои.
— Я помогу тебе.
— Поможешь, но не будешь решать за меня, куда идти и кому доверять.
Агенор остановился.
— Я обещаю.
Дорий посмотрел на него внимательнее.
— Я не хочу, чтобы ты всю оставшуюся жизнь пытался искупить свою вину передо мной. Я хочу узнать мать. А если она жива, то хочу услышать её собственную историю, а не ту, которую ты рассказываешь мне.
Агенор кивнул. В этих словах не было прощения, но было нечто более важное — возможность однажды говорить друг с другом без прежних недомолвок.
В полдень Иларион и Мирина пришли в северную гавань. Старый причал почти не изменился за прошедшие годы, хотя многие деревянные постройки давно заменили каменными. Рыбаки разгружали утренний улов, торговцы спорили из-за стоимости товара, а неподалёку несколько мальчишек пытались починить небольшую лодку.
Архивариус спросил о Фалеке у старого смотрителя, который уже много лет следил за порядком на пристани.
— Фалек? — переспросил тот. — Давно не слышал этого имени.
— Ты его знал?
— Конечно. Он служил при переправе. Человек был молчаливый, но исполнительный. После исчезновения прежнего царя его несколько раз видели здесь, а потом он уехал.
— Куда?
Смотритель пожал плечами.
— Говорили, что на восток. Но точно никто не знал.
— У него была семья?
— Жена и дочь. Жена умерла ещё до его отъезда, а девочка осталась здесь у родственников.
Мирина заинтересованно посмотрела на Илариона.
— Она ещё жива?
— Не знаю. Её звали Меланта. Если не ошибаюсь, она вышла замуж за гончара из нижнего города.
Иларион поблагодарил смотрителя. Когда они отошли от причала, Мирина сказала:
— Мы нашли не самого Фалека, но, возможно, найдём человека, который помнит его письма и разговоры.
— А возможно, получим лишь ещё одну историю, не имеющую отношения к делу. Но искать всё равно нужно.
Вечером Леонтий снова пришёл во дворец. На этот раз он принёс с собой небольшую шкатулку, которую держал обеими руками.
Иарас встретил его в присутствии Приама и Северия.
— Ты вернулся, — сказал прежний царь.
— Да. После нашей встречи я нашёл письмо, которое должен был показать тебе много лет назад.
Он открыл шкатулку и достал пожелтевший пергамент.
Иарас прочитал его сначала молча, затем перечитал последнюю строку.
— Кто передал тебе это?
— Я не знаю. Письмо принёс человек, которого я никогда прежде не видел. Он сказал, что оно предназначено только мне.
— И ты не попытался выяснить его имя?
— Пытался. Но он исчез в ту же ночь.
Северий взял пергамент и внимательно изучил печать.
— Здесь нет ни знака морского союза, ни царской печати. Только след от небольшого перстня.
— Я тоже заметил, — ответил Леонтий. — Но не смог определить, кому он принадлежал.
Иарас долго смотрел на письмо.
— Ты понимаешь, что эта строка меняет многое?
— Да.
— Она означает, что человек, который знал о моём исчезновении, не хотел, чтобы мне препятствовали вернуться.
— Именно.
— А ты препятствовал.
Леонтий опустил голову.
— Да.
Приам взял пергамент и положил рядом с другими документами.
— Теперь мы должны выяснить, кто его написал. Возможно, этот человек до сих пор жив.
— Я согласен помочь, — сказал Леонтий. — У меня сохранились некоторые старые записи морского союза. Там могут быть сведения о посланнике.
Иарас посмотрел на него.
— Ты готов передать их совету?
— Готов.
— Даже если среди них окажутся документы, которые докажут твою личную вину?
Леонтий выдержал его взгляд.
— Особенно если окажутся.
Поздно вечером Иарас вышел в сад. Там его ждал Парис. Молодой человек сидел на каменной скамье и рассматривал небольшой деревянный кораблик, который когда-то сделал для него один из дворцовых мастеров.
— Ты всё ещё хранишь эту игрушку? — спросил Иарас.
— Это не игрушка, дедушка. Это мой первый корабль.
— И куда ты собирался на нём отправиться?
— Тогда я хотел добраться до островов, о которых рассказывали моряки. Мне казалось, что за каждым из них скрывается новая страна.
Иарас сел рядом.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что иногда человеку достаточно найти дорогу домой.
Старый царь улыбнулся.
— Хорошие слова.
Парис помолчал, затем спросил:
— Ты когда-нибудь думал, что если бы не исчез, я вырос бы совсем другим человеком?
— Думал. Но не знаю, лучше ли это было бы.
— Я вырос в доме Приама и Гекубы. Они любили меня, и я никогда не сомневался в этом. Но теперь, когда я знаю правду, мне хочется понять, сколько людей пришлось обмануть ради моего спасения.
Иарас посмотрел на внука.
— Иногда люди совершают неправильные поступки, пытаясь уберечь тех, кого любят. Это не делает их поступки правильными, но помогает понять, почему они так поступили.
— Значит, мы должны простить их?
— Нет, Александр. Понимание не обязывает к прощению. Но без понимания ты рискуешь однажды повторить чужую ошибку, даже не заметив этого.
Парис задумался. Вдалеке послышались голоса стражников, сменявших караул. Над городом постепенно загорались первые звёзды.
В эту ночь в Трое никто ещё не знал, кто написал письмо Леонтию и зачем оставил в нём столь важное предупреждение. Но теперь старые документы, показания свидетелей и воспоминания людей, переживших исчезновение Иараса, начали складываться в единую картину. И хотя до окончательной истины было ещё далеко, одно уже становилось очевидным: прежний царь покинул город не только из-за страха за своих сыновей. Кто-то годами направлял события так, чтобы он оставался вдали от Трои, а те, кто мог изменить его судьбу, слишком долго предпочитали молчать.
Глава пятьдесят вторая. Дочь смотрителя
Утро началось с неожиданного визита. Едва Иларион успел открыть архив, как у дверей появилась пожилая женщина в тёмном платке. Она опиралась на трость, а в руках держала небольшой свёрток, перевязанный выцветшей синей лентой.
— Мне сказали, что здесь можно найти Илариона, хранителя царских записей, — произнесла она.
— Это я. Чем могу помочь?
Женщина внимательно посмотрела на него.
— Меня зовут Меланта. Когда-то мой отец служил при северной гавани. Вы вчера расспрашивали о нём.
Иларион сразу вспомнил разговор со смотрителем.
— Фалек был твоим отцом?
— Да. И я знаю, почему вы его ищете.
Мирина, находившаяся неподалёку, отложила пергамент.
— Ты знаешь, что произошло в ночь исчезновения царя?
— Не всё. Но отец рассказывал мне об одном письме, которое он должен был доставить во дворец. Он говорил, что это письмо могло изменить судьбу Трои, если бы попало в нужные руки.
— Почему же оно не попало? — спросил Иларион.
Меланта положила свёрток на стол.
— Потому что отец испугался. Он всю жизнь сожалел об этом.
Иларион осторожно развязал ленту. Внутри находился небольшой деревянный футляр, а в нём — несколько старых записок, сложенных вчетверо.
На первой было написано всего несколько слов:
«Тому, кто сохранит верность правде, когда остальные предпочтут молчание».
Иларион пригласил Меланту присесть и попросил рассказать всё, что она помнила.
— Отец не любил говорить о прошлом, — начала женщина. — После смерти матери он стал особенно замкнутым. Но иногда, когда мы оставались вдвоём, он рассказывал о царе Иарасе. Он уважал его и говорил, что тот был справедливым человеком, хотя и слишком доверял своим приближённым.
— Ты помнишь, что именно произошло с письмом?
— Отец говорил, что получил его от человека, который приехал в гавань незадолго до исчезновения царя. Посланник велел доставить письмо Леонтию, но отец заметил, что на нём стоит знак царской канцелярии. Он решил, что письмо следует сначала показать самому царю.
— И показал?
Меланта покачала головой.
— Нет. В ту ночь его остановил незнакомец. Тот сказал, что царю угрожает опасность и что письмо необходимо передать человеку, который сможет обеспечить его безопасность. Отец поверил ему.
— Кому он передал письмо?
— Леонтию.
Иларион переглянулся с Мириной.
— Значит, письмо, которое Леонтий принёс вчера, могло быть тем самым?
— Не знаю. Но отец говорил, что на нём была такая же приписка, как на записке, которую он сохранил.
Мирина внимательно осмотрела свёрток.
— А почему твой отец не рассказал об этом раньше?
Меланта опустила глаза.
— Потому что ему угрожали. Он получил предупреждение, что если станет говорить о письме, его дочь может пострадать. Я тогда была совсем молодой. Отец решил, что лучше промолчать. А спустя несколько лет уехал из Трои, надеясь, что прошлое его больше не настигнет.
Иларион осторожно собрал документы.
— Ты понимаешь, насколько важно твоё свидетельство?
— Понимаю. Поэтому и пришла. Отец умер с сознанием, что предал человека, которому служил. Я не хочу, чтобы его молчание осталось последним словом в этой истории.
Во дворце Иарас внимательно выслушал Илариона и Меланту. Когда женщина закончила рассказ, старый царь попросил показать ему записки.
Он долго рассматривал почерк, затем остановился на одной из них.
— Я знаю эти буквы.
Северий подошёл ближе.
— Ты узнаёшь почерк?
— Не совсем. Но помню, как мне однажды передали похожую записку. В ней говорилось, что среди дворцовых служителей есть человек, которому можно доверять больше, чем советникам.
— Кто был автором? — спросил Приам.
Иарас покачал головой.
— Имя не было указано. Но я помню, что в конце стоял знак — маленький круг с тремя точками.
Меланта неожиданно подняла голову.
— Отец тоже говорил об этом знаке.
Все повернулись к ней.
— Он говорил, что видел его на кольце незнакомца, который остановил его у гавани.
Северий внимательно посмотрел на записку.
— Это уже не случайное совпадение.
Иарас нахмурился.
— Возможно, человек, который передавал письма, был связан с теми, кто готовил моё исчезновение. Но я не понимаю, почему он одновременно предупреждал Леонтия и пытался сохранить возможность моего возвращения.
— Может быть, он не был на стороне ни одной из сторон, — предположил Парис.
— Или хотел, чтобы обе стороны считали его своим человеком, — добавил Гектор.
Иарас задумался.
— Тогда нам придётся искать не только виновника, но и того, кто пытался управлять событиями, оставаясь в тени.
После полудня Леонтий был приглашён во дворец повторно. Ему показали знак на старой записке.
Он долго всматривался в изображение, а затем заметно побледнел.
— Я видел его.
— Где? — спросил Приам.
— На кольце человека, который передал мне письмо в ночь исчезновения Иараса.
— Ты знаешь его имя?
Леонтий медленно покачал головой.
— Нет. Но помню его голос. Он говорил спокойно, почти дружелюбно. Сказал, что я совершаю необходимое дело и что история когда-нибудь оценит мои поступки.
— Ты поверил ему? — спросил Иарас.
— Да. Я хотел верить, что действую ради будущего Трои.
— А теперь?
Леонтий посмотрел на старого царя.
— Теперь понимаю, что человек, который обещает тебе оправдание заранее, обычно рассчитывает на то, что ты не станешь спрашивать о цене.
Приам взял записку.
— Ты можешь описать его внешность?
— Высокий, худощавый, с седыми волосами. На левой руке носил кольцо. Но лицо я помню плохо. Он не стремился запомниться.
Северий нахмурился.
— Сколько ему могло быть лет?
— Тогда, вероятно, около пятидесяти.
Иарас посмотрел на Северия.
— Ты встречал такого человека?
— Возможно. Но не хочу называть имя, пока не буду уверен.
— Почему?
— Потому что одно необоснованное обвинение может разрушить жизнь невиновного человека.
Иарас кивнул.
— Ты прав. Мы слишком долго жили среди подозрений. Теперь нам нужна правда, а не новый виновный.
Вечером Меланта возвращалась домой через нижний город. Парис предложил проводить её, но женщина отказалась.
— Я уже не боюсь ходить одна, молодой господин. Самое страшное я оставила позади.
— Всё же позволь хотя бы одному стражнику идти неподалёку.
Она улыбнулась.
— Ты похож на своего отца.
— На Лаомедонта?
— Нет. На Приама. Он тоже всегда старался, чтобы никто не чувствовал себя забытым.
Парис улыбнулся в ответ.
— Я вырос рядом с ним. Наверное, это многое объясняет.
Меланта остановилась возле небольшой лавки.
— Передай царю, что я готова рассказать всё, что знаю, если понадобится. И ещё... мой отец сохранил не все документы. Он говорил, что однажды передал часть записей человеку, который обещал вернуть их царю.
— Ты знаешь, кому?
— Нет. Но помню, что тот человек жил неподалёку от старого храма.
Парис задумался.
— В городе много старых храмов.
— Да. Но отец называл его храмом Трёх дорог. Я никогда не понимала, почему.
Парис поблагодарил её и вернулся во дворец.
Ночью Иарас долго разговаривал с Приамом и Лаомедонтом. Они обсуждали новые сведения, но ни один из них не хотел торопиться с выводами.
— Если письмо действительно было передано Леонтию человеком, который хотел сохранить возможность моего возвращения, значит, он не был обычным посланником, — сказал Иарас.
— Возможно, он пытался остановить заговор, — предположил Лаомедонт.
— Или направлял его, — ответил Приам.
Старый царь посмотрел на обоих сыновей.
— Как бы ни было, я больше не хочу, чтобы кто-либо из вас рисковал жизнью ради моих старых ошибок. Если мы найдём этого человека, он должен предстать перед советом, а не перед вооружённым отрядом.
— Согласен, — сказал Приам.
— И я, — добавил Лаомедонт.
В это время Иларион, оставшийся в архиве, разложил перед собой старые планы города. Он искал храм Трёх дорог и вскоре обнаружил его на карте, составленной ещё при прежних правителях. Храм находился за пределами центральных кварталов, неподалёку от старой дороги, ведущей к северным холмам.
Мирина подошла к нему.
— Ты нашёл?
— Да. Но посмотри на это.
Он указал на небольшой знак возле храма. Это был круг с тремя точками — тот самый символ, который они видели на записках.
Мирина почувствовала, как внутри у неё всё похолодело.
— Значит, человек, которого мы ищем, мог оставлять свои следы именно там?
— Возможно. А возможно, храм был лишь местом встреч.
Иларион свернул карту.
— Завтра мы отправимся туда. Но сначала я хочу поговорить с Севериям. Если он узнает этот знак, возможно, нам удастся избежать ещё одной ошибки.
За окном поднялся ветер, и старые кипарисы зашумели над дворцовой стеной. Троя постепенно погружалась в сон, не подозревая, что за её пределами сохранилось место, где когда-то пересеклись дороги нескольких людей, изменивших судьбу царской семьи. И теперь, спустя столько лет, одна из этих дорог снова вела к городу, который слишком долго жил чужими тайнами.
Глава пятьдесят третья. Храм трёх дорог
На рассвете Иларион и Мирина отправились к старому храму. Они не стали брать с собой большой отряд, чтобы не привлекать внимания. Вместе с ними поехал лишь один стражник, которому Северий доверял много лет. Дорога проходила мимо садов и небольших поселений, где люди уже занимались повседневными делами. Женщины несли к колодцам кувшины, крестьяне выводили скот на пастбища, а дети бежали следом за телегами, надеясь получить от возчиков какой-нибудь гостинец.
Иларион смотрел на всё это с особым чувством. Ему казалось несправедливым, что жизнь простых людей так часто зависела от решений тех, кто никогда не видел их лиц. Цари спорили о власти, военачальники готовили сражения, тайные посланники передавали письма, а люди продолжали сеять хлеб, растить детей и ждать возвращения тех, кто уходил на войну.
— О чём задумался? — спросила Мирина.
— О том, что мы слишком часто ищем истину в царских покоях, забывая, что её следы могут храниться в памяти обычного человека.
— Значит, нам нужно больше слушать тех, кто не имел никакой власти?
— Именно. Они нередко знают больше, чем думают сами.
Храм показался им после поворота дороги. Он стоял на невысоком холме, окружённый старыми оливами. Когда-то здесь пересекались три торговых пути, ведущие к морю, северным поселениям и центральной части Троянской равнины. Теперь две дороги почти заросли травой, а третья использовалась лишь местными жителями.
Каменное здание было небольшим. Колонны потемнели от времени, крыша местами осела, а возле входа лежали обломки старых плит. Но храм не выглядел заброшенным: кто-то недавно убрал сухие ветви с дорожки и оставил возле ступеней свежие цветы.
— Здесь кто-то бывает, — заметил стражник.
Иларион подошёл к дверям.
— Значит, мы пришли не напрасно.
Внутри пахло пылью, воском и сухими травами. В глубине помещения находился небольшой алтарь, а на стенах сохранились изображения путников, стоящих перед тремя расходящимися дорогами.
Мирина заметила на одной из колонн знакомый знак: круг с тремя точками.
— Иларион, посмотри!
Архивариус приблизился. Знак был вырезан неглубоко, но линии оставались отчётливыми. Под ним находилась короткая надпись на старом троянском языке.
Иларион медленно прочитал:
— «Дорога возвращения открыта тому, кто не забыл, откуда ушёл».
Мирина огляделась.
— Это может быть послание?
— Может быть. Но сначала посмотрим, нет ли здесь других надписей.
Они осмотрели стены, основание алтаря и каменные плиты пола. В одном из углов стражник обнаружил небольшую деревянную дверцу, почти скрытую за каменной скамьёй. Она вела в узкое помещение, где когда-то хранились храмовые принадлежности.
За дверцей стоял старый сундук.
Иларион открыл его. Внутри лежали несколько обветшалых свитков, бронзовая лампа и небольшой металлический футляр.
— Вот это уже интересно, — произнёс он.
Футляр оказался заперт, но замок проржавел настолько, что поддался после нескольких осторожных движений. Внутри находился перстень с изображением трёх дорог и сложенная записка.
Мирина развернула её.
«Если Иарас вернётся, передайте ему, что не все, кто молчал, были его врагами. Некоторые молчали потому, что боялись открыть правду раньше времени. Но время ожидания закончилось».
Подписи не было.
Когда Иларион вернулся во дворец, он немедленно попросил встречи с Северией. Тот внимательно изучил перстень и записку.
— Я видел этот знак, — сказал хранитель договора. — Но не на кольце. Он встречался на печатях старой царской службы.
— Что это была за служба? — спросил Приам.
— Не военная и не административная. Она отвечала за безопасное передвижение царской семьи, сопровождение посланников и сохранение особо важных сообщений. Её сотрудники не подчинялись обычной дворцовой канцелярии.
Лаомедонт нахмурился.
— Почему мы никогда о ней не слышали?
— Потому что служба была небольшой, а её существование не афишировалось. Она возникла ещё до правления Иараса. Некоторые считали её ненужной, другие полагали, что она слишком влиятельна.
Иарас взял перстень.
— Я помню её. Когда был молод, мне рассказывали, что эти люди помогли моему отцу избежать покушения. Но позднее служба была расформирована.
— Формально, — уточнил Северий. — В действительности некоторые её сотрудники продолжали выполнять прежние обязанности.
— Ты знаешь, кто ими руководил? — спросил Приам.
— Нет. По крайней мере, не знаю, кто был последним руководителем.
Иларион положил на стол найденную записку.
— Возможно, именно один из этих людей передавал письма Леонтию и следил за судьбой Иараса.
Северий задумался.
— Тогда нам нужно найти списки старой службы. Они должны были храниться отдельно от обычных дворцовых записей.
— Я уже начал искать, — ответил Иларион. — Но пока обнаружил лишь несколько разрозненных упоминаний.
Иарас внимательно посмотрел на перстень.
— Если этот человек действительно пытался сохранить мне возможность возвращения, я хочу узнать его имя. Не для мести. Я хочу понять, почему он считал, что должен оставаться в тени.
В полдень Леонтий пришёл в дом, где временно остановился Аристей. Старый воин встретил его настороженно.
— Зачем ты пришёл?
— Хочу поговорить.
— Мы слишком долго не разговаривали, Леонтий.
— Я знаю.
Они сели во внутреннем дворике. Некоторое время оба молчали.
— Ты помнишь службу царской дороги? — наконец спросил Леонтий.
Аристей внимательно посмотрел на него.
— Помню. А почему ты спрашиваешь?
Леонтий показал ему перстень, который Иларион обнаружил в храме и который временно передал для изучения.
Аристей взял его, повернул несколько раз и тяжело вздохнул.
— Давно не видел этого знака.
— Ты знаешь, кому он принадлежал?
— Да. Но прежде чем назвать имя, я хочу понять, откуда он появился.
— Его нашли в храме трёх дорог.
Аристей задумался.
— Тогда, возможно, человек всё ещё жив.
— Кто он?
Старый воин не сразу ответил.
— Его звали Ферон. Он служил при отце Иараса, а затем помогал самому Иарасу. Но после исчезновения царя его имя исчезло из всех списков.
— Ты уверен, что он жив?
— Нет. Последний раз я видел его много лет назад. Он говорил, что однажды ему придётся вернуться, чтобы закончить дело, которое он не сумел закончить в молодости.
Леонтий поднялся.
— Ты должен рассказать об этом Иарасу.
— Расскажу. Но сначала мне нужно вспомнить кое-что ещё.
Вечером Аристей пришёл во дворец. Он рассказал Иарасу о Фероне и о том, что тот был одним из последних служителей старой царской дороги.
— Я считал его погибшим, — сказал Аристей. — После исчезновения царя он исчез сам. Никто не знал, куда он направился.
— Почему ты думаешь, что он мог быть связан с письмами? — спросил Северий.
— Потому что именно Ферон отвечал за передачу особо важных сообщений. Он знал людей при дворце, в гавани и за пределами города. Если кто-то мог одновременно предупредить Леонтия и сохранить возможность возвращения Иараса, то это был он.
Приам посмотрел на отца.
— Ты помнишь его?
Иарас задумался.
— Смутно. Он был уже немолод, когда я вступил на престол. Но однажды помог мне избежать опасной поездки. Я хотел наградить его, однако он отказался.
— Что он сказал? — спросил Парис.
— Сказал, что человек, который служит дороге, не должен выбирать, кому идти по ней. Он должен следить, чтобы дорога оставалась открытой.
Парис задумчиво повторил:
— Чтобы дорога оставалась открытой...
Гекуба, находившаяся рядом, посмотрела на него.
— Ты нашёл в этих словах что-то важное?
— Не знаю. Но мне кажется, что этот человек не хотел управлять судьбой царя. Возможно, он хотел дать ему возможность самому вернуться.
Иарас улыбнулся.
— Возможно, ты прав.
Тем временем далеко за пределами Трои, в небольшом поселении возле горной дороги, пожилой человек сидел у открытого окна и чинил старую дорожную сумку. Перед ним лежал лист пергамента, на котором были изображены три расходящиеся дороги.
Он услышал шаги и поднял голову.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти.
— Ты получил известие? — спросила она.
— Да.
— Иарас вернулся?
— Вернулся.
Женщина сняла дорожный плащ и положила его на скамью.
— Значит, пора заканчивать молчание.
Старик посмотрел на неё с грустью.
— Ты уверена, что готова встретиться с ним?
— Я ждала этого дня много лет.
— Он может не узнать тебя.
— Это не имеет значения. Главное, чтобы я наконец смогла сказать ему правду.
Старик поднялся и подошёл к небольшому сундуку. Он открыл его и достал старую печать.
На ней был изображён знак трёх дорог.
— Тогда завтра мы отправимся в Трою, — сказал он. — Но ты должна помнить: Иарас имеет право знать всё, даже если правда окажется болезненнее, чем мы предполагаем.
Женщина кивнула.
Она долго смотрела на печать, затем произнесла почти шёпотом:
— Я знаю. Ведь именно я когда-то помогла ему покинуть город, а потом всю жизнь жалела, что не сумела вернуть его домой.
Старик закрыл сундук. За окном медленно темнело, и на дороге, ведущей к Трое, уже зажигались первые огни путников. Долгое ожидание подходило к концу, но вместе с ним приближалась встреча, которая могла изменить представление Иараса о собственной судьбе и заставить его по-новому взглянуть на тех, кто все эти годы оставался рядом с его семьёй.
Глава пятьдесят четвёртая. Женщина с дальней дороги
На следующий день Иарас получил короткое сообщение от Северия. В нём говорилось, что Аристей просит о встрече и намерен рассказать нечто важное, связанное с прежней царской службой. Старый царь сразу пригласил его во дворец.
Аристей пришёл не один. С ним был Менестей, а в руках он держал небольшую деревянную шкатулку.
— Ты узнал что-нибудь о Фероне? — спросил Иарас.
— Пока нет, — ответил Аристей. — Но я вспомнил человека, который мог знать о нём больше остальных.
— Кто это?
— Женщина по имени Лисандра. Она много лет служила при доме твоего отца, а после его смерти помогала сохранять переписку между членами царской семьи.
Иарас нахмурился.
— Лисандра... Я помню это имя. Она была совсем молодой, когда я впервые увидел её. Но мне говорили, что она умерла.
— Так считали многие. Однако, насколько мне известно, она покинула Трою ещё до твоего исчезновения.
— Почему?
Аристей посмотрел на Менестея.
— Потому что получила поручение, которое не могла выполнить, оставаясь в городе.
Иарас внимательно посмотрел на него.
— Какое поручение?
Менестей открыл шкатулку и достал небольшой свиток.
— Передать тебе письмо твоего отца. Оно не было доставлено, потому что в ту ночь произошли события, которые изменили всё.
Старый царь взял пергамент. На нём сохранился почерк, который он узнал сразу. Это было письмо его отца, написанное за несколько месяцев до смерти.
Иарас долго не решался развернуть его.
— Я думал, что все письма отца давно уничтожены, — произнёс он.
— Не все, — ответил Аристей. — Некоторые Лисандра сохранила. Она считала, что однажды они понадобятся.
Иарас осторожно развернул свиток и начал читать.
«Мой сын, если ты когда-нибудь получишь это письмо, значит, время, отведённое мне, закончилось, а ты уже столкнулся с теми трудностями, о которых я предупреждал тебя.
Не думай, что всякий, кто улыбается тебе, желает добра, и не считай врагом каждого, кто возражает против твоих решений. Власть часто заставляет человека путать верность с послушанием, а искренность — с удобством.
Я знаю, что ты хочешь сохранить наш дом и уберечь город. Но помни: царский дом существует не ради самого себя. Он существует лишь до тех пор, пока способен служить людям.
Есть человек, которому я доверил одну тайну. Не ищи его среди тех, кто громче всех говорит о верности. Он не станет просить награды и, возможно, никогда не расскажет тебе о том, что сделал.
Если придёт время, доверься Лисандре. Она знает больше, чем я позволил ей рассказать».
Иарас закончил чтение и опустил письмо.
— Значит, отец знал, что впереди меня ждут испытания.
— Он многое предвидел, — сказал Аристей. — Но не мог знать, каким именно путём пойдут события.
— И Лисандра всё это время хранила его письмо?
— Да.
Иарас поднял глаза.
— Тогда я хочу увидеть её.
Женщина и старик, которых накануне видели в горном поселении, уже находились на дороге к Трое. Они ехали медленно, делая остановки возле источников и небольших селений. Лисандра почти не разговаривала. Она смотрела на дорогу и вспоминала годы, когда ещё была молодой служительницей царского дома.
Она помнила отца Иараса, его спокойный голос, привычку долго выслушивать собеседника и никогда не принимать решения сразу после первого рассказа. Помнила и самого Иараса — тогда ещё юного наследника, который часто спорил с наставниками и задавал слишком много вопросов.
Однажды он спросил её, почему люди, служащие царю, должны скрывать от него правду.
Она ответила, что не все тайны принадлежат одному человеку.
Теперь этот разговор казался ей почти пророческим.
— Ты молчишь с самого утра, — заметил её спутник.
— Я думаю о том, что скажу ему.
— Скажи правду.
— А если он спросит, почему я не вернулась раньше?
Старик посмотрел на неё.
— Тогда ответь так же, как отвечала себе все эти годы.
Лисандра тяжело вздохнула.
— Я боялась. Боялась, что моё возвращение причинит ему ещё больше боли.
— Иногда молчание причиняет больше боли, чем самая тяжёлая правда.
Она ничего не ответила.
В Трое тем временем продолжалось расследование. Иларион и Мирина изучали документы старой царской службы, а Северий пытался восстановить имена людей, которые когда-то отвечали за передачу сообщений.
К полудню им удалось обнаружить ещё одну запись.
Она находилась в старом реестре, который много лет считался не представляющим ценности. На странице было указано, что Лисандра, служительница царского дома, получила разрешение покинуть Трою и отправиться в северные поселения. Рядом стояла отметка о выдаче ей дорожных документов.
— Значит, она действительно уехала, — сказала Мирина.
— И сделала это официально, — ответил Иларион. — Но вот что странно: в записи не указана причина отъезда.
— Может быть, её просто не посчитали важной?
— Или намеренно не внесли.
Иларион перевернул страницу.
— Здесь есть ещё одна отметка. Через несколько месяцев после её отъезда кто-то запросил сведения о месте её пребывания. Но ответа в архиве нет.
Мирина задумалась.
— Кто мог искать её?
— Возможно, сам царь. А возможно, те, кто хотел убедиться, что она больше не вернётся.
К вечеру у северных ворот остановились два всадника. Один из них спешился и подошёл к стражникам.
— Мы прибыли к царю Иарасу. Моё имя — Ферон. Со мной Лисандра.
Стражник внимательно посмотрел на пожилого человека.
— У вас есть приглашение?
— Нет. Но передайте царю, что я пришёл по делу, которое касается его отца.
Гонец отправился во дворец.
Иарас получил сообщение во время разговора с Приамом и Лаомедонтом. Услышав имя Ферона, он сразу поднялся.
— Пусть их проводят сюда.
Через некоторое время двери зала открылись. Вошёл пожилой мужчина, а за ним женщина в тёмном плаще. Она остановилась у порога и долго смотрела на Иараса.
Старый царь не сразу узнал её. Но когда Лисандра сняла капюшон, он сделал несколько шагов навстречу.
— Лисандра...
— Здравствуй, Иарас.
Он остановился перед ней.
— Я думал, ты умерла.
— Я тоже слышала, что тебя больше нет.
Иарас невольно улыбнулся.
— Значит, мы оба оказались плохими слушателями чужих известий.
Лисандра не улыбнулась. В её глазах стояли слёзы.
— Прости меня.
— За что?
— За то, что не вернулась раньше. За то, что не нашла способа передать тебе правду. За то, что позволила годам пройти, пока ты жил вдали от своих сыновей.
Иарас посмотрел на неё с удивлением.
— Ты знала, где я находился?
— Не сразу. Но спустя несколько лет я узнала, что ты жив.
— И почему не сообщила мне о возможности возвращения?
Лисандра опустила глаза.
— Потому что мне угрожали.
В зале воцарилась тишина.
— Кто угрожал? — спросил Приам.
— Человек, который тогда имел доступ к царской переписке. Он знал, где я живу, знал имена людей, которые помогали мне, и обещал уничтожить их, если я попытаюсь связаться с Иарасом.
— Ты знала его имя? — спросил Северий.
— Нет. Он никогда не назывался. Но я видела его несколько раз. Высокий мужчина с седыми волосами. На левой руке носил кольцо с тремя точками.
Иларион, присутствовавший при встрече, поднял голову.
— Это тот самый знак, который мы обнаружили в храме трёх дорог.
Лисандра кивнула.
— Да. Именно поэтому я решила вернуться. Когда я узнала, что Иарас снова в Трое, поняла, что больше нет смысла скрываться.
— Но ты сказала, что не знала, где я находился, — напомнил Иарас.
— Я не знала точного места. Но получала сведения о том, что ты жив и что за тобой наблюдают. Иногда мне передавали короткие сообщения, будто кто-то проверял, не собираюсь ли я нарушить молчание.
Ферон впервые заговорил:
— Я был одним из тех, кто передавал эти сообщения. Но не знал, кто отдавал распоряжения. Я думал, что выполняю поручение старой царской службы.
Северий внимательно посмотрел на него.
— Ты служил Ферону при переправе?
— Нет. Я и есть Ферон. А вот человек, который носил такое же имя в старых списках гавани, был другим служителем. Мы были однофамильцами.
Иларион медленно выпрямился.
— Значит, мы искали не того человека.
— Возможно, — ответил Ферон. — Но это не главная ошибка. Главная ошибка состояла в том, что мы слишком долго верили документам больше, чем живым людям.
Лисандра достала из дорожной сумки небольшой свёрток.
— Здесь ещё одно письмо. Оно адресовано не Иарасу, а его сыновьям.
Приам осторожно принял его.
— От кого?
— От вашей матери.
Лаомедонт резко поднял голову.
— От нашей матери?
— Да. Она написала его незадолго до смерти. Просила передать вам, когда вы оба станете достаточно взрослыми, чтобы понять её слова.
Приам развернул письмо. Почерк был знаком ему по нескольким старым семейным запискам.
«Мои дорогие сыновья!
Если вы читаете это письмо, значит, жизнь уже успела разделить вас испытаниями, о которых я не могла знать. Я хочу, чтобы вы помнили: вы родились не для того, чтобы соперничать друг с другом. Старший не должен унижать младшего своим правом, а младший не должен доказывать своё достоинство борьбой со старшим.
Я люблю вас обоих одинаково, хотя каждый из вас уже с детства был совсем другим человеком.
Лаомедонт, ты всегда хотел первым выходить навстречу опасности. Приам, ты чаще оставался рядом с теми, кому требовалась помощь. Но сила одного и доброта другого не должны становиться причиной раздора.
Берегите друг друга. Когда-нибудь вам придётся принять решения, от которых будет зависеть судьба не только вашего дома, но и многих людей. Не позволяйте чужим словам сделать вас врагами.
И помните: семья — это не только общая кровь. Это ещё и любовь, ответственность и готовность остаться рядом, когда становится трудно».
Приам дочитал письмо и передал его брату.
Лаомедонт долго смотрел на последние строки. Затем поднял глаза на Иараса.
— Ты хранил её вещи?
— Да. Но этого письма среди них не было.
Лисандра тихо ответила:
— Я сохранила его отдельно. Мне казалось, что оно должно попасть к вам именно сейчас.
Вечером Лисандра осталась во дворце. Гекуба пригласила её к себе, и они долго беседовали о прошлом, о детях и о том, как иногда самые добрые намерения приводят к самым тяжёлым последствиям.
Иарас же вместе с Северией и Аристееем продолжил разговор с Фероном. Старый служитель рассказал, что после исчезновения царя ему поручили следить за несколькими людьми, которые могли попытаться вернуть Иараса. Он выполнял эти распоряжения, не понимая, кто именно ими руководит.
— А потом? — спросил Северий.
— Потом мне приказали прекратить наблюдение. Сказали, что вопрос решён и царь не вернётся.
— Кто отдал приказ?
Ферон посмотрел на Иараса.
— Человек, которого ты хорошо знаешь.
Старый царь замер.
— Назови его.
Ферон опустил глаза.
— Я не могу сделать этого сегодня. Мне нужно убедиться, что не ошибаюсь. Но завтра я принесу тебе доказательство.
Иарас внимательно посмотрел на него.
— Я слишком долго ждал правды, Ферон. Не заставляй меня снова ждать без причины.
— Я понимаю.
Когда разговор закончился, старый царь вышел на балкон. Внизу город постепенно погружался в вечернюю жизнь. На улицах зажигались огни, из открытых дверей домов доносились голоса, а где-то неподалёку играла флейта.
Приам подошёл к отцу.
— Ты думаешь, что мы близки к разгадке?
— Думаю, мы наконец приблизились к тем людям, которые знали правду с самого начала.
— И ты готов услышать её, какой бы она ни оказалась?
Иарас посмотрел на сына.
— Теперь я понимаю, что больше не имею права выбирать правду только потому, что она удобна мне.
Он перевёл взгляд на город, который когда-то покинул, надеясь уберечь его от беды. Троя снова была перед ним — живая, шумная, прекрасная и тревожная. И теперь, когда рядом находились его сыновья, внуки и люди, которым он ещё мог доверять, он был готов узнать всё, что произошло в ту давнюю ночь, даже если последняя тайна окажется связана с кем-то из самых близких ему людей.
Глава пятьдесят пятая. Имя, которое хранили молча
Утро в Трое выдалось ясным, но прохладным. Над крышами ещё держалась лёгкая дымка, и первые солнечные лучи медленно скользили по стенам дворца, словно не решаясь нарушить покой города, который слишком долго жил ожиданием дурных вестей. Во внутреннем дворе уже собирались слуги, стражники сменяли ночной караул, а у фонтана две женщины спорили о цене привезённого с побережья масла. Жизнь возвращалась к привычному течению, хотя каждый понимал: прежней Троя уже не станет.
Иарас проснулся раньше остальных. Он сидел у открытого окна, накинув на плечи простую шерстяную одежду, и смотрел на город. За последние дни он увидел многое из того, что когда-то оставил позади: лица сыновей, ставших старше его воспоминаний о них, внука, которого почти не знал, женщину, воспитавшую Париса, и людей, чьи судьбы оказались переплетены с его собственным исчезновением.
Он не жалел о возвращении. Но чем больше узнавал, тем яснее понимал, что его возвращение не завершило старую историю. Оно лишь заставило людей, привыкших жить с недосказанностью, наконец заговорить.
В дверь постучали.
— Войди.
На пороге появился Лаомедонт.
— Ты опять не спал?
— Спал, сын мой. Просто проснулся раньше солнца.
Лаомедонт подошёл к окну и некоторое время молча смотрел на город.
— Ферон обещал сегодня принести доказательство.
— Я помню.
— Ты готов услышать его?
Иарас повернулся к нему.
— Я уже слишком долго слушал только то, что мне позволяли знать другие. Теперь хочу услышать всё, даже если мне не понравится услышанное.
— А если окажется, что кто-то из наших близких участвовал в этом?
— Тогда придётся отделить вину от родства. Но не от правды.
Лаомедонт опустил глаза. Он понял, что отец говорит не только о неизвестном человеке, приказавшем прекратить наблюдение за царём. Он говорит и о них самих — о годах молчания, о решениях, которые каждый принимал, считая их единственно возможными.
— Приам уже созвал совет, — сказал он. — Но я попросил его не начинать заседание без тебя.
— Правильно. Я не хочу, чтобы моё имя снова стало поводом для спора о власти. Пусть сегодня говорят не о царе, а о людях, которые отвечали за его безопасность.
Когда Лаомедонт вышел, Иарас ещё долго оставался у окна. Ему вспомнилось письмо матери, которое Лисандра принесла накануне. Он перечитал его несколько раз и особенно запомнил одну строку: «Не позволяйте страху принимать решения за любовь». В молодости эти слова показались бы ему слишком простыми. Теперь он знал, сколько человеческих судеб может разрушить страх, даже если человек искренне убеждён, что действует ради спасения близких.
Ферон появился во дворце ближе к полудню. С ним пришёл Иларион, а за ними следовал Северий. В руках бывший служитель царской дороги держал небольшой деревянный ларец, потемневший от времени.
Приам, Лаомедонт и Иарас ожидали их в комнате, где обычно принимали важных посланников. Здесь не было ни трона, ни знаков царского достоинства. На столе лежали только несколько свитков и глиняная чаша с водой.
— Ты обещал принести доказательство, — напомнил Иарас.
— Принёс, государь. Но прежде хочу объяснить, что именно оно доказывает, а чего доказать не может.
— Начинай.
Ферон поставил ларец на стол и открыл его. Внутри находились несколько небольших табличек, сложенных в ткань, бронзовая печать и узкая полоска пергамента.
— После вашего исчезновения, — начал он, — мне было поручено продолжать наблюдение за дорогами, по которым могли передвигаться люди, связанные с вашим домом. Я должен был сообщать о появлении ваших доверенных служителей, о попытках связаться с вами и о любых изменениях в старых распоряжениях.
— Кто дал тебе это поручение? — спросил Приам.
— Вначале оно исходило от самого царя. Но после вашего исчезновения, государь, распоряжения стали поступать через другого человека. Он не называл себя начальником службы и никогда не подписывал приказы полным именем. Он пользовался печатью, которую я сейчас принёс.
Ферон положил бронзовую печать на стол.
Иарас внимательно рассмотрел её. На бронзе был изображён круг с тремя точками.
— Значит, знак принадлежал не только тем, кто пытался сохранить старые сведения?
— Нет. Это был знак служителей царской дороги. Но печать могла находиться у нескольких людей, имевших право передавать распоряжения от имени службы. Сам по себе знак ещё ничего не говорит о личности владельца.
— А таблички? — спросил Северий.
Ферон разложил их перед присутствующими.
— Здесь записи о трёх распоряжениях. Первое требовало продолжать наблюдение за дорогой на север. Второе предписывало не сообщать вам о попытках установить связь с Троей. Третье, самое позднее, отменяло наблюдение и запрещало передавать какие-либо сведения о вашем местонахождении дворцу.
Иларион наклонился над табличками.
— Почерк один и тот же?
— Нет. Первые два распоряжения записаны рукой служителя, который уже умер. Последнее составлено другим человеком. Но на нём есть отметка о получении приказа.
— Кем?
Ферон посмотрел на Иараса.
— Человеком, который имел доступ к вашим личным покоям и мог передавать распоряжения от имени царской семьи.
В комнате стало тихо.
— Ты знаешь его имя? — спросил Лаомедонт.
— Знаю. Но не хочу произносить его прежде, чем вы увидите последнее доказательство.
Ферон достал узкую полоску пергамента. На ней было несколько строк, написанных аккуратным почерком.
Иарас прочитал их дважды.
«Наблюдение прекратить. Сведения о дороге к северному убежищу не передавать ни царскому дому, ни хранителям архива. В случае появления гонца с личным знаком Иараса считать его сообщение недостоверным до особого распоряжения».
Внизу стояла подпись.
Не полное имя, а короткое обозначение, которым пользовались при дворе только люди, имевшие отношение к личной переписке царя.
Иарас поднял глаза.
— Это невозможно.
Ферон не ответил.
— Ты уверен, что подпись подлинная?
— Я не берусь утверждать, что именно этот человек собственноручно написал приказ. Но подпись совпадает с той, что стоит на других распоряжениях, которые я получал от него прежде.
— Назови его, — произнёс Приам.
Ферон помедлил, затем тихо сказал:
— Это был Меланф, старший распорядитель царского дома. Человек, который в течение многих лет ведал вашей личной перепиской, государь.
Иарас медленно опустился на скамью.
Меланф.
Имя не было забытым. Он помнил этого человека: невысокого, внимательного, всегда сдержанного, умевшего слушать, не вмешиваясь в разговор. Меланф служил ещё при отце Иараса, затем остался при нём самом. Он знал распорядок дворца, привычки царской семьи, имена доверенных людей и даже те мелочи, которые не попадали в официальные записи.
— Где он сейчас? — спросил Лаомедонт.
— Этого я не знаю, — ответил Ферон. — Последняя достоверная запись о нём относится к году после исчезновения царя. Он покинул Трою, сославшись на болезнь и желание провести остаток жизни в родовом поместье. Позднее его имя исчезло из списков служителей.
— Почему ты не сообщил об этом раньше? — резко спросил Приам.
— Потому что не знал, что именно он распорядился прекратить наблюдение. Я получил приказ уже после того, как Меланф оставил дворец. А потом мне передали, что он умер. Я не проверил. Это моя вина.
— Кто сообщил о его смерти? — спросил Иларион.
— Письмо пришло из поместья. Без тела, без свидетелей, без подробностей. Только короткое сообщение о погребении.
Иарас долго смотрел на пергамент.
— Меланф знал, где меня искать?
— Не могу сказать, государь. Но он знал, что вы живы, по крайней мере в течение некоторого времени после исчезновения.
— Откуда ты это заключил?
Ферон вынул из ларца ещё одну табличку.
— Из этой записи. Она была спрятана отдельно от остальных. В ней говорится, что один из гонцов просил передать вам письмо от Лаомедонта. Меланф приказал не доставлять его и отправить гонца обратно, сообщив, что царская дорога закрыта.
Лаомедонт побледнел.
— Я действительно посылал письмо. Это было давно. Мне сказали, что гонец погиб в дороге.
— Он не погиб, — произнёс Ферон. — По моим сведениям, он вернулся в Трою и вскоре покинул службу. Я не знаю, что с ним стало потом.
Лаомедонт отвернулся к окну. Он вспомнил то письмо: несколько строк о том, что он готов отказаться от всех притязаний, если отец только даст знать, что жив. Тогда он ещё не знал, что его послание не дошло до адресата.
— Значит, он мог передать отцу мои слова, — тихо сказал он. — Но не передал.
— Да, — ответил Ферон.
Иарас поднял голову.
— Нет. Не спеши с выводами. Мы знаем, что Меланф задержал письмо. Но пока не знаем, почему он это сделал и что произошло с ним после моего исчезновения. Я не хочу, чтобы мы повторили ту же ошибку, которую совершали столько лет: превращали догадки в приговоры.
Приам внимательно посмотрел на отца.
— Ты всё ещё защищаешь его?
— Я защищаю право человека быть выслушанным прежде, чем его назовут виновным. Даже если речь идёт о человеке, который причинил мне боль.
После ухода Ферона Иарас попросил оставить его с Лаомедонтом и Приамом. Он хотел поговорить с сыновьями без свидетелей.
— Я вспомнил один разговор, — сказал он. — Меланф однажды пришёл ко мне и попросил разрешения освободить его от службы. Он говорил, что устал от дворцовой жизни и хочет вернуться в своё поместье. Я отказал, потому что считал его незаменимым. Он не спорил, но перед уходом сказал странные слова: «Иногда верность человеку означает не исполнять его приказов».
— Ты тогда не придал этому значения? — спросил Приам.
— Нет. Я решил, что он говорит о каком-то придворном споре. Теперь понимаю, что, возможно, он уже знал о чём-то, чего не решался мне открыть.
— А если он действительно хотел защитить тебя? — спросил Лаомедонт.
— Тогда почему он лишил меня возможности услышать собственных сыновей?
Лаомедонт не нашёл ответа.
Иарас поднялся и подошёл к столу.
— Мы должны найти Меланфа. Не для того, чтобы немедленно судить его, а чтобы услышать, что он скажет. Если он жив, я хочу встретиться с ним. Если умер, пусть останутся его письма и свидетельства тех, кто знал его последние годы.
— Я отправлю людей в его поместье, — сказал Приам.
— Нет. Не посылай туда вооружённый отряд. Достаточно двух надёжных посланников. Пусть сначала выяснят, кто живёт в доме и сохранились ли записи. Я не хочу, чтобы человек, которого мы ищем, узнал о нашем намерении раньше времени и снова исчез.
Приам кивнул.
— Я сам выберу людей.
— И ещё одно, — добавил Иарас. — Не объявляйте пока о найденных табличках. Пусть совет знает лишь то, что расследование продолжается. Нам нужно не вызвать новый страх в городе, а прекратить его.
В тот же час Парис и Гектор находились у южной стены. Они осматривали повреждения, оставшиеся после ночной высадки людей Леонтия. Рабочие укрепляли каменную кладку, меняли повреждённые балки, а жители близлежащих домов приносили защитникам хлеб и воду.
— Ты стал чаще бывать здесь, — заметил Гектор.
— Здесь легче понять, что происходит в городе.
— А во дворце труднее?
Парис улыбнулся.
— Во дворце каждый разговор начинается с того, что кто-то хочет что-то скрыть. Здесь человек просто говорит, что ему нужно.
Гектор посмотрел на рабочих.
— Тебе не кажется, что после возвращения Иараса все ждут от нас каких-то решений?
— Ждут. Но я не знаю, почему решения обязательно должны принимать только мы.
— Потому что мы принадлежим к царскому дому.
— А они принадлежат Трое. Разве этого недостаточно?
Гектор некоторое время молчал, затем положил руку на плечо Париса.
— Ты иногда говоришь так, будто всю жизнь провёл среди этих людей.
— Возможно, потому, что они и есть моя жизнь. Не титулы, не родословные, не старые печати. Я помню тех, кто встречал меня на улицах, когда я ещё не знал, кем был рождён. И не могу теперь считать их менее близкими только потому, что узнал правду о своём происхождении.
— Я рад, что ты это понимаешь.
В этот момент к ним подошёл Тимон. Мальчик нёс небольшой кувшин с водой и осторожно обходил камни.
— Господин Парис, отец спрашивал, придёте ли вы сегодня.
— Как он себя чувствует?
— Лучше. Он уже может сидеть, но врач говорит, что ходить ему пока нельзя.
Парис присел перед мальчиком.
— Передай ему, что я зайду вечером. И скажи, что если он снова попытается подняться без разрешения врача, я лично попрошу Гектора приставить к нему двух стражников.
Тимон рассмеялся.
— Отец скажет, что вы слишком много командуете.
— Тогда ответь ему, что это у меня семейная привычка.
Гектор тоже улыбнулся. На мгновение оба забыли о тревожных разговорах дворца. Но вскоре к ним подошёл посланник и передал Парису короткую записку от Илариона.
В ней было всего несколько слов: «Найдено имя человека, который распорядился прекратить поиски царя. Отец знает. Будьте осторожны с прежними выводами».
Парис прочитал записку и посмотрел на Гектора.
— Значит, прошлое ещё не отпустило нас.
— Оно не отпустит, пока мы не перестанем бояться его, — ответил Гектор.
Вечером Дорий пришёл к Агенору. В доме было тихо. Эрифила сидела у очага и перебирала старые ткани, а Агенор читал письмо, которое получил от одного из своих прежних знакомых.
— Ты снова ищешь сведения о матери? — спросил он, заметив сына.
— Да.
— Пока ничего нового.
— Тогда зачем ты продолжаешь читать эти письма?
Агенор отложил свиток.
— Потому что не хочу однажды сказать тебе, что мог узнать больше, но не попытался.
Дорий сел напротив.
— Я думал о том, что ты рассказал мне раньше. О том, как передавал сведения о Лаомедонте и как считал, что защищаешь детей царского дома. Ты всё время говорил, что не знал, кому служит посредник.
— Это правда.
— Но ты никогда не спрашивал себя, почему человек, обещающий защитить детей, требует от тебя скрывать сведения от их отца?
Агенор опустил глаза.
— Спрашивал. Только слишком поздно.
— А если ты снова встретишь человека, который предложит тебе сделку ради моего благополучия?
— Я откажусь.
— Нет, отец. Ты сначала спросишь меня.
Агенор посмотрел на него. В этих словах не было злости, но именно поэтому они прозвучали особенно сильно.
— Хорошо, — сказал он. — Сначала спрошу тебя.
Эрифила подняла голову от работы.
— Вы оба слишком долго жили так, словно любовь даёт право распоряжаться чужой судьбой. Может быть, теперь настало время научиться просто быть рядом.
Дорий взял её руку.
— Я не хочу больше жить одними поисками. Но я не перестану искать Клеомену.
— И не должен, — ответила Эрифила. — Только помни: если однажды она вернётся, тебе придётся решить не только то, что ты хочешь сказать ей, но и то, что готов услышать.
Дорий кивнул. Он всё ещё не знал, какой окажется их встреча, но впервые позволил себе представить её не как возвращение утраченного прошлого, а как начало отношений между двумя людьми, которым предстоит заново узнать друг друга.
Поздно вечером Иларион и Мирина разбирали найденные таблички в архиве. На столе горела масляная лампа, а за узким окном слышался шум ночного города.
— Учитель, — сказала Мирина, — если Меланф действительно задержал письмо Лаомедонта, значит, он знал, что сыновья хотят связаться с отцом. Но почему тогда не уничтожил письмо?
Иларион осторожно переложил табличку.
— Возможно, не решился. Возможно, сохранил её, надеясь однажды всё объяснить. А возможно, хотел оставить доказательство того, что исполнял приказ не по собственной воле.
— Но приказа самого царя не было.
— Именно поэтому мы должны найти его собственные записи.
Мирина взяла одну из табличек и внимательно посмотрела на оборот.
— Здесь есть ещё что-то.
Иларион придвинул лампу.
На обратной стороне, почти незаметно, были процарапаны две короткие строки. Их не было видно при обычном свете. Иларион медленно прочитал:
— «Письмо не доставлено. Копия сохранена. Если он когда-нибудь вернётся, передать лично».
— Значит, Меланф всё-таки оставил письмо?
— Похоже на то.
— Но кому он хотел его передать?
Иларион задумался.
— Это мы и должны выяснить. Важнее всего сейчас понять, где находится сама копия.
Он снова осмотрел табличку и заметил маленькую отметку у края. Это был не знак царской дороги и не печать дворцовой службы. Простая буква, которую он уже встречал в старых описях личного архива Иараса.
— Мирина, принеси каталог домашних писем, — попросил он.
Девушка достала толстый свиток и развернула его на столе. Иларион стал искать нужную запись. Через некоторое время его палец остановился на короткой строке, сделанной много лет назад:
«Письмо Лаомедонта. Не вручено. Передано на хранение Меланфу».
Ниже стояло указание на место хранения — не дворцовый архив, а небольшой дом возле старой дороги, принадлежавший самому распорядителю.
— Значит, у нас есть адрес, — прошептала Мирина.
Иларион свернул каталог.
— Есть. Но завтра мы отправимся туда не одни. И прежде чем войти в этот дом, я хочу поговорить с Фероном. Он должен знать, кто ещё мог иметь доступ к письмам Меланфа.
Мирина посмотрела на тёмное окно.
— А если письмо уже уничтожено?
— Тогда мы будем искать человека, который его видел. Не всё, что однажды было скрыто, исчезает бесследно.
За стенами архива Троя постепенно погружалась в ночной покой. В доме Иараса горел свет: старый царь снова перечитывал письмо своей матери, а рядом лежала табличка с подписью Меланфа. Он ещё не знал, что где-то неподалёку, в заброшенном доме у старой дороги, много лет хранилось письмо его сына, которое так и не дошло до него в самый трудный час их семейной истории. И теперь, когда отец и сын наконец встретились, прошлое приготовило им ещё одно испытание — не в виде нового заговора или угрозы власти, а в виде слов, которые один человек когда-то написал другому, надеясь, что любовь сумеет пережить даже самое долгое молчание.
Глава пятьдесят шестая. Письмо, пережившее годы
На следующее утро Иларион отправился к Ферону ещё до того, как дворцовые ворота открылись для посетителей. Он взял с собой Мирину, копию старой архивной записи и табличку, на которой сохранилась отметка о письме Лаомедонта. Ночь почти не принесла ему сна. Не потому, что найденное доказательство обещало новое разоблачение, а потому, что он всё яснее понимал: за каждой старой записью стоял чей-то прожитый день, чья-то надежда, иногда — последнее обращение к человеку, который так и не услышал его.
Ферон встретил их во дворе небольшого дома, где остановился после приезда в Трою. Он уже был одет и, судя по всему, тоже не спешил начинать новый день без ответа на вопросы, оставшиеся после вчерашнего разговора.
— Ты хотел поговорить о Меланфе? — спросил он, увидев табличку.
— О нём и о письме, которое он не доставил Лаомедонту.
Ферон долго рассматривал отметку.
— Я знал, что Меланф хранил некоторые письма. Но не знал, что среди них было письмо наследника царского дома.
— В архиве указано, что оно находилось в его личном доме у старой дороги. Ты знаешь это место?
— Знаю. Дом небольшой, за восточным рынком, возле развилки, откуда прежде начинался путь к северным селениям. Меланф купил его задолго до исчезновения Иараса. Иногда он уходил туда на несколько дней, говоря, что ему нужно побыть одному.
— Ты бывал там?
— Один раз. Много лет назад. Он показал мне комнату, где хранил семейные бумаги. Тогда я ещё не понимал, насколько важными они могут оказаться.
Иларион убрал табличку.
— Мы должны проверить, сохранилось ли там что-нибудь.
— Я пойду с вами, — сказал Ферон. — Но сначала предупрежу: после смерти Меланфа дом, насколько мне известно, перешёл к его родственникам. Если там кто-то живёт, входить без разрешения мы не станем.
— Это правильно, — ответил Иларион. — Мы ищем письмо, а не повод нарушить чужой покой.
Мирина, до сих пор молча слушавшая разговор, спросила:
— А если родственники ничего не знают о прежних бумагах?
Ферон посмотрел на неё.
— Тогда нам придётся объяснить, почему эти бумаги важны. Иногда человеку легче отдать старую вещь, если он понимает, что она нужна не ради золота или власти, а ради правды.
Дом Меланфа оказался меньше, чем представлял себе Иларион. Низкая каменная ограда окружала небольшой сад, в котором росли два старых гранатовых дерева. Дверь была окрашена потемневшей синей краской. На ступенях лежали сухие листья, а у стены стояла глиняная чаша с дождевой водой.
Им открыла пожилая женщина с седыми волосами. Она внимательно посмотрела на троих незнакомцев, затем перевела взгляд на Ферона.
— Ты служил вместе с Меланфом, — произнесла она не вопросительно, а словно припоминая давно забытое лицо.
— Да. Меня зовут Ферон. А ты, должно быть, его дочь?
— Я Калира. Меланф был моим отцом.
Иларион слегка поклонился.
— Мы пришли поговорить о его старых записях. Нам сообщили, что здесь могли храниться письма, связанные с царским домом.
Женщина насторожилась.
— Отец давно умер. Его бумаги никому не были нужны. Я сохранила только несколько семейных писем и записи о хозяйстве.
— Мы не собираемся забирать ничего без твоего согласия, — сказал Иларион. — Но одно письмо может помочь восстановить события, которые много лет оставались непонятными.
Калира некоторое время молчала, затем отступила от двери.
— Войдите. Только я не обещаю, что смогу вам помочь.
Внутри было чисто и просто. В небольшой комнате стоял деревянный стол, возле стены находился шкаф, а на полке — несколько глиняных сосудов. Калира предложила гостям сесть и принесла воды.
— Отец редко говорил о своей службе, — начала она. — Когда я была маленькой, мне казалось, что он знает обо всём на свете. Он мог определить по ветру, будет ли дождь, по звуку шагов узнавал человека, ещё не увидев его. Но о дворце почти никогда не рассказывал.
— Он говорил о царе Иарасе? — спросил Ферон.
— Иногда. Называл его добрым человеком, но говорил, что доброта не всегда защищает от чужой жестокости. После исчезновения царя отец сильно изменился. Он стал молчаливым, часто просыпался ночью. А однажды сказал мне, что совершил поступок, за который, возможно, никогда не сможет попросить прощения.
Иларион внимательно слушал.
— Он объяснил, что именно сделал?
— Нет. Только попросил сохранить один небольшой ларец. Сказал, что однажды за ним придёт человек, который будет говорить не о власти, а о семье. Я тогда не поняла его слов.
— Где сейчас этот ларец? — спросил Ферон.
Калира поднялась и подошла к шкафу. Она достала с верхней полки небольшой деревянный футляр, обёрнутый старой тканью.
— Я никогда его не открывала. Отец сказал, что это не моё письмо и не моё прошлое.
Она поставила футляр на стол.
Иларион не торопился к нему прикасаться.
— Ты уверена, что хочешь передать его нам?
— Если там действительно письмо царского сына, оно должно вернуться к тому, кому предназначалось. Я не хочу, чтобы мои дети однажды узнали, что я хранила чужую правду только потому, что боялась открыть старый ящик.
Ферон осторожно развязал ткань. На крышке футляра была вырезана небольшая ветвь оливы. Внутри лежал свиток, перевязанный выцветшей нитью, и ещё один лист, на котором почерком Меланфа было написано несколько слов:
«Я не сумел сделать то, что должен был. Пусть хотя бы это однажды будет исправлено».
Иларион развернул свиток. Первые строки были обращены к Иарасу, но дальше стало ясно, что письмо написал Лаомедонт.
Когда Иарас получил свиток, он долго не решался его открыть. Приам и Лаомедонт стояли рядом. В комнате находились также Иларион, Ферон и Северий. Калира, по просьбе самого Иараса, тоже была приглашена во дворец, чтобы увидеть, кому вернулось письмо её отца.
— Я не знаю, что там написано, — сказал Лаомедонт. — Я отправил его много лет назад. Тогда мне казалось, что если отец хотя бы узнает, что я не собираюсь претендовать на власть, он сможет вернуться.
— Ты был молод, — ответил Иарас.
— Но уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что молчание разрушает семью.
Иарас развернул свиток.
Почерк сына был уверенным, хотя в нескольких местах чернила расплылись, словно лист попал под дождь. Старый царь начал читать вслух:
«Отец!
Я не знаю, где ты находишься и почему не возвращаешься. Мне передают разные вести, но ни одна из них не похожа на правду. Я не стану просить тебя объяснять своё решение, если ты считаешь, что сейчас не время для возвращения. Я прошу только одного: дай мне знать, что ты жив.
После твоего ухода многие стали говорить о престоле, о наследовании, о старшинстве и праве крови. Я слышу эти разговоры и не хочу, чтобы они определяли мою жизнь. Если ты боишься, что я стану бороться с Приамом, знай: я не собираюсь этого делать. Он был рядом с тобой, когда мне пришлось уйти из города, и он сохранил наш дом. Я не имею права превращать его преданность в причину для вражды.
Я помню, как ты однажды сказал мне, что царская власть даётся не для того, чтобы человек возвышался над другими, а для того, чтобы он отвечал за них. Я не уверен, что сумею быть таким человеком. Но я уверен, что не хочу стать причиной гибели брата.
Если ты жив, возвращайся не как царь, а как отец. Я буду ждать тебя у ворот, и мне не потребуется ни корона, ни подтверждение моего права на наследство. Мне достаточно будет увидеть тебя».
Иарас остановился. В комнате никто не произнёс ни слова.
Он медленно сложил свиток, но не убрал его со стола.
— Ты написал это тогда, когда я больше всего нуждался в таких словах, — сказал он сыну.
— Я не знал, что ты их не получил.
— А я не знал, что ты был готов отказаться от всего ради нашей встречи.
Лаомедонт опустил голову.
— Я не отказывался от своего достоинства, отец. Я просто не хотел, чтобы оно стоило мне брата.
Приам подошёл к нему и положил руку на плечо.
— Ты никогда не был моим врагом. Жаль, что столько лет нам приходилось доказывать это самим себе.
— Мы оба слишком долго жили с чужими подозрениями, — ответил Лаомедонт.
Иарас посмотрел на Калиpу.
— Твой отец сохранил это письмо. Он не доставил его, и за это я не могу его оправдать. Но он оставил возможность исправить свой поступок. Скажи, он часто говорил о своём раскаянии?
— Да, государь. Особенно в последние годы. Он не называл имён, но однажды сказал, что человеку иногда легче признать свою ошибку перед умершими, чем попросить прощения у живых.
Иарас задумался.
— Возможно, он ждал, что я однажды вернусь. И не знал, как встретить меня после всего, что сделал.
— А если он хотел защитить кого-то? — осторожно спросила Калира.
— Тогда это тоже часть правды. Но защитить человека, лишив его возможности самому выбирать, — не всегда значит помочь ему.
Калира кивнула. Она не стала оправдывать отца и не стала просить за него прощения. В её глазах была печаль человека, который впервые увидел семейную историю с другой стороны.
Иарас протянул ей руку.
— Спасибо, что сохранила ларец.
Она коснулась его руки и тихо ответила:
— Я рада, что он наконец попал к вам.
Позднее, когда остальные покинули комнату, Лаомедонт задержался возле отца.
— Ты думаешь, Меланф сознательно не передал письмо?
— Думаю, да. Но не уверен, что он сделал это ради собственной выгоды.
— Возможно, он считал, что твоё возвращение вызовет борьбу между нами.
— Возможно. Но он не имел права решать за нас.
Лаомедонт сел напротив.
— Я долго думал, что ты не отвечал мне потому, что не хотел видеть меня рядом с Приамом. Мне казалось, что ты выбрал молчание, потому что не доверял собственному сыну.
Иарас посмотрел на него с грустью.
— А я думал, что ты перестал искать меня, потому что решил, будто отец больше не нужен тебе. Мы оба ошибались, сын мой. И оба позволили чужому молчанию заменить разговор между нами.
— Теперь уже поздно возвращать те годы.
— Да. Но не поздно прожить оставшиеся иначе.
Лаомедонт долго молчал, затем спросил:
— Ты когда-нибудь сожалел, что покинул Трою?
Иарас не сразу ответил.
— Каждый год. Но сильнее всего я сожалел не о том, что ушёл, а о том, что слишком долго считал возвращение опаснее одиночества. Я говорил себе, что защищаю вас, но не позволял вам самим решить, готовы ли вы разделить со мной опасность. Теперь я понимаю, что любовь без доверия постепенно становится другой формой одиночества.
Лаомедонт обнял отца. Это было неловкое, непривычное движение двух взрослых мужчин, каждый из которых слишком долго привык скрывать свои чувства за словами о долге. Но Иарас ответил на объятие, и в этот момент между ними не осталось ни старшего права, ни царских распоряжений, ни старых договоров.
Был только отец, который наконец получил письмо сына, и сын, который дождался ответа спустя много лет.
Вечером Парис пришёл к Иарасу. Он застал деда в саду, где тот сидел под гранатовым деревом и держал на коленях раскрытый свиток.
— Мне сказали, что письмо нашлось, — произнёс Парис.
— Нашлось. И оказалось гораздо важнее, чем я предполагал.
— Ты прочитал его?
— Несколько раз.
Парис сел рядом.
— Что ты почувствовал?
Иарас улыбнулся.
— Сначала боль. Потом стыд. А после — благодарность. Странное сочетание, не правда ли?
— Нет. Мне кажется, правда часто приходит именно так.
Иарас посмотрел на внука.
— Ты знаешь, Парис, я всю жизнь думал, что старшие должны защищать младших. Поэтому я скрывал правду о твоём отце, поэтому ушёл, поэтому позволял другим принимать решения вместо тех, кого хотел уберечь. Теперь вижу, что иногда человек, пытаясь оградить близких от боли, лишает их права быть рядом с ним.
— Приам тоже хотел защитить меня, — сказал Парис. — Он дал мне имя, которое спасло мою жизнь. Я не могу осуждать его за это. Но теперь, когда я знаю правду, мне важно самому решать, кем быть.
— И кем ты хочешь быть?
Парис задумался.
— Человеком, который не будет прятаться за своим происхождением. Я сын Лаомедонта, воспитанник Приама и внук Иараса. Но всё это не должно превращаться в спор о том, кому я принадлежу. Я принадлежу своей жизни и тем людям, за которых отвечаю.
Старый царь внимательно посмотрел на него.
— Хорошие слова. Только помни: иногда жизнь потребует от тебя выбора, при котором невозможно сохранить всё, что дорого.
— Я знаю.
— Нет, — мягко возразил Иарас. — Пока ты только предполагаешь. Но я надеюсь, что тебе не придётся учиться этому слишком жестоко.
Они ещё долго сидели в саду. Из дворца доносились голоса слуг, где-то за стеной смеялись дети, а на улице торговец собирал остатки товара. Обычные звуки города казались Иарасу теперь особенно драгоценными. Он подумал, что именно ради них когда-то хотел сохранить Трою, именно ради них возвращался и именно их нельзя было приносить в жертву бесконечной борьбе за власть.
Ночью к восточным воротам прибыл гонец. Он был утомлён долгой дорогой, одежда его покрылась пылью, а конь едва держался на ногах. Стражники доставили его к начальнику караула, и тот, узнав имя адресата, немедленно отправил сообщение во дворец.
Послание предназначалось Парису.
На небольшом куске пергамента было написано:
«Из Спарты сообщают: корабли Агамемнона готовятся к выходу. Менелай пытается удержать его, но совет ахейских вождей уже назначил встречу. Елена просит передать, что война может начаться раньше, чем вы предполагаете».
Под письмом стоял знак, который Парис узнал сразу: личная отметка Северия.
Он прочитал сообщение дважды и отправился к Гектору. Тот ещё не спал.
— Что случилось? — спросил защитник Трои, увидев его лицо.
— Агамемнон собирает вождей. Возможно, решение о походе будет принято в ближайшие дни.
Гектор взял письмо.
— Значит, у нас осталось меньше времени, чем мы надеялись.
— Да. И пока мы разбираемся с прошлым, за морем уже готовят будущее, которое может оказаться для Трои последним испытанием.
Гектор вернул ему пергамент.
— Тогда завтра мы должны поговорить с Приамом. Необходимо укрепить стены, проверить запасы и подготовить людей. Но я не хочу, чтобы город снова жил только страхом.
— И я не хочу, — ответил Парис. — Если война придёт, мы должны встретить её не как толпа людей, которых заставили бояться, а как жители одного города, у которых есть что защищать.
Они вышли на балкон. Над морем лежала тёмная полоса ночи, и только у самого горизонта мерцали редкие огни кораблей. Гектор долго всматривался в них, пытаясь различить, не движется ли один из огней ближе к берегу.
Парис же думал о письме Лаомедонта, которое пережило годы и всё-таки нашло своего адресата. Он понимал, что у каждого человека есть слова, которые необходимо произнести вовремя, пока они ещё способны что-то изменить. Троя слишком долго откладывала такие разговоры, слишком часто заменяла доверие подозрением и слишком дорого заплатила за чужие решения. Теперь ей предстояло проверить, сможет ли она сохранить то, что наконец удалось восстановить внутри её стен, когда перед ними снова возникнет опасность извне.
Глава пятьдесят седьмая. Ветер с ахейского берега
На рассвете Гектор уже находился в оружейной палате. Он приказал проверить состояние копий, щитов и запасов стрел, осмотреть крепления ворот и выяснить, сколько людей можно вывести на стены без ущерба для повседневной жизни города. После ночного послания из Спарты он не сомневался, что времени на долгие обсуждения почти не осталось. Однако Гектор не хотел повторять ошибку прежних военачальников, которые при первых признаках опасности начинали готовить войну быстрее, чем пытались предотвратить её.
К нему подошёл начальник караула.
— На западной дороге замечены два всадника. Они прибыли со стороны побережья и просят пропустить их во дворец.
— Кто они?
— Один назвался посланником из Спарты. Второй сопровождает его, но имени пока не сообщил.
Гектор задумался.
— Пусть сначала отдохнут и накормят лошадей. Затем доставьте их к Приаму. И предупредите Париса.
Когда он остался один, взгляд его остановился на старом щите, висевшем у входа. Щит принадлежал его деду, который участвовал в прежней обороне Трои. Края бронзовой обкладки потемнели, дерево местами рассохлось, но на внутренней стороне ещё сохранялась надпись: «Сильная стена защищает город, пока люди помнят, ради кого они стоят на ней».
Гектор провёл пальцами по буквам. Он часто слышал от отца, что настоящая сила Трои заключается не в камне и не в количестве воинов, а в способности её жителей оставаться единым народом. Но теперь ему предстояло проверить, насколько прочным было это единство, когда опасность придёт не изнутри, а с моря.
В большом зале дворца собрались Приам, Иарас, Лаомедонт, Парис, Северий и Аристей. Гектор вошёл последним, вслед за ним появились два прибывших всадника.
Первый оказался молодым человеком лет тридцати, с обветренным лицом и небольшой повязкой на правом запястье. Он представился Филоном, служителем при дворе Менелая. Второй, более пожилой, назвался Дамоном и сообщил, что прежде служил при торговых кораблях, а теперь сопровождает посланника по личной просьбе Елены.
При упоминании её имени Северий слегка выпрямился.
— Елена здорова? — спросил он.
— Да, господин. Она просила передать, что не имеет возможности приехать сама. Менелай не желает подвергать её опасности, поскольку при дворе усилились споры о предстоящем походе.
— А Агамемнон? — спросил Приам.
Филон вынул из дорожной сумки свиток.
— Он созвал вождей ахейских отрядов. Встреча состоится у гавани, где уже собираются корабли. Менелай пытается убедить его отложить поход, но многие вожди поддерживают Агамемнона.
— По какой причине? — спросил Лаомедонт.
— Официально говорят о возвращении Елены и нарушении гостеприимства. Но некоторые из них открыто обсуждают возможность захватить троянские земли и получить контроль над торговыми путями.
Приам обменялся взглядом с братом.
— Значит, речь идёт не только о Елене.
— Именно так, — ответил Филон. — Елена просила передать ещё одно. Она считает, что Агамемнон использует её имя как знамя, под которым сможет объединить тех, кто давно мечтал о войне.
— Это разумное предположение, — сказал Иарас. — Но нам следует помнить, что и наши собственные выводы могут быть ошибочными. Нельзя строить решение только на слухах.
Северий развернул послание и стал изучать приложенную к нему небольшую схему побережья.
— Здесь указаны три места сбора кораблей. Одно возле Спарты, второе на южном побережье, третье — у островной стоянки. Если все эти силы объединятся, ахейцы смогут направить к нашим берегам значительно больше кораблей, чем мы предполагали.
— Сколько времени у нас есть? — спросил Гектор.
— Точно сказать нельзя. Но посланник утверждает, что часть судов уже готова к выходу.
Приам поднялся.
— Тогда мы должны действовать. Гектор, займись обороной. Парис, вместе с Иларионом проверь все сведения о старых договорах с приморскими городами. Нам необходимо знать, кто может оказать помощь, а кто уже связан обещаниями с ахейцами.
— А что будем делать с Леонтием? — спросил Лаомедонт.
Вопрос повис в воздухе. После признаний бывшего представителя морского союза он находился под наблюдением, но не был заключён под стражу.
— Пригласим его сюда, — решил Иарас. — Если он действительно хочет исправить содеянное, сейчас у него будет возможность доказать это не словами, а поступками.
Леонтий пришёл во дворец без сопровождения. За последние дни он заметно постарел. На лице появилась глубокая усталость, а движения стали медленнее, чем прежде. Он выслушал сообщение о подготовке ахейского флота и долго смотрел на карту побережья.
— Я знал, что Агамемнон не откажется от войны, — сказал он наконец. — Он слишком долго ждал подходящего случая.
— Ты знаешь его намерения? — спросил Приам.
— Лично мы никогда не были близки, но я встречался с его людьми. Они давно собирали сведения о наших гаванях, торговле и оборонительных сооружениях. Елена для них удобный повод. Они будут говорить о чести и справедливости, пока не увидят возможность получить больше, чем обещали себе вначале.
— Что ты предлагаешь? — спросил Гектор.
Леонтий подошёл к карте и указал на северный участок побережья.
— Необходимо укрепить эту часть берега. Здесь мелководье, и большие корабли не смогут приблизиться к суше. Но небольшие суда могут высадить отряд ночью. Если ахейцы захотят провести разведку или внезапную атаку, они выберут именно такие места.
— Откуда тебе это известно? — спросил Северий.
— Я занимался морскими договорами. Мне приходилось изучать наши берега, и не только на картах. Я сам бывал в этих местах.
— Ты хочешь, чтобы мы доверили тебе оборону побережья после того, что произошло с Троей? — резко спросил Лаомедонт.
Леонтий не отвёл взгляда.
— Нет. Я не прошу доверия. Я предлагаю сведения, которые могут спасти людей. Проверяйте каждый мой совет, поручайте мне только то, что считаете необходимым. Но не отказывайтесь от полезного знания из-за того, что его принёс виновный человек.
Иарас внимательно посмотрел на него.
— В этом ты прав. Вина не делает знание бесполезным. Но знание не отменяет вины.
— Я понимаю.
— Тогда ты будешь работать вместе с Гектором. Все распоряжения должны проходить через него. Никаких самостоятельных переговоров, никаких тайных посланников и никаких решений от имени города.
Леонтий склонил голову.
— Согласен.
Когда он вышел, Гектор повернулся к отцу.
— Ты действительно считаешь, что ему можно поручить оборону?
— Я считаю, что он должен отвечать за свои поступки делом. Если он поможет защитить город, это будет полезно Трое. Если попытается снова воспользоваться доверием, мы узнаем об этом раньше, чем прежде.
В это время Парис и Иларион направились в архив. Мирина уже подготовила свитки с торговыми соглашениями, картами старых дорог и перечнями приморских городов, которые когда-то поддерживали отношения с Троей.
— Здесь многое устарело, — заметил Парис, просматривая список.
— Да, — ответил Иларион. — Но старые соглашения иногда важнее новых. Люди забывают о них, а купцы и правители продолжают помнить, кому и что они обещали.
Мирина развернула карту.
— Вот город, который прежде поставлял нам древесину. Его правитель умер несколько лет назад, а наследник заключил договор с ахейцами.
— Значит, рассчитывать на его помощь нельзя, — сказал Парис.
— Не совсем, — возразил Иларион. — Договор заключён с прежним правителем Спарты, а не с Агамемноном. Кроме того, торговцы этого города продолжают покупать у нас зерно и металл. Возможно, среди них есть люди, которые не хотят войны.
Парис задумался.
— Нам нужны не только союзники среди правителей. Нужно найти тех, кому сама война невыгодна.
— Ты предлагаешь обратиться к купцам?
— И к ним тоже. Если торговые пути будут закрыты, пострадают не только наши города. Война разрушит жизнь людей, которые никогда не участвовали в спорах царей.
Иларион улыбнулся.
— Это разумно. Только не забывай, что купцы редко действуют исключительно из благородных побуждений.
— Я и не собираюсь просить их о благородстве. Пусть хотя бы посчитают, сколько потеряют.
Мирина засмеялась, а Иларион, впервые за несколько тревожных дней, позволил себе улыбнуться.
Однако вскоре он снова стал серьёзным.
— Есть ещё одно обстоятельство, Парис. Мы до сих пор не знаем, где находится Меланф и действительно ли он умер. Письмо Лаомедонта многое объяснило, но не ответило на вопрос, кто заставил его прекратить наблюдение за Иарасом.
— Разве мы не установили, что это сделал он сам?
— Установили, что распоряжение было подписано его именем. Это не одно и то же.
Парис задумался.
— Значит, надо искать самого Меланфа?
— Или человека, который знал его последние годы. Но я не хочу, чтобы расследование стало важнее того, что сейчас происходит с городом.
— Согласен. Сначала мы должны защитить Трою.
Иларион аккуратно свернул карту.
— Иногда мне кажется, что история нашего города состоит из двух частей: того, что люди совершили, и того, что они не успели сказать друг другу.
— Тогда постараемся хотя бы вторую часть не повторять, — ответил Парис.
В Спарте Елена стояла у окна своих покоев. Внизу, во внутреннем дворе, слуги переносили дорожные сундуки, а возле конюшни готовили лошадей. Она знала, что Менелай собирается отправить её в загородное поместье, подальше от дворцовых собраний и военных приготовлений.
Но уезжать она не хотела.
Когда Менелай вошёл, Елена повернулась к нему.
— Ты опять собираешься решать за меня?
Он остановился.
— Я хочу, чтобы ты была в безопасности.
— Я знаю. Но ты ведь понимаешь, что опасность не исчезнет только потому, что меня не будет во дворце.
— Агамемнон не станет слушать тебя. Он уже принял решение.
— Тогда пусть хотя бы услышит, что я не согласна быть причиной этой войны.
Менелай подошёл к ней.
— Ты не являешься причиной. Он использует твоё имя, но не ты призываешь его к походу.
— И всё же люди будут говорить обо мне. Одни назовут меня пленницей, другие — изменницей, третьи станут утверждать, что война ведётся ради моей чести. Мне нужно, чтобы хотя бы ты не позволил превратить мою жизнь в чужое знамя.
Менелай взял её за руки.
— Я не позволю.
— Тогда не отправляй меня тайком в поместье. Я останусь здесь и буду говорить с теми, кто ещё способен слушать.
Он долго смотрел на неё, затем кивнул.
— Хорошо. Но обещай, что не станешь одна выходить к людям Агамемнона.
— Обещаю не делать ничего безрассудного. Но не обещаю молчать.
Менелай улыбнулся. Он знал, что именно за эту твёрдость когда-то полюбил её, хотя далеко не всегда умел с ней справляться.
— Ты всегда находишь способ оставить мне последнее слово.
— Нет, Менелай. Я просто не хочу, чтобы последнее слово принадлежало войне.
В Трое тем временем Кассандра пришла к матери. Гекуба сидела в саду и разговаривала с Лисандрой. После возвращения Иараса они стали чаще встречаться. Лисандра рассказывала о годах, проведённых вдали от дворца, а Гекуба делилась воспоминаниями о детстве сыновей.
— Мать, — произнесла Кассандра, — мне нужно поговорить с тобой.
Гекуба сразу заметила тревогу в её голосе.
— Садись, дочь моя.
Кассандра опустилась рядом.
— Я видела море во сне. Оно было спокойным, почти неподвижным. Но на горизонте поднималась тёмная полоса, и люди на берегу продолжали заниматься своими делами, будто ничего не замечали.
Лисандра перекрестилась.
— Это было предчувствие?
— Не знаю. Я не видела кораблей, не слышала голосов. Только знала, что спокойствие скоро закончится.
Гекуба погладила дочь по волосам.
— Ты не обязана каждый раз нести на себе страх за всех нас.
— Я не боюсь за себя, мать. Я боюсь, что люди снова начнут считать войну неизбежной и перестанут искать другой путь.
Гекуба посмотрела на море, которого отсюда не было видно, но которое всегда присутствовало в её мыслях.
— Тогда говори с ними. Только не позволяй пророчеству заменить тебе жизнь. Пока мы живы, у нас остаётся право выбирать.
Кассандра прижалась к матери. Ей хотелось верить, что слова Гекубы окажутся сильнее того, что она увидела во сне.
К вечеру в Трое собрался совет. Приам выслушал доклады Гектора, Париса и Леонтия, затем обратился к присутствующим.
— Мы не станем первыми начинать войну. Но не позволим никому застать нас врасплох. Наши послы отправятся к приморским городам с предложением сохранить торговые отношения и не участвовать в нападении. Мы также направим письмо Менелаю. Если он действительно хочет избежать кровопролития, пусть передаст наше предложение ахейским вождям.
— А если Агамемнон откажется? — спросил один из советников.
— Тогда мы будем защищать свой город, — ответил Приам.
Иарас поднялся.
— Я хочу добавить ещё одно. Мы должны помнить, что люди, живущие за морем, не все являются нашими врагами. Среди них есть отцы и матери, ремесленники, земледельцы, дети. Они тоже не выбирают решения своих царей. Если война начнётся, не позволяйте ненависти управлять вами. Защищать Трою — не значит перестать быть людьми.
Эти слова не вызвали громких возгласов. Советники слушали молча, и в этой тишине было больше согласия, чем в торжественных клятвах.
После заседания Гектор задержался с Парисом у выхода.
— Ты заметил, как Леонтий смотрел на карту?
— Заметил.
— Он не похож на человека, который впервые понял опасность войны.
— Возможно, он давно её ожидал.
— Или знает о чём-то, чего пока не рассказал.
Парис посмотрел в сторону зала, где ещё оставались несколько советников.
— Пусть расскажет, когда будет готов. Но теперь он должен понимать, что скрытая правда может стоить нам гораздо дороже открытого признания.
Гектор кивнул.
Над Троей опускался вечер. На стенах зажигали огни, в гавани готовили суда, а на дорогах уже собирались первые посланники. Город ещё не слышал боевых труб, но каждый чувствовал приближение перемен. И пока одни проверяли оружие, другие писали письма, надеясь удержать мир хотя бы ещё на несколько дней. В ту ночь Иарас долго стоял у окна рядом с Приамом и Лаомедонтом. Он смотрел на огни домов и думал, что теперь у него есть то, чего он был лишён долгие годы: возможность встретить опасность вместе с семьёй. А за морем Агамемнон уже собирал людей, которым предстояло решить, ради чего они поднимут паруса — ради справедливости, мести или власти, которую так легко принять за право.
Глава пятьдесят восьмая. Совет перед бурей
В Спарте собрание ахейских вождей началось на следующий день после полудня. В большом зале дворца Менелая собрались люди, чьи имена были известны далеко за пределами их земель. Одни прибыли с многочисленной свитой, другие предпочли явиться почти без сопровождения, но каждый понимал, что предстоящий разговор может изменить судьбу всего побережья.
Агамемнон занял место во главе стола. Рядом с ним сидел Менелай, чуть поодаль расположились Одиссей, Нестор и несколько других вождей. На стенах висели щиты, привезённые из разных областей Эллады, а у входа стояли стражники в бронзовых шлемах.
Агамемнон дождался, пока разговоры стихнут.
— Мы собрались не для того, чтобы снова обсуждать старые обиды. Каждый из вас знает, что произошло. Елена покинула мой братний дом и оказалась в Трое. Троянцы приняли её, а их царь не сделал ничего, чтобы исправить нанесённое оскорбление. Мы достаточно долго ждали.
Менелай поднял голову.
— Ты говоришь так, словно я уже объявил о своём желании воевать.
— Ты мой брат. Твоя обида касается всей нашей семьи.
— Моя обида касается меня, Агамемнон. Не нужно присваивать её себе.
В зале стало тихо. Несколько вождей переглянулись.
Агамемнон медленно повернулся к нему.
— Ты хочешь сказать, что не потребуешь возвращения Елены?
— Я хочу сказать, что не стану требовать крови только потому, что ты считаешь это удобным. Я знаю свою жену. Знаю, что она не была вещью, которую можно похитить и вернуть по первому требованию. И знаю, что между людьми иногда происходит то, чего посторонние не понимают.
— Значит, ты готов простить Трою?
— Я готов выслушать её ответ. Это не одно и то же.
Агамемнон усмехнулся.
— Пока ты будешь слушать, другие займут твои земли и гавани.
— Какие земли? — спросил Одиссей. — Насколько мне известно, Троя не нападала на наши владения.
Агамемнон повернулся к нему.
— Ты всегда находишь способ усложнить простое решение, Одиссей.
— Возможно, потому, что простые решения чаще всего оказываются дорогими.
Старый Нестор поднял руку, призывая к спокойствию.
— Мы должны разобраться, чего именно хотим добиться. Если наша цель — возвращение Елены, следует направить посольство. Если же речь идёт о завоевании Трои, тогда не стоит прикрываться именем Менелая.
Эти слова вызвали недовольный шум.
Агамемнон поднялся.
— Я не собираюсь оправдываться перед каждым из вас. Троя богата, её гавани контролируют важные торговые пути, а её стены давно мешают нашим интересам. Мы не можем позволить одному городу определять условия торговли для всего побережья.
Менелай посмотрел на брата с нескрываемым разочарованием.
— Вот теперь ты сказал правду.
Одиссей покинул зал раньше остальных. Он вышел во внутренний двор, где возле фонтана его ожидал молодой спутник.
— Что думаешь? — спросил тот.
— Думаю, что Агамемнон давно принял решение, а сегодня лишь собирал подтверждения собственной правоты.
— Значит, война неизбежна?
Одиссей посмотрел на небо.
— Нет. Но иногда люди так долго готовятся к войне, что уже не замечают, когда появляется возможность избежать её.
— Ты собираешься поддержать Менелая?
— Я собираюсь узнать, что происходит в Трое на самом деле. Нельзя отправлять тысячи людей через море, основываясь на рассказах тех, кому выгодно их убедить.
Он помолчал и добавил:
— Подготовь судно. Я хочу встретиться с человеком, который недавно прибыл из Трои.
— С кем?
— С посланником Приама. Если он ещё находится в Спарте, я поговорю с ним лично.
В Трое приготовления продолжались. Гектор вместе с Леонтием осматривал северное побережье. Они двигались вдоль берега пешком, иногда останавливаясь, чтобы проверить глубину воды или рассмотреть выступающие из моря камни.
Леонтий объяснял, какие места удобны для высадки небольших отрядов, а какие могут стать ловушкой для тяжёлых кораблей.
— Здесь нельзя ставить постоянный пост, — сказал он, указывая на узкую бухту. — Ветер с юга поднимает волну, и сторожевые лодки не смогут долго удерживаться возле берега. Но если установить наблюдательный пункт на скале, можно заранее заметить приближающиеся суда.
Гектор посмотрел на возвышенность.
— Оттуда видна почти вся бухта.
— Именно. А вот дальше, за мысом, есть старый рыбацкий причал. Его давно не используют, но глубина позволяет подойти небольшим судам.
— Ты знал об этом причале раньше?
— Конечно. Когда-то здесь проходили торговые суда, связанные с морским союзом.
Гектор внимательно посмотрел на него.
— Значит, ты знаешь этот берег лучше большинства наших военачальников.
— Да. И, возможно, именно поэтому мне следовало раньше подумать о том, к чему могут привести мои решения.
Гектор не ответил сразу.
— Ты действительно хочешь помочь Трое?
Леонтий остановился.
— Я слишком долго убеждал себя, что служу городу, когда на самом деле служил собственной обиде. Мне казалось, что Иарас не доверяет мне, что Приам слишком сильно зависит от старых советников, что морской союз заслуживает большего влияния. Я хотел изменить порядок вещей, но перестал замечать, что за каждым моим решением стоят живые люди.
— Ты говоришь так, будто уже всё понял.
— Нет, Гектор. Я только начал понимать. И не прошу тебя верить мне.
Гектор посмотрел на море.
— Хорошо. Тогда продолжим работу. Мне нужны люди, которые знают побережье, а не те, кто умеет красиво оправдываться.
Леонтий впервые за долгое время улыбнулся.
— С этим я могу согласиться.
В это время Дорий получил письмо, которого ждал уже несколько дней. Его принёс незнакомый торговец, остановившийся у ворот дома Агенора. Письмо было небольшим, без печати и подписи. На нём стояло только имя адресата.
Дорий вскрыл его прямо во дворе.
«Если ты действительно ищешь женщину, которую звали Клеоменой, начни с южной дороги. Она покинула Трою не одна. Человек, сопровождавший её, был связан с домом старого врача. Я не знаю, где они остановились, но знаю, что она не хотела, чтобы ты считал её погибшей. Она просила передать: однажды ты поймёшь, почему ей пришлось уйти».
Дорий перечитал письмо и вошёл в дом.
Агенор сидел у стола вместе с Эрифилой. Увидев лицо сына, он сразу понял, что произошло что-то важное.
— Есть новости?
Дорий протянул ему письмо.
Агенор прочитал его и нахмурился.
— Дом старого врача… Возможно, речь идёт о Хрисанфе.
— Тот самый врач, которого когда-то искали из-за исчезновения Иараса?
— Да. Но он жил далеко от Трои, на островах. Если Клеомена была связана с ним, значит, её могли вывезти морем.
— Ты знаешь, кто мог это сделать?
Агенор покачал головой.
— Нет. Но я помню, что в те годы один из людей старой царской дороги отвечал за сопровождение женщин и детей, которым угрожала опасность.
Дорий посмотрел на него.
— И ты снова собираешься что-то решать за меня?
Агенор тяжело вздохнул.
— Нет. Я хотел предложить тебе поехать вместе со мной. Но сначала должен был спросить.
Дорий некоторое время молчал.
— Я поеду. Но не сегодня. Сначала поговорю с Иарасом. Если сведения связаны с его прошлым, он должен знать, что мы ищем.
Эрифила подошла к сыну и поправила складку на его одежде.
— Только не торопись. Ты слишком долго ждал этой встречи, чтобы теперь позволить первому письму управлять твоими решениями.
— Я понимаю, мать.
Агенор посмотрел на него с благодарностью. Он всё ещё не знал, сможет ли когда-нибудь вернуть доверие сына, но теперь хотя бы понимал, что не должен требовать его.
В полдень Иарас пригласил к себе Лисандру. Он хотел поговорить о Меланфе и о том, что произошло в последние месяцы перед его исчезновением.
Лисандра вошла в комнату и села напротив царя.
— Ты знала Меланфа? — спросил Иарас.
— Да. Он часто приносил мне ваши распоряжения, когда я ещё служила в доме царицы.
— Он был человеком, которому я доверял.
— Многие ему доверяли.
— А ты замечала в нём что-нибудь необычное после моего ухода?
Лисандра задумалась.
— Он стал реже появляться во дворце. Иногда приходил ночью, разговаривал с кем-то из старых служителей, а затем уходил через боковые ворота. Однажды я спросила его, почему он так поступает. Он ответил, что пытается исправить ошибку, которую уже невозможно исправить.
— Он говорил о человеке, который приказал прекратить наблюдение?
— Нет. Но однажды я слышала, как он сказал: «Я слишком поздно понял, что служил не тому, кому обещал».
Иарас внимательно посмотрел на неё.
— Почему ты не рассказала об этом раньше?
— Потому что не знала, что это имеет отношение к вашему исчезновению. Тогда я боялась за собственную жизнь. После того как вы покинули город, мне несколько раз передавали предупреждения, чтобы я не говорила о старых письмах и людях, которые приходили к вам. Я думала, что если промолчу, то хотя бы сохраню возможность однажды рассказать правду.
— Ты знаешь, кто угрожал тебе?
— Нет. Я никогда не видела этих людей. Они передавали слова через слуг и торговцев.
Иарас задумался.
— Значит, страх продолжал жить даже после того, как я покинул Трою.
— Да, государь. И, возможно, именно поэтому многие молчали.
Он помолчал, затем сказал:
— Лисандра, я не хочу больше, чтобы кто-либо из вас жил в ожидании наказания за правду. Если ты что-то знаешь, говори. Я не обещаю, что всё окажется простым, но обещаю выслушать.
Женщина кивнула. В её глазах появились слёзы.
— Тогда я должна рассказать вам ещё кое-что. В последние дни перед вашим исчезновением Меланф приходил к царице. Они долго разговаривали. После этого он вышел из её покоев с письмом, которое не было внесено в архив.
Иарас выпрямился.
— С каким письмом?
— Я не видела его содержания. Но помню, что на конверте стояло имя Приама.
Вечером Приам, Лаомедонт и Иарас собрались в саду. К ним присоединился Парис. Они обсуждали послание из Спарты и сведения о подготовке ахейцев.
— Одиссей, насколько я знаю, не поддерживает поспешных решений, — сказал Лаомедонт. — Возможно, через него удастся добиться переговоров.
— Он осторожный человек, — заметил Приам. — Но не следует считать его нашим союзником только потому, что он сомневается в Агамемноне.
— Я не предлагаю ему доверять, — ответил Парис. — Я предлагаю дать ему возможность услышать нашу позицию.
Иарас одобрительно кивнул.
— Иногда мир начинается не с согласия, а с того, что два человека перестают говорить друг о друге через посредников.
Приам посмотрел на отца.
— Ты предлагаешь отправить новое посольство?
— Да. Но на этот раз пусть оно будет не только от имени царя. Пусть вместе с ним отправятся люди, которые знают торговые отношения, интересы приморских городов и последствия войны для простых жителей.
— И кто должен возглавить посольство? — спросил Лаомедонт.
— Я, — неожиданно произнёс Парис.
Приам повернулся к нему.
— Это опасно.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что ахейцы могут использовать твоё присутствие как повод для задержания?
— Понимаю. Но если мы хотим убедить их, что Троя не стремится к войне, нам нужно говорить не только о договорах. Пусть они увидят человека, который не собирается требовать власти и не желает кровопролития.
Гектор, вошедший в сад незадолго до этого, услышал последние слова.
— Я не уверен, что это хорошая мысль, — сказал он.
Парис повернулся к нему.
— Ты боишься, что меня не отпустят обратно?
— Да. И не собираюсь скрывать этого. Но если ты считаешь, что должен ехать, я не стану мешать. Только позволь мне выбрать людей, которые будут тебя сопровождать.
Иарас посмотрел на внука.
— Не торопись принимать решение. Иногда смелость состоит не в том, чтобы самому отправиться навстречу опасности, а в том, чтобы найти способ не подвергать ей других.
Парис задумался.
— Тогда сначала отправим послание Одиссею. Если он согласится встретиться с нашим посланником на нейтральной территории, это будет разумнее.
— Хорошо, — сказал Приам. — Так и поступим.
В ту же ночь в Спарте Одиссей получил сообщение о том, что троянское посольство готово к переговорам. Он прочитал его при свете лампы, затем положил рядом с картой побережья.
Вскоре к нему вошёл Менелай.
— Ты получил ответ?
— Да. Приам предлагает переговоры. Он хочет обсудить условия сохранения мира и торговых отношений.
Менелай сел напротив.
— Агамемнон не согласится.
— Возможно. Но я не собираюсь спрашивать его разрешения на разговор.
— Ты понимаешь, что это может вызвать его гнев?
Одиссей усмехнулся.
— Гнев Агамемнона давно стал такой же постоянной частью дворца, как каменные колонны. Я научился с ним жить.
Менелай взял послание.
— Кто будет представлять Трою?
— Пока не знаю. Но если они действительно хотят говорить, я готов встретиться.
Менелай внимательно посмотрел на него.
— Тогда я тоже буду присутствовать.
— Ты уверен?
— Я не позволю, чтобы войну начали от моего имени без моего согласия.
Одиссей кивнул.
— Значит, впервые за долгое время мы будем говорить не о том, кто виноват, а о том, что можно сделать дальше.
За окном поднялся ветер. Он принёс с моря запах соли и влажного дерева. В гавани покачивались корабли, готовые к выходу, и моряки уже получали распоряжения о запасах воды и продовольствия. Но теперь среди множества военных приказов появилось ещё одно сообщение — о возможной встрече с троянцами.
Никто не знал, приведёт ли она к миру. Агамемнон мог отвергнуть предложение, Одиссей мог оказаться бессилен, а Менелай — не суметь остановить брата. Но впервые за многие месяцы у людей, стоявших по разные стороны моря, появилась возможность поговорить друг с другом прежде, чем заговорят копья и мечи. И хотя над побережьем уже собирались тёмные облака, Троя и Спарта ещё не произнесли окончательного слова, от которого зависела судьба тысяч людей.
Глава пятьдесят девятая. Посланник без оружия
На третий день после совета в Трое к южным воротам дворца прибыл гонец из Спарты. Он привёз ответ Одиссея, написанный на небольшом листе пергамента и скреплённый его личной печатью. Послание было коротким, но Приам перечитал его несколько раз, прежде чем передать остальным.
«Я готов встретиться с представителями Трои на нейтральной земле. Считаю необходимым выслушать обе стороны до того, как решение о войне станет необратимым. Менелай также согласен присутствовать при разговоре. Место встречи предлагаю определить совместно. Одиссей».
— Это ещё не мир, — заметил Гектор.
— Но уже не отказ от разговора, — ответил Приам.
Иарас сидел возле окна. Он внимательно слушал сыновей, но не вмешивался. Ему казалось важным, чтобы теперь они сами научились принимать решения, не ожидая, что старший обязательно укажет им правильный путь.
— Нужно выбрать место, — сказал Лаомедонт. — Оно должно быть доступно обеим сторонам и не принадлежать ни Трое, ни Спарте.
Северий развернул карту.
— Есть небольшой остров между нашими берегами и южными островами. На нём находится старое святилище Посейдона. Там нет постоянного поселения, но есть источник пресной воды и небольшая гавань. Купцы иногда останавливаются там во время перехода.
— Подходит, — сказал Парис. — Но почему именно там?
— Потому что остров не имеет собственной армии, — ответил Северий. — И потому что ни одна сторона не сможет утверждать, будто другая пригласила её на свою территорию.
Приам согласился.
— Отправим ответ. Трою будет представлять посольство из трёх человек. Парис, ты возглавишь его.
Гектор сразу повернулся к брату.
— Ты всё-таки решил?
— Я ещё не говорил, что согласен, — ответил Парис. — Но готов выслушать отца.
Приам посмотрел на него.
— Я не стану приказывать тебе ехать. Ты уже взрослый человек и знаешь, что такое опасность. Но я считаю, что твоё присутствие может оказаться полезным. Ты связан с обеими ветвями нашего дома, и тебе не нужно доказывать своё право на место в царской семье. Возможно, именно поэтому ты сможешь говорить с ахейцами без желания кого-либо унизить.
Иарас добавил:
— Только помни, что посланник должен уметь не только говорить, но и слушать. Не пытайся победить Одиссея в споре. Постарайся понять, что именно он хочет предотвратить.
Парис улыбнулся.
— Тогда я согласен.
В тот же день Гектор и Парис долго разговаривали на стене. Внизу шумел город, ремесленники переносили материалы для укрепления ворот, а у торговых рядов уже обсуждали предстоящее посольство.
— Я хочу, чтобы ты взял с собой лучших людей, — сказал Гектор.
— Я не собираюсь отправляться туда с отрядом воинов.
— Я и не предлагаю брать целую сотню. Но ты должен иметь охрану.
— Достаточно нескольких сопровождающих. Если мы прибудем с вооружённой свитой, ахейцы решат, что переговоры для нас лишь прикрытие.
Гектор задумался.
— Тогда возьми Северия. Он умеет разговаривать с людьми, которые не доверяют друг другу.
— Северий нужен здесь. Он должен следить за выполнением старых договоров и помогать Приаму.
— Аристей?
Парис посмотрел на брата.
— Его присутствие может вызвать ненужные вопросы. Среди ахейцев есть люди, которые знали его раньше. Я не хочу, чтобы переговоры превратились в обсуждение старых историй.
Гектор кивнул.
— Тогда кто?
— Лаодамант. Он служил в торговой гавани и знает язык купцов. И ещё один человек, который не принадлежит к военному совету. Возможно, молодой писец из архива.
— Ты хочешь взять Мирину?
Парис рассмеялся.
— Нет. Иларион меня не простит, если я увезу его помощницу через море. Но он может выбрать другого писца.
Гектор посмотрел на брата с теплотой.
— Ты всегда умел находить людей там, где другие видят только должности.
— А ты всегда умел видеть опасность там, где я замечал возможность.
— Поэтому мы и не должны воевать друг с другом.
Парис положил руку ему на плечо.
— Никогда, Гектор.
Они ещё немного постояли у стены, наблюдая, как над городом медленно опускается вечер.
Вечером Парис пришёл к Гекубе. Она сидела в своих покоях, а рядом находилась Кассандра. На столе лежали несколько свитков, которые Гекуба разбирала после возвращения Лисандры.
— Мне сказали, что ты отправляешься к ахейцам, — произнесла мать.
— Да. На остров, где состоится встреча с Одиссеем и Менелаем.
Гекуба отложила свиток.
— Я не стану запрещать тебе ехать. Но хочу, чтобы ты помнил: там ты будешь не только посланником Трои. Ты понесёшь с собой надежды многих людей, которые никогда не увидят этого острова.
— Я понимаю.
— Нет, сын мой. Ты понимаешь умом. А я хочу, чтобы ты понял сердцем. Если переговоры провалятся, люди могут погибнуть. Но если ты позволишь чужому гневу заставить тебя ответить тем же, ты можешь потерять не меньше.
Парис сел рядом.
— Я не хочу войны.
— Никто не хочет войны, пока она не кажется ему единственным способом сохранить достоинство.
Кассандра подняла глаза.
— Я снова видела море.
Гекуба повернулась к дочери.
— Что на этот раз?
— Корабли стояли неподвижно. Между ними был узкий проход, и по нему шёл человек без оружия. Он нёс в руках чашу с водой. Я не знаю, кто это был, но вода не пролилась, хотя вокруг поднимались волны.
Парис улыбнулся.
— Надеюсь, это хороший знак.
— Возможно, — ответила Кассандра. — Но я не видела, достиг ли он другого берега.
Гекуба обняла дочь.
— Тогда пусть человек сам позаботится о том, чтобы не уронить чашу.
Парис поцеловал мать в лоб и вышел. Ему не хотелось показывать, что слова Кассандры его встревожили. Он знал, что сестра не всегда видит будущее буквально, но её сны слишком часто оставляли после себя чувство, от которого трудно избавиться.
На следующий день в Трою пришёл Леонтий. Он попросил разрешения поговорить с Приамом и Иарасом.
— Я узнал о предстоящих переговорах, — сказал он. — И хотел бы предложить кое-что.
— Слушаем, — ответил Приам.
— Среди ахейских купцов есть люди, которые поддерживают Одиссея. Они не хотят войны, потому что их торговля зависит от безопасности морских путей. Я могу подготовить список таких людей и передать его посольству.
— Откуда у тебя эти сведения? — спросил Лаомедонт.
— От прежних торговых представителей морского союза. Я не скрываю, что поддерживал с ними отношения даже после того, как перестал занимать должность. Но сейчас это может быть полезно.
— А почему ты не передал этот список раньше? — спросил Иарас.
Леонтий посмотрел на него.
— Потому что тогда я думал прежде всего о восстановлении своего влияния. Мне казалось, что если война начнётся, я смогу использовать её последствия для изменения договора с Троей. Теперь понимаю, что это была бы ещё одна ошибка.
Иарас внимательно изучил его лицо.
— Ты предлагаешь нам помощь, но не просишь ничего взамен?
— Да.
— Тогда передай список Парису. Он сам решит, что с ним делать.
Леонтий поклонился.
Когда он ушёл, Лаомедонт произнёс:
— Ты слишком легко допускаешь его к важным делам.
— Я не допускаю его к власти, — ответил Иарас. — Я даю ему возможность исправить часть того, что он разрушил. Это разные вещи.
Приам согласился с отцом, хотя и понимал, что доверие к Леонтию восстановится не скоро.
В Спарте тем временем Агамемнон узнал о согласии Одиссея на переговоры. Эта новость вызвала у него раздражение, которое он не пытался скрыть.
— Значит, теперь каждый будет решать самостоятельно? — спросил он, когда Одиссей вошёл в зал.
— Мы договорились выслушать посольство Трои.
— Без моего разрешения?
— Я не просил у тебя разрешения на разговор.
Агамемнон поднялся.
— Ты забываешь, что я собираю войско.
— Нет, я как раз слишком хорошо это помню.
— И что ты намерен сказать троянцам? Что мы готовы простить им всё?
— Я намерен узнать, что они готовы предложить.
— А если они потребуют, чтобы мы отказались от похода?
— Тогда придётся решить, что для нас важнее: удовлетворить твоё самолюбие или сохранить жизни людей.
Агамемнон резко ударил ладонью по столу.
— Осторожнее, Одиссей. Ты слишком часто забываешь, с кем говоришь.
Одиссей спокойно посмотрел на него.
— А ты слишком часто забываешь, что говоришь не только от собственного имени.
В этот момент в зал вошёл Менелай.
— Довольно. Я не позволю вам превращать мою жизнь в повод для взаимных угроз. Если троянцы готовы говорить, я буду там. И если они предложат разумные условия, я готов их рассмотреть.
Агамемнон посмотрел на брата.
— Ты действительно готов отказаться от похода?
— Я готов отказаться от войны, если для неё не останется причин.
— А если они не согласятся вернуть Елену?
Менелай тяжело вздохнул.
— Елена не принадлежит тебе, брат. И не принадлежит мне так, как принадлежит человеку его имущество. Я хочу, чтобы она сама решила, где ей жить и с кем оставаться. Но я не хочу, чтобы тысячи людей погибли из-за того, что мы не смогли поговорить.
Одиссей внимательно посмотрел на Менелая. Он понимал, что тот впервые произнёс вслух то, о чём давно думал, но боялся сказать перед другими вождями.
В день отправления Париса к гавани собрались Приам, Гекуба, Лаомедонт, Гектор, Иарас и несколько советников. Город уже знал о предстоящей встрече. Одни надеялись на мир, другие считали переговоры пустой тратой времени, третьи боялись, что Парис станет заложником ахейцев.
Перед посадкой на корабль Иарас подозвал внука.
— Возьми это.
Он протянул ему небольшой перстень с изображением оливковой ветви.
— Это принадлежало моей матери. Она говорила, что ветвь оливы напоминает человеку о том, что сила не всегда должна проявляться в ударе.
Парис надел перстень.
— Я постараюсь оправдать твоё доверие.
— Не старайся оправдать моё доверие. Старайся сохранить себя и людей, которые будут рядом с тобой.
Лаомедонт обнял сына.
— Я ждал этой встречи слишком долго, чтобы теперь желать тебе опасности. Возвращайся.
Приам подошёл следом.
— И помни, что Троя будет ждать тебя не как наследника, не как посланника, а как нашего сына.
Парис посмотрел на обоих отцов. Он чувствовал, что эти слова значат для него больше, чем любые обещания власти.
Гектор обнял его последним.
— Я буду ждать тебя на стене.
— Надеюсь, не с войском за спиной.
— Не обещаю.
Оба рассмеялись.
Корабль медленно отошёл от причала. Парис стоял у кормы, пока лица родных не превратились в небольшие фигуры на берегу. Рядом находились Лаодамант и молодой писец, выбранный Иларионом. На судне не было боевого отряда, только небольшая охрана и необходимые запасы.
Ветер наполнял паруса, и Троя постепенно исчезала за горизонтом.
К вечеру они достигли острова. Небольшая гавань находилась возле скалистого берега, а над ней возвышалось старое святилище Посейдона. Каменные ступени вели к площадке, где когда-то приносили жертвы морскому богу. Теперь там оставались только несколько колонн, разрушенный алтарь и небольшой источник воды.
Одиссей и Менелай уже прибыли. Они стояли у входа в святилище, ожидая троянцев. Позади них находились всего несколько сопровождающих.
Парис сошёл на берег и подошёл к ним.
— Я Парис, сын Лаомедонта, посланник Приама, царя Трои.
Одиссей слегка поклонился.
— Я Одиссей, царь Итаки. Рад, что ты приехал.
Менелай смотрел на него дольше остальных.
— Я хотел бы увидеть тебя раньше, Парис. Но, полагаю, обстоятельства не позволяли.
— Возможно, — ответил Парис. — Но сегодня у нас есть возможность поговорить.
— Тогда начнём, — сказал Одиссей. — Пока солнце не скрылось за морем.
Они вошли в святилище и расположились вокруг каменного стола. В центре стояла небольшая чаша с водой. Одиссей предложил начать разговор с главного вопроса:
— Чего хочет Троя?
Парис не стал отвечать сразу. Он посмотрел на Менелая, затем на Одиссея.
— Троя хочет жить. Не расширять свои владения, не захватывать чужие гавани и не диктовать соседям условия торговли. Мы хотим, чтобы наши дети могли расти, не ожидая каждое утро вестей о погибших отцах. Мы готовы обсуждать все спорные вопросы, но не согласны принять войну как наказание за чужие решения.
— А Елена? — спросил Менелай.
Парис выдержал его взгляд.
— Я не стану говорить за неё. Она человек, а не предмет соглашения. Если ты хочешь услышать её решение, нужно спросить у неё самой.
Менелай опустил глаза.
— Ты отвечаешь разумно. Но ты понимаешь, что многие вожди считают иначе?
— Понимаю. Именно поэтому мы здесь.
Одиссей откинулся на каменную скамью.
— Хорошо. Тогда я хочу услышать, какие гарантии вы можете предложить. Не обещания, а условия, которые можно проверить.
Парис развернул свиток.
— Мы предлагаем восстановить торговые соглашения, открыть гавани для нейтральных купеческих судов, установить порядок разрешения споров и отказаться от военного давления на соседние города. Взамен ожидаем, что ахейские вожди не будут собирать флот для нападения на Трою.
Одиссей изучил документ.
— Это серьёзное предложение. Но я не могу принять его от имени всех ахейцев.
— Я этого и не прошу.
Менелай поднял голову.
— А если Агамемнон откажется?
Парис посмотрел на него.
— Тогда мы будем знать, что речь идёт не о Елене и не о справедливости. Тогда Троя будет защищаться, но не станет первой наносить удар.
Одиссей долго молчал, затем произнёс:
— Я передам ваши условия совету. Но должен предупредить: Агамемнон может попытаться сорвать переговоры.
— Мы это понимаем, — ответил Парис.
В этот момент за пределами святилища послышались быстрые шаги. Один из сопровождающих Одиссея вошёл внутрь и наклонился к нему.
— Господин, прибыл гонец. Он привёз распоряжение из Спарты.
Одиссей взял свиток и прочитал его. Лицо его стало серьёзным.
— Что случилось? — спросил Менелай.
Одиссей медленно поднял глаза.
— Агамемнон приказал флоту выйти в море. Он не стал ждать окончания переговоров.
Менелай резко поднялся.
— Это невозможно. Мы ещё не закончили разговор!
— Теперь он хочет поставить нас перед свершившимся фактом, — ответил Одиссей.
Парис посмотрел на чашу с водой, стоявшую посреди стола. Вода в ней оставалась неподвижной, хотя снаружи уже усиливался ветер.
— Значит, нам придётся продолжить разговор, пока корабли ещё не достигли троянского берега.
Одиссей свернул послание.
— Я отправлюсь к флоту и попробую остановить его. Менелай, ты должен вернуться в Спарту и поговорить с теми, кто ещё способен повлиять на решение Агамемнона.
— А ты? — спросил Менелай.
— Я сделаю всё, чтобы не допустить высадки.
Парис понял, что переговоры только начались, но уже оказались под угрозой. Он посмотрел на Одиссея и увидел в его лице не страх, а тяжёлое осознание ответственности. Этот человек не обещал Трое дружбы, не давал клятв и не называл себя её союзником. Но теперь именно от его поступков могло зависеть, сумеют ли люди ещё раз поговорить прежде, чем море наполнится военными кораблями.
И когда они покинули святилище, над островом уже сгущались сумерки. Ветер гнал по воде первые тяжёлые волны, а далеко на западе, за тёмной линией горизонта, поднимались паруса ахейского флота.
Глава шестидесятая. Когда море перестаёт быть дорогой
Одиссей покинул остров ещё до наступления полной темноты. Его корабль был небольшим, быстрым и хорошо приспособленным для плавания между островами. Он взял с собой лишь нескольких гребцов и двух доверенных воинов. Менелай должен был вернуться в Спарту другим путём, чтобы попытаться опередить известие о переговорах, которое Агамемнон мог намеренно представить в искажённом виде.
Парис остался на острове до утра. Одиссей просил его не возвращаться в Трою, пока не станет известно, куда направляется ахейский флот. Но Парис понимал, что промедление может оказаться опасным. Он отправил Лаодаманта к кораблю с приказом держаться ближе к берегу, а сам вместе с молодым писцом поднялся на возвышенность, откуда открывался вид на западную часть моря.
Вдали, почти у самой линии горизонта, виднелись огни.
— Это корабли? — спросил писец.
— Возможно. Но пока нельзя сказать, сколько их и куда они идут.
— Если флот действительно вышел, переговоры закончены?
Парис покачал головой.
— Переговоры заканчиваются тогда, когда люди перестают хотеть услышать друг друга. Пока Одиссей пытается остановить флот, а Менелай возвращается к брату, у нас ещё есть надежда.
Молодой человек посмотрел на него с удивлением.
— Вы действительно верите, что Агамемнон изменит решение?
— Я верю, что он может изменить его. Но не знаю, захочет ли.
В Спарте Менелай прибыл во дворец глубокой ночью. Он не стал менять одежду после долгого перехода и сразу направился в зал, где, по словам стражников, находился Агамемнон.
Брат сидел за столом с несколькими военачальниками. Перед ним лежала карта побережья, а рядом стоял кубок с вином.
— Ты уже вернулся? — спросил Агамемнон. — Надеюсь, твои новые друзья из Трои были достаточно любезны.
— Я встретился с Одиссеем и троянским посланником.
— И что они предложили?
Менелай положил на стол копию соглашения.
— Они готовы восстановить торговые отношения, открыть гавани для нейтральных судов и обсуждать спорные вопросы. Они не собираются нападать на наши города.
Агамемнон даже не взглянул на документ.
— И что они предлагают взамен? Чтобы мы забыли о нанесённом оскорблении?
— Они предлагают не начинать войну.
— А я предлагаю закончить её до того, как она начнётся, захватив Трою и заставив её принять наши условия.
Менелай посмотрел на военачальников.
— Вы слышите, что он говорит? Ещё нет ни сражения, ни погибших, а он уже делит чужой город.
Один из присутствующих отвёл глаза. Другой сделал вид, что внимательно изучает карту.
Агамемнон поднялся.
— Ты приехал сюда не для того, чтобы учить меня править войском. Я собрал флот, потому что ахейцы устали ждать. Они хотят действий.
— Кто именно? Ты спрашивал их, чего они хотят? Или только обещал им земли и богатства?
— Ты слишком много говоришь о справедливости, брат. Но когда Елена покинула твой дом, ты не был таким спокойным.
Менелай побледнел, однако голос его остался ровным.
— Да, мне было больно. Я был унижен, рассержен и не знал, что думать. Но я не позволю, чтобы моя боль стала оправданием гибели тысяч людей.
Агамемнон отвернулся к карте.
— Флот уже вышел. Поздно.
— Ты можешь отправить приказ остановиться.
— Не могу. Это покажет, что я уступил.
Менелай долго смотрел на брата. Он впервые понял, насколько опасным стало положение: Агамемнон уже не различал собственную власть и интересы людей, которых должен был вести за собой.
— Значит, ты готов погубить чужие семьи, лишь бы не признать, что поспешил?
— Я готов довести дело до конца.
Менелай забрал копию соглашения и направился к выходу.
— Тогда я больше не стану говорить с тобой от имени своей обиды. Если ты начнёшь эту войну, пусть каждый знает, что я не давал на неё согласия.
Одиссей настиг флот на рассвете. Корабли шли несколькими группами, растянувшись по морю. На главном судне развевался знак Агамемнона. Одиссей приказал своим гребцам приблизиться и поднял руку, требуя остановить движение.
На палубе флагмана его встретил военачальник Эвримах.
— Что тебе нужно, Одиссей?
— Мне нужно увидеть Агамемнона.
— Он занят.
— Передай ему, что я прибыл с острова, где состоялись переговоры с Троей.
Эвримах усмехнулся.
— И что же? Троянцы предложили тебе золото?
— Они предложили мир.
— Мир? После всего, что произошло?
— Да. И ты мог бы хотя бы выслушать их условия, прежде чем смеяться.
Эвримах помрачнел.
— Не тебе решать, когда нам начинать поход.
— Я и не решаю. Но если ты поведёшь людей к берегам Трои, должен понимать, что там будут не только воины. Там будут женщины, дети, старики, ремесленники. Ты готов отвечать за то, что произойдёт с ними?
— Я отвечаю перед своим царём.
— А перед собственной совестью?
Эвримах отвернулся.
— Убирайся с дороги, Одиссей. Флот не остановится.
Одиссей понял, что разговор бесполезен. Он приказал своему кораблю отойти и направился к главному судну. На палубе его встретил Агамемнон.
— Ты приехал убеждать меня отказаться от похода?
— Я приехал сообщить, что переговоры состоялись. Троя готова к соглашению.
— Мне не нужны соглашения с людьми, которые укрывают Елену.
— Ты опять говоришь о ней так, словно она принадлежит тебе.
Агамемнон шагнул ближе.
— Осторожнее.
— Я уже говорил тебе, что осторожность не означает молчание. Если ты продолжишь поход, то сам будешь отвечать за его последствия.
— Я отвечаю за ахейцев.
— Тогда подумай о них. Они ещё не знают, ради чего идут на войну. Одни верят, что защищают честь Менелая, другие надеются на добычу, третьи просто выполняют приказ. Но все они могут погибнуть из-за решения, которое ты принял один.
Агамемнон отвернулся.
— Возвращайся на свой остров, Одиссей. Тебе лучше заниматься собственными делами.
Одиссей посмотрел на него и понял, что убедить брата Менелая сейчас невозможно. Но он ещё не собирался отступать.
— Я не вернусь домой, пока не попробую остановить то, что ты начал.
В Трое известие о выходе ахейского флота получили в середине дня. Гонец прибыл в город из северной гавани и сразу был доставлен к Приаму.
Царь выслушал его, затем приказал созвать совет.
— Сколько кораблей? — спросил Гектор.
— Точно неизвестно. Но свидетели говорят о нескольких десятках. Возможно, это только передовая часть флота.
Гектор повернулся к отцу.
— Нужно немедленно привести стены в готовность.
— Приводи, — ответил Приам. — Но без паники. Пусть жители знают, что происходит, однако не покидают дома без необходимости.
Северий разложил карту.
— Если флот направится прямо к южной гавани, мы успеем подготовить оборону. Но если они пойдут вдоль северного берега, часть кораблей сможет высадить людей в небольших бухтах.
— Леонтий уже осматривал эти места, — сказал Гектор. — Он знает, где установить наблюдательные посты.
Приам повернулся к одному из стражников.
— Позовите Леонтия.
Парис в это время ещё находился на острове. Его корабль должен был вернуться к вечеру, но никто не знал, успеет ли он привезти новые сведения.
Иарас поднялся.
— Мы должны отправить ему предупреждение. Пусть не возвращается через открытое море, если ахейские суда уже движутся к Трое.
— Я отправлю быстрый корабль, — сказал Северий.
— И ещё одно, — добавил Иарас. — Не позволяйте страху заставить нас принимать решения без обсуждения. Мы уже знаем, к чему приводит молчание.
Гектор кивнул.
— Но если ахейцы высадятся, обсуждать будет некогда.
— Тогда действуй так, как требует защита города. Только помни, что за каждым приказом стоят люди.
Вечером Парис получил предупреждение. Лаодамант прочитал послание и передал его ему.
— Флот вышел, — сказал он. — Приам требует возвращаться другим маршрутом.
Парис долго смотрел на море.
— Мы не можем просто покинуть остров, не зная, что произошло с Одиссеем.
— Он умеет позаботиться о себе.
— Я знаю. Но если его попытка остановить флот не удалась, он может оказаться в опасности.
Лаодамант покачал головой.
— Ты посланник Трои. Твоя задача — вернуться с результатом переговоров, а не искать Одиссея среди кораблей Агамемнона.
Парис понимал, что спутник прав. Он приказал готовить судно к отплытию и отправил последнее сообщение Одиссею через местного рыбака, который согласился доставить его к ближайшей ахейской стоянке.
В письме было сказано:
«Я возвращаюсь в Трою. Наше предложение остаётся в силе. Если ты сумеешь остановить флот, мы продолжим переговоры. Если нет, знай, что Троя не станет первой нападать на ваши города. Но мы будем защищаться».
Когда корабль вышел из гавани, Парис ещё долго смотрел на остров. Ему казалось, что он оставляет там не просто место встречи, а последнюю возможность предотвратить войну.
В ту же ночь Гектор обходил южную стену. Рядом с ним шёл Леонтий, который помогал определять места для размещения наблюдателей.
— Здесь нужно установить сигнальный огонь, — сказал Леонтий. — Если появятся корабли, люди на соседней башне должны увидеть его.
— Сделаем.
— А возле северной бухты лучше поставить небольшой отряд. Не для боя, а для наблюдения. Если ахейцы высадятся там, они не должны пройти незамеченными.
Гектор остановился.
— Ты говоришь так, словно уже знаешь, что они придут именно туда.
— Я не знаю. Но если бы я командовал их флотом, выбрал бы этот участок.
— Почему?
— Потому что там берег пологий, а от бухты ведёт старая дорога к внутренним селениям. Небольшой отряд сможет пройти далеко, прежде чем его обнаружат.
Гектор посмотрел на него.
— Ты ведь не собираешься снова использовать свои знания против города?
Леонтий встретил его взгляд.
— Нет. Я слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие решения.
Гектор продолжил путь. Он не стал говорить, что полностью доверяет Леонтию, но впервые за долгое время не чувствовал необходимости постоянно держать руку на рукояти меча, когда тот находился рядом.
Поздней ночью в дом Агенора пришёл незнакомый человек. Он не назвал своего имени, но передал Дорию небольшую деревянную пластинку с вырезанным изображением оливковой ветви.
— Кто прислал тебя? — спросил Дорий.
— Женщина, которую ты ищешь.
Дорий побледнел.
— Клеомена?
— Она просила передать, что знает о твоих поисках. Но пока не может вернуться в Трою.
— Где она?
Незнакомец покачал головой.
— Мне запрещено говорить.
— Почему?
— Потому что она боится не за себя.
Агенор вышел из соседней комнаты.
— Кто ты такой и почему мы должны верить твоим словам?
— Я был человеком, который сопровождал её после ухода из Трои. Она просила меня не приближаться к дворцу, пока не убедится, что старые угрозы исчезли.
— Какие угрозы? — спросил Агенор.
Незнакомец посмотрел на него.
— Те, о которых вы, господин, должны знать больше многих других.
Агенор побледнел.
— Ты знаешь, кто угрожал Клеомене?
— Знаю лишь то, что ей передавали приказы через людей, связанных с царской дорогой. Она не хотела, чтобы её сын оказался втянут в борьбу, которая могла погубить его.
Дорий шагнул вперёд.
— Передай ей, что я не ребёнок. Я хочу увидеть её и услышать всё от неё самой.
— Я передам.
— И ещё скажи, что я не стану обвинять её за то, что она сделала ради моей жизни. Но я не могу бесконечно ждать, не зная, жива ли она.
Незнакомец кивнул.
— Она услышит твои слова.
Когда он ушёл, Дорий долго стоял у двери. Агенор хотел подойти к нему, но не решился.
— Отец, — наконец произнёс Дорий, — ты когда-нибудь думал, что всё, что произошло с нами, могло быть частью одной истории?
— Да.
— И ты всё ещё не знаешь, кто её начал?
— Нет. Но теперь я хотя бы знаю, что не должен скрывать от тебя то, что мне известно.
Дорий посмотрел на него.
— Тогда, когда мы найдём Клеомену, ты расскажешь ей всё. Без оправданий.
— Расскажу.
На рассвете корабль Париса приблизился к троянскому берегу. Гектор уже ожидал его в гавани. Увидев брата, он спустился к воде и помог ему сойти на берег.
— Одиссей? — спросил он.
— Он пытался остановить Агамемнона, но флот уже вышел. Не знаю, удалось ли ему что-нибудь изменить.
— А переговоры?
— Мы договорились продолжить их, если удастся остановить поход. Менелай готов искать мир, Одиссей тоже. Но Агамемнон не хочет слушать.
Гектор посмотрел на брата.
— Тогда нам придётся готовиться к худшему.
Парис оглянулся на море. Там, далеко за горизонтом, находились корабли, которые могли принести Трое смерть и разрушение.
— Гектор, — сказал он, — если война начнётся, обещай мне одно.
— Что?
— Не позволяй никому превратить защиту города в ненависть ко всему ахейскому народу. Среди них есть люди, которые не хотят воевать. Мы должны помнить об этом, даже когда будем сражаться.
Гектор положил руку на его плечо.
— Я обещаю защищать Трою. И постараюсь не забыть, ради чего мы это делаем.
Они поднялись к стене. Внизу уже собирались жители, которым предстояло покинуть прибрежные дома и перебраться в более безопасные кварталы. Женщины уводили детей, старики помогали друг другу нести вещи, а ремесленники закрывали мастерские.
Парис смотрел на происходящее и понимал, что война уже начала входить в город, хотя ни один ахейский воин ещё не ступил на троянскую землю. Она входила в тревожные взгляды людей, в незаконченные дела, в прощания у дверей и в страх, который каждый пытался скрыть от близких. И чем ближе становилось море, тем яснее он видел, что настоящая цена войны измеряется не числом кораблей и не количеством захваченных стен, а тем, сколько обычных человеческих судеб она способна оборвать.
Глава шестьдесят первая. Пока ещё можно остановить войну
Утро в Трое началось с необычной тишины. Город уже знал о выходе ахейского флота, и эта весть успела проникнуть даже в те дома, где люди старались не говорить о войне. На рынках торговцы раскладывали товар, но покупатели задерживались у прилавков лишь затем, чтобы обменяться последними слухами. Кузнецы работали с рассвета, однако теперь чаще обычного ковали наконечники копий и ремонтировали старые мечи. Женщины приносили на стены воду и хлеб, а дети, которым ещё вчера позволяли бегать по улицам до темноты, теперь держались возле родителей.
На дворцовой террасе Приам стоял рядом с Лаомедонтом. Внизу, за городскими стенами, лежала равнина, ещё недавно казавшаяся безмятежной. Далеко на западе море сливалось с небом, и только опытный моряк мог различить на горизонте перемену цвета воды, предвещавшую приближение больших кораблей.
— Гектор считает, что первая высадка может произойти уже через несколько дней, — сказал Приам. — Он просит разрешения усилить южные укрепления.
— Разреши ему, — ответил Лаомедонт. — Но не позволяй людям думать, будто решение о войне уже принято обеими сторонами. Пока ахейцы не ступили на нашу землю с оружием, возможность разговора ещё существует.
Приам посмотрел на брата.
— Ты действительно веришь, что Агамемнон способен отступить?
— Я не знаю, способен ли он отступить. Но если мы сами перестанем искать путь к миру, то облегчим ему задачу. Ему останется только показать своим воинам, что Троя не желает разговаривать.
— А если он воспользуется нашей сдержанностью?
— Тогда мы будем защищаться. Но пусть наши люди знают, за что они сражаются. Не за гордость одного царя и не за обиду другого, а за свои дома, детей и право жить на собственной земле.
Приам долго молчал. За годы правления он привык принимать решения, которые не оставляли времени на сомнения. Но теперь, когда рядом находились отец и старший брат, он всё чаще понимал, насколько опасно считать собственную уверенность достаточным основанием для поступка.
— Я отправлю второе посольство, — наконец сказал он. — На этот раз не только к Менелаю и Одиссею. Пусть письмо получат и другие ахейские правители. Мы предложим им встретиться ещё раз, прежде чем начнутся сражения.
— Хорошо, — сказал Лаомедонт. — Только не обещай того, чего Троя не сможет выполнить. Мир, купленный ложью, долго не продержится.
В это время к ним поднялся Парис. Он выглядел уставшим после ночного возвращения из гавани, но держался спокойно. В руках он нёс свёрнутую карту побережья.
— Гектор просил передать, что южная дорога к морю уже укрепляется, — сказал он. — Леонтий указал два места, где корабли смогут подойти к берегу незаметно для дозорных. Но он также заметил, что большой флот не сможет высадить всех воинов одновременно. Если мы сохраним наблюдение и не станем распылять силы, у нас будет время подготовиться.
Приам развернул карту.
— А что говорит сам Леонтий?
— Он считает, что Агамемнон рассчитывает на внезапность и на страх, который возникнет в городе после появления первых кораблей. Леонтий предлагает не отвечать на каждое движение флота отдельной тревогой, а держать резервы в готовности.
— Он знает морские дела, — заметил Лаомедонт. — Но теперь ему придётся доказывать не словами, а поступками, что он действительно изменился.
— Гектор сказал ему почти то же самое, — ответил Парис. — И Леонтий не возражал.
Приам посмотрел на карту, затем на внука.
— Ты снова собираешься к морю?
— Да. Хочу увидеть берег собственными глазами. И поговорить с рыбаками. Они замечают приближение кораблей раньше дозорных, потому что знают обычный ритм моря.
— Возьми охрану, — потребовал Лаомедонт.
— Возьму. Но не большой отряд. Люди на побережье должны видеть, что мы не готовимся покинуть свои дома и прячемся за стенами.
— Ты иногда слишком много думаешь о том, как тебя увидят другие, — заметил Приам.
Парис улыбнулся.
— Возможно. Но сейчас важно, чтобы жители Трои не чувствовали себя оставленными.
Лаомедонт положил руку ему на плечо.
— Это хорошее качество, сын. Только не забывай, что забота о людях не означает необходимости подвергать себя опасности ради каждого из них.
Парис ничего не ответил. Он знал, что отец говорит не из желания ограничить его свободу, а потому, что слишком хорошо помнит цену одной необдуманной поездки.
В другом конце города Дорий сидел у окна старого дома Агенора и перечитывал письмо, полученное накануне. Несколько раз он начинал складывать его, но каждый раз снова разворачивал, словно надеялся обнаружить между строк что-то, чего прежде не заметил.
Клеомена знала, что он ищет её. Она знала, что он вырос, что теперь живёт в Трое и что люди, которые когда-то разлучили их, уже не могут распоряжаться его судьбой. Но почему она до сих пор не возвращалась? И почему в её послании было столько осторожности?
Агенор вошёл тихо, стараясь не нарушить его размышлений.
— Ты снова читаешь?
— Я пытаюсь понять, чего она боится.
— Возможно, не за себя.
— Именно это мне и непонятно. Если она боится за меня, пусть скажет прямо. Я уже не ребёнок, которого можно спрятать в чужом доме и надеяться, что однажды всё устроится само собой.
Агенор сел напротив.
— Ты прав. Я слишком долго принимал решения за тебя, убеждая себя, что поступаю ради твоего блага. Теперь понимаю, что даже любовь может причинить боль, если лишает человека права знать правду.
Дорий поднял глаза.
— Ты ведь знал, что она покинула город не одна?
— Знал только, что её сопровождал человек, которому она доверяла. Тогда я не понимал, насколько важным окажется это обстоятельство. Позднее мне сообщили, что он был связан со старой царской дорогой.
— С Фероном?
— Возможно. Но утверждать этого я не могу.
— Значит, нам нужно поговорить с ним.
— Я уже просил его о встрече. Он обещал прийти, когда закончит разговор с Иарасом.
Дорий отложил письмо.
— Я не хочу, чтобы ты снова отправлялся на поиски вместо меня. Если Ферон знает что-то о моей матери, я хочу услышать это сам.
— Так и будет, — ответил Агенор. — На этот раз я не стану выбирать за тебя.
Дорий посмотрел на него внимательнее. Впервые за долгое время между ними не возникло привычного спора. Агенор не оправдывался и не пытался смягчить прошлое красивыми словами. Он просто признал, что ошибался, и, возможно, именно поэтому Дорию стало немного легче находиться рядом с ним.
Тем временем в Спарте Менелай вернулся во дворец после разговора с Одиссеем. Его ожидала Елена. Она сидела возле открытого окна, наблюдая, как над городом поднимается дневная жара. На столе перед ней лежало письмо, которое она несколько раз перечитывала.
— Есть новости? — спросила она.
— Одиссей отправил гонцов к нескольким вождям. Он надеется, что удастся задержать начало похода хотя бы до общего совета. Но Агамемнон не намерен ждать.
— А ты?
Менелай снял плащ и положил его на спинку кресла.
— Я останусь здесь, пока не станет ясно, кто действительно поддерживает войну. Не хочу, чтобы моё имя использовали как разрешение на всё, что задумал мой брат.
Елена сложила письмо.
— А если остальные всё-таки пойдут за ним?
— Тогда мне придётся решить, где проходит граница между верностью семье и ответственностью перед людьми.
Она подошла к нему и взяла за руку.
— Я не хочу, чтобы ты воевал ради меня.
— Знаю.
— И не хочу, чтобы ты отказался от собственной правды только потому, что боишься показаться слабым перед другими царями.
Менелай посмотрел на неё с благодарностью.
— Иногда мне кажется, что ты лучше меня понимаешь, чего стоит власть. Я всю жизнь привык думать, что царю необходимо сохранять достоинство. Но теперь вижу: достоинство можно потерять не только поражением. Его можно потерять и тогда, когда человек слишком долго боится сказать правду.
— Тогда скажи её сейчас, — тихо произнесла Елена.
Менелай обнял её, и некоторое время они стояли молча. За стенами дворца продолжалась обычная жизнь, но оба понимали, что привычный порядок может измениться в любой момент.
В Трое, в старом архиве, Иларион раскладывал на столе письма, которые Лисандра передала Иарасу. Мирина помогала ему сверять даты. Среди бумаг обнаружилась короткая записка, написанная рукой Меланфа. Она была адресована не Приаму, как предполагалось прежде, а человеку, чьё имя в копии отсутствовало.
— Посмотри на эту строку, — сказал Иларион.
Мирина наклонилась над листом.
— Здесь написано: «Передайте ему, что решение принято не против царя, а ради сохранения дома».
— Да. А ниже: «Приам должен получить письмо до возвращения старшего брата».
— Значит, Меланф знал, что Лаомедонт может вернуться?
— Вероятно. Но важнее другое: письмо было отправлено не после исчезновения Иараса, а до него. Возможно, именно оно объясняет, почему Приам получил некоторые сведения, о которых потом предпочёл молчать.
Мирина задумалась.
— Вы думаете, Приам знал, что царя собираются увезти?
— Пока я не думаю, Мирина. Я сравниваю документы. И тебе советую делать то же самое.
Она улыбнулась.
— Вы всегда говорите так, будто подозрение уже является преступлением.
— В нашем деле подозрение слишком часто становилось приговором. А мы должны хотя бы раз научиться отличать одно от другого.
Иларион снова посмотрел на письмо. Почерк Меланфа был ровным, почти безупречным, но в конце последней строки перо словно задержалось, оставив небольшое пятно чернил. Это могло быть случайностью, а могло свидетельствовать о том, что писавший колебался.
— Нужно показать это Иарасу, — сказала Мирина.
— Покажем. Но сначала выясним, кому предназначалось письмо. Возможно, Ферон сможет помочь.
Словно услышав своё имя, у дверей архива появился сам Ферон. Он выглядел усталым, но в руках держал небольшой кожаный футляр.
— Вы искали меня, — сказал он.
Иларион поднялся.
— Мы нашли записку Меланфа. Он передал её перед исчезновением царя. Нам нужно знать, кто получил письмо.
Ферон положил футляр на стол.
— Я пришёл именно ради этого. Но прежде чем говорить о Меланфе, вам следует увидеть то, что я принёс Иарасу.
Он открыл футляр и достал несколько старых листов, скреплённых тонкой бронзовой пластиной. На первом листе стояла дата, предшествовавшая исчезновению царя. На втором были перечислены распоряжения служителям царской дороги. Третий содержал подпись человека, которому поручалось прекратить наблюдение за Иарасом после его отъезда.
Мирина невольно задержала дыхание.
— Здесь есть имя?
— Есть, — ответил Ферон. — Но я не хочу, чтобы его прочитали прежде, чем мы услышим объяснение самого человека. Он до сих пор живёт в Трое и, насколько мне известно, никогда не покидал города.
Иларион внимательно посмотрел на старого служителя.
— Вы хотите сказать, что всё это время он находился рядом с царской семьёй?
— Именно так. И, возможно, считал, что его молчание помогло сохранить мир. Но теперь мир снова оказался под угрозой, а прошлое уже не может оставаться закрытым.
Ферон собрал документы обратно, однако Иларион успел заметить подпись на нижнем листе. Он не произнёс её вслух. Только посмотрел на Мирину, и по его лицу она поняла, что имя оказалось для него неожиданным.
В этот момент во дворце прозвучал рог. С южной стены передавали сигнал дозорных: на горизонте показались паруса.
Парис, находившийся неподалёку от гавани, первым увидел их. Сначала это были едва заметные тёмные точки, затем очертания кораблей стали различимы даже без подзорной трубы. Они двигались медленно, не приближаясь к берегу, словно ожидали сигнала от главных сил.
Гектор уже направлялся к стене, когда к нему прибежал гонец.
— Князь, дозорные насчитали двенадцать кораблей. Они держатся далеко от берега.
— Есть знамёна?
— Пока не разобрали.
Гектор посмотрел на Париса.
— Это может быть разведка.
— Или посольство, — ответил тот.
— После выхода флота Агамемнона я бы не стал рассчитывать на второе.
— Но и стрелять по кораблям, пока они не проявили враждебности, мы не будем.
Гектор кивнул. Он уже привык к тому, что брат не всегда выбирает самый простой ответ, но понимал, что в нынешних обстоятельствах это может оказаться важнее военной осторожности.
— Я отправлю быстрый корабль вдоль берега, — сказал Гектор. — Пусть наблюдает за ними, но не приближается без приказа.
Парис продолжал смотреть на горизонт. Ему вспомнились слова Одиссея о том, что море перестаёт быть дорогой, когда люди начинают видеть в каждом встречном врага. Теперь он понимал, насколько трудно будет удержать эту мысль, если первые стрелы всё-таки полетят через воду.
К вечеру корабли не приблизились к Трое, но и не ушли. Они оставались на виду, словно напоминали городу о том, что за морем уже принято решение, которое ещё можно было изменить, но никто не спешил этого делать.
А во дворце Иарас получил футляр Ферона. Прочитав первую страницу, он побледнел, затем медленно перевернул лист и остановился на подписи. Несколько мгновений он не двигался, будто пытался совместить увиденное с воспоминаниями о человеке, которому когда-то доверял без всяких оговорок.
— Я знал его много лет, — произнёс царь. — Он присутствовал при рождении моих сыновей, сопровождал мою жену, был рядом в те дни, когда мы ещё не подозревали, что однажды наш дом окажется разделён тайнами.
Ферон опустил голову.
— Он не всегда действовал ради собственной выгоды, государь. Но однажды решил, что лучше него никто не знает, что необходимо вашей семье. И с этого решения началось то, что потом уже невозможно было остановить.
Иарас положил документы на стол.
— Завтра я поговорю с ним. Не во дворце и не перед советом. Сначала хочу услышать, почему человек, которому я доверял, решил, что вправе распоряжаться судьбами моих близких.
За окном постепенно темнело. В гавани зажигались огни, на стенах сменялись дозорные, а далеко в море продолжали двигаться чужие корабли. Троя готовилась к войне, но в глубине дворца ещё оставалась надежда, что одна откровенная беседа сможет предотвратить хотя бы часть беды. Иарас понимал, что услышанная завтра правда может причинить его семье новую боль, однако после всего пережитого он уже не хотел спасать близких от правды ценой их собственного доверия. Он собирался встретиться с человеком, чьё имя стояло на старом распоряжении, и впервые за долгие годы задать ему вопрос, от которого тот, возможно, уклонялся всю жизнь.
Глава шестьдесят вторая. Человек, которому доверяли
На следующее утро Иарас попросил никого не сопровождать его в старую часть дворца. Он не хотел, чтобы разговор, который предстояло вести, превратился в очередное заседание совета или допрос перед свидетелями. Ферон оставил ему документы и сообщил, что человек, чья подпись стояла на распоряжении, уже получил приглашение прийти к царю.
Иарас перечитал листы ещё раз. Имя было знакомым до боли: Меланф.
Когда-то этот человек служил при его доме и пользовался доверием всей семьи. Он знал привычки царицы, сопровождал сыновей в детстве, передавал распоряжения и письма, а в последние годы перед исчезновением царя фактически стал одним из тех, кто соединял дворец с внешним миром. Приам доверял ему важные поручения, Лаомедонт не раз советовался с ним, а сам Иарас считал его человеком, который никогда не станет использовать близость к царской семье ради собственной выгоды.
И всё же подпись была его.
За дверью послышались шаги. Вошёл Меланф — уже немолодой, с заметно поседевшими волосами, но всё ещё прямой и собранный. Он остановился перед царём и поклонился.
— Государь.
— Садись, Меланф. Сегодня мне хотелось бы поговорить с тобой не как с подданным, а как с человеком, которого я когда-то считал другом.
Меланф посмотрел на документы.
— Значит, Ферон всё-таки нашёл бумаги.
— Нашёл. И прежде чем я задам вопросы, хочу услышать от тебя одну вещь. Ты знал, что я жив?
Меланф не ответил сразу.
— Да, государь. Не с самого начала. Но спустя некоторое время я узнал, что вы покинули Трою живым.
Иарас медленно поднял голову.
— И всё это время молчал?
— Да.
— Почему?
Меланф тяжело вздохнул и сел напротив.
— Потому что считал, что возвращение может погубить ваших сыновей.
— Ты решил за меня, что мне следует оставаться вдали от семьи?
— Нет. Я решил, что должен защитить семью от новой борьбы за власть. Тогда в городе было слишком много людей, которые ждали вашего возвращения не ради вас, а ради собственных притязаний. Одни хотели использовать ваше имя против Приама, другие — против Лаомедонта. Некоторые надеялись, что вы вернётесь и восстановите прежний порядок, даже если для этого придётся пролить кровь.
— А ты?
— Я хотел, чтобы ваши сыновья остались живы.
Иарас посмотрел на него долгим взглядом.
— Это я уже слышал от многих. Но никто из вас не объяснил, почему ради их жизни нужно было лишить меня возможности быть рядом с ними.
Меланф опустил глаза.
— Потому что я испугался, государь. Не за себя. Я видел, как легко люди превращают любовь к царю в оправдание собственной жестокости. Я думал, что если вы останетесь вдали, то Приам сможет удержать город, а Лаомедонт не станет возвращаться ради престола. Я ошибся в том, что молчание способно остановить чужие амбиции.
— Ты знал о письме, которое мне передали перед отъездом?
— Да.
— Кто его написал?
— Не знаю наверняка. Я получил его через посредника. В нём говорилось, что Лаомедонт погиб, а Приаму грозит опасность. Но позже выяснилось, что известия были ложными.
— И ты понимал это?
— Понял не сразу. Когда же узнал, что сведения не соответствуют действительности, вы уже покинули город.
Иарас провёл ладонью по лицу. Ему хотелось рассердиться, потребовать немедленного объяснения, но перед ним сидел человек, который, возможно, действительно верил, что спасает его семью. От этого вина Меланфа не становилась меньше, но делала её сложнее.
— Что было в письме, которое ты вынес из комнаты моей жены?
Меланф побледнел.
— Она просила передать его Приаму.
— Что в нём было?
— Предупреждение. Она узнала, что кто-то пытается заставить вас покинуть город, используя имя Лаомедонта. Она хотела, чтобы Приам знал: если вы уедете, он не должен считать это добровольным отказом от семьи или власти.
— Почему же письмо не дошло до него?
— Оно дошло.
Иарас нахмурился.
— Тогда почему Приам никогда не говорил о нём?
— Потому что ваша жена просила не раскрывать его содержание до тех пор, пока не станет ясно, кто стоит за ложными сообщениями. Она опасалась, что письмо используют против вас обоих.
— И где оно теперь?
— Этого я не знаю. Я передал его Приаму лично. Он прочитал и велел мне никому не рассказывать о нём.
Иарас задумался. Значит, сын действительно знал больше, чем говорил. Но теперь это знание уже не вызывало у него прежней обиды. Возможно, Приам тоже пытался защитить семью, пусть и выбрал для этого путь молчания.
— Кто приказал прекратить наблюдение за мной после моего отъезда?
Меланф долго смотрел на царя, словно решая, насколько далеко можно зайти в признании.
— Я передал распоряжение по просьбе человека, которому тогда доверял. Он утверждал, что знает, где вы находитесь, и что за вами наблюдают люди, желающие вернуть вас в Трою силой. Он просил прекратить наблюдение, чтобы не допустить нового столкновения.
— Назови его.
— Это был человек из вашего ближайшего окружения. Не враг, государь. По крайней мере, тогда я так думал.
— Меланф, я уже слишком долго живу среди половины правды. Назови имя.
Старый служитель поднял глаза.
— Хрисанф.
Иарас не сразу понял услышанное.
— Старый врач?
— Да. Он знал вашу семью задолго до моего появления при дворе. Он лечил ваших сыновей, сопровождал царицу во время болезни и пользовался доверием вашего отца. После вашего исчезновения он уехал из Трои. Я думал, что он отправился на Тенос.
Иарас медленно откинулся на спинку кресла.
— Хрисанф был врачом, а не распорядителем царской дороги. С чего бы ему вмешиваться в судьбу моей семьи?
— Он говорил, что выполняет просьбу вашей жены.
— Моей жены уже давно нет в живых.
Меланф посмотрел на него с неожиданной болью.
— Государь, я не знаю, что именно она ему поручила. Но перед тем как уехать, Хрисанф сказал мне: «Иногда человеку нужно позволить исчезнуть, чтобы сохранить тех, ради кого он живёт».
Иарас закрыл глаза. Воспоминание о старом враче вдруг стало особенно отчётливым: спокойный голос, внимательные руки, привычка не говорить лишнего. Он вспомнил, как Хрисанф однажды долго беседовал с его женой за закрытой дверью, а затем попросил не беспокоить её до вечера.
— Ты знаешь, где он сейчас?
— Нет. Но если верить последнему сообщению, он действительно жил на Теносе. Там его могли видеть вместе с женщиной, которая покинула Трою много лет назад.
— С Клеоменой? — неожиданно спросил Иарас.
— Я не уверен, государь.
В этот момент за дверью послышался голос Ферона. Он сообщил, что Парис и Дорий ждут разрешения войти.
Иарас посмотрел на Меланфа.
— Наш разговор не окончен. Но теперь я хочу, чтобы ты рассказал всё и им. Они имеют право знать, что происходило с их семьями.
Меланф поднялся.
— Я готов, государь.
Когда вошли Парис и Дорий, оба сразу почувствовали, что в комнате произошло нечто важное. Парис посмотрел на документы, затем на старого служителя.
— Это Меланф?
— Да, — ответил Иарас. — Человек, который знал о моём исчезновении больше, чем говорил. И человек, который, возможно, знает, где находится Хрисанф.
Дорий сделал шаг вперёд.
— Хрисанф был связан с моей матерью?
Меланф посмотрел на него.
— Я не могу утверждать этого. Но знаю, что перед отъездом он получил от неё письмо. Позднее я узнал, что в тот же день из Трои выехала женщина с ребёнком. Я не видел её лица и не знал, кто это был.
Дорий побледнел.
— Вы хотите сказать, что моя мать могла быть той женщиной?
— Возможно.
— А почему вы молчали?
— Потому что не знал, кем был ребёнок и куда они направились. Я не хотел давать тебе надежду, которую не мог подтвердить.
Дорий сжал руки.
— Все эти годы вы решали, какую правду мне можно знать, а какую нет. Один человек отдавал меня другим, другой скрывал письма, третий не сообщал, что моя мать могла быть жива. Вы все говорили о защите, но никто не спрашивал, чего хочу я.
Меланф не стал оправдываться.
— Ты имеешь право сердиться.
— Я не хочу больше сердиться. Я хочу найти её.
Иарас поднялся и подошёл к Дорию.
— Тогда будем искать. Но теперь мы будем делать это вместе, не скрывая друг от друга ни одного известного нам обстоятельства.
Парис положил руку на плечо двоюродного брата.
— Если Хрисанф действительно был на Теносе, нам нужно отправить туда человека, который сможет выяснить, куда он уехал. Возможно, там сохранились записи его пациентов или письма.
— Я поеду сам, — сказал Дорий.
— Не сейчас, — возразил Иарас. — На море уже появились ахейские корабли. Отправлять тебя в одиночку было бы безрассудно.
— Но если ждать, можно потерять ещё несколько месяцев.
— Я понимаю. Поэтому отправим надёжного человека, а ты будешь участвовать в поисках здесь. И если появится возможность безопасно отправиться самому, я не стану тебя удерживать.
Дорий хотел возразить, но, взглянув на царя, промолчал. Впервые его не пытались успокоить обещанием, что всё обязательно разрешится. Ему предложили конкретное участие и не стали скрывать опасность.
К полудню на южной стене собрался совет военных начальников. Гектор изучал донесения дозорных, а Леонтий стоял рядом с большой картой побережья. Его присутствие по-прежнему вызывало недоверие у некоторых офицеров, но никто не мог отрицать, что он хорошо знал морские пути и привычки ахейских командиров.
— Корабли изменили направление, — сообщил один из дозорных. — Теперь они идут вдоль западного побережья. Возможно, направляются к устью реки.
Гектор посмотрел на карту.
— Если они захотят высадиться там, им придётся пройти через мелководье. Большие корабли не подойдут близко к берегу.
— Но небольшие суда смогут доставить воинов, — заметил Леонтий. — Особенно ночью, когда береговые огни плохо различимы.
— Значит, усилим наблюдение за устьем.
Один из военачальников недовольно посмотрел на Леонтия.
— Почему мы должны доверять его советам? Именно такие люди когда-то открывали дорогу тем, кто хотел управлять Троей из-за моря.
Леонтий спокойно выдержал его взгляд.
— Не должны. Проверяйте каждое моё предложение. Если найдёте ошибку, я отвечу за неё. Но сейчас у нас общий враг, и глупо отказываться от полезного знания только потому, что его принёс человек, которому вы не доверяете.
— А если ты снова решишь воспользоваться нашим доверием?
— Тогда Гектор будет вправе судить меня первым.
Гектор поднял руку, прекращая спор.
— Довольно. Леонтий работает под моим надзором. Его сведения проверяются, а решения принимаю я. Сейчас мы не имеем права тратить время на взаимные обвинения.
После совета Гектор задержал Леонтия.
— Ты говорил, что знаешь Агамемнона. Как он поведёт себя, если увидит, что Троя готова к обороне?
— Попытается найти место, где сопротивление окажется слабее. А если не найдёт, будет искать повод, который заставит его воинов поверить, что война необходима.
— Значит, нам нужно не дать ему такого повода.
— Именно. Но помни: иногда повод создают не те, кто начинает войну, а те, кто хочет, чтобы она началась.
Гектор посмотрел на него.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь, кто может это сделать.
Леонтий помолчал.
— Я знаю, как легко подделать приказ, изменить послание или заставить людей поверить, что противник первым нарушил договор. Когда-то я сам участвовал в подобных делах. Поэтому прошу тебя: если произойдёт что-нибудь неожиданное, не спеши отвечать силой, пока не выяснишь, кто действительно отдал приказ.
Гектор кивнул. Он не простил Леонтия, но впервые почувствовал, что тот пытается не только искупить прошлое, но и предотвратить повторение собственных ошибок.
Вечером Иарас вышел в сад. Там его ожидал Лаомедонт. Они долго гуляли между старыми деревьями, пока разговор постепенно не коснулся событий минувшего дня.
— Хрисанф, — повторил Лаомедонт, услышав рассказ отца. — Я помню его. Он лечил меня после падения с лошади, когда мне было лет десять. Мать доверяла ему больше, чем придворным врачам.
— Он, вероятно, знал о многих семейных делах.
— Но почему он помогал скрывать твоё местонахождение?
— Возможно, потому, что считал это необходимым. Возможно, потому, что получил просьбу от твоей матери. Пока мы не услышим его самого, нельзя делать выводов.
Лаомедонт остановился возле фонтана.
— Отец, а ты не боишься, что новая правда снова разделит нас?
Иарас посмотрел на воду, в которой отражались первые звёзды.
— Боюсь. Но ещё больше я боюсь, что мы снова начнём скрывать друг от друга то, что может причинить боль. Мы уже потеряли слишком много лет, пытаясь уберечь друг друга от неприятных известий.
— Тогда, может быть, нам стоит научиться не только говорить правду, но и принимать её, даже если она разрушает наши прежние представления о близких.
— Это труднее, чем кажется, сын.
— Знаю. Но другого пути я уже не вижу.
Иарас обнял Лаомедонта за плечи. Они вернулись во дворец вместе, и впервые за долгое время старый царь почувствовал, что не просто вернулся в город, но действительно начинает возвращаться в собственную семью.
Однако далеко за стенами Трои море продолжало менять свой цвет. Ахейские корабли приближались к западному побережью, а в одном из их отрядов уже готовили небольшие суда для разведки. Агамемнон получил сообщение о переговорах Париса и не собирался допускать, чтобы их успех стал препятствием для похода. Он хотел, чтобы Троя первой совершила ошибку, которая позволила бы ему объявить войну справедливой.
И в тот же вечер на троянскую стену принесли необычное донесение: один из рыбацких домов у западного берега был найден пустым, хотя его хозяева ещё утром находились там. На песке возле пристани обнаружили следы нескольких небольших судов, а на двери дома кто-то оставил короткую надпись, сделанную углём: «Не ждите, пока море заговорит первым».
Гектор прочитал её дважды и приказал никому не покидать город без его разрешения. Он понимал, что враг может находиться ещё далеко от стен, но настоящая опасность иногда начинается задолго до первого удара. А в это время Парис, узнав о донесении, попросил Илариона сохранить все сведения о происшествии и отдельно проверить, не было ли среди пропавших рыбаков людей, связанных с прежними посольствами. Он всё ещё надеялся, что войну можно остановить, но теперь уже не сомневался: кто-то настойчиво стремился сделать её неизбежной.
Глава шестьдесят третья. Следы на мокром песке
Ночь прошла тревожно. На западной стене Трои до рассвета горели сигнальные огни, а дозорные сменяли друг друга чаще обычного. Гектор распорядился проверить все прибрежные поселения и выяснить, куда исчезли рыбаки. Он не хотел поднимать тревогу во всём городе, пока не станет ясно, что именно произошло, однако прекрасно понимал: если неизвестные люди уже побывали на троянском берегу, значит, война могла начаться не с высадки большого войска, а с нескольких незаметных шагов.
Первым к нему явился старший дозорный.
— Мы нашли лодку, князь. Она лежала в камышах за старой пристанью. Вёсла остались внутри, но парус снят.
— Следы людей?
— Несколько пар. Двое, возможно, трое. Но на влажном песке есть и другие отпечатки, более тяжёлые. Судя по ним, здесь тащили что-то большое.
— Оружие?
— Не исключено. Но мы не нашли ни наконечников стрел, ни следов крови.
Гектор подошёл к столу, на котором лежала карта побережья.
— Где именно нашли лодку?
Дозорный указал на небольшой залив, расположенный в стороне от основных дорог.
— Здесь.
Гектор внимательно изучил место.
— Отсюда можно добраться до старого склада, не проходя через городские ворота. Кто-нибудь пользуется этим складом?
— По документам он принадлежит двум торговцам, но последние несколько месяцев там почти ничего не хранилось.
— Найдите владельцев. И не трогайте ничего внутри, пока я сам не приеду.
Когда дозорный ушёл, Гектор позвал Леонтия.
Тот появился довольно быстро, уже одетый для поездки на побережье.
— Ты знаешь эту пристань? — спросил Гектор.
— Знаю. Когда-то там принимали небольшие торговые суда, которые не хотели платить пошлину в главной гавани. Позже склад закрыли, но дорога к нему осталась.
— Кто мог пользоваться ею сейчас?
Леонтий наклонился над картой.
— Рыбаки, контрабандисты, люди, которым нужно попасть в город незамеченными. И те, кто хочет подготовить высадку без ведома троянских властей.
— Ты говоришь об ахейцах?
— Пока я говорю о возможности. Не забывай, что у Трои тоже есть люди, способные продать сведения за серебро.
Гектор посмотрел на него.
— Ты подозреваешь кого-то из наших?
— Я подозреваю не людей, а обстоятельства. Когда начинается большая война, всегда находятся те, кто пытается заработать на страхе. Иногда они служат врагу, иногда только себе.
— Тогда поедем и посмотрим, что осталось на месте.
Они взяли небольшой отряд и направились к западному берегу.
Старый склад стоял за невысоким холмом, почти скрытый от дороги густыми кустами. Его каменные стены местами покрылись мхом, деревянные ворота перекосились, а над входом ещё сохранялся выцветший знак торгового дома.
Внутри пахло сыростью и старой древесиной. На полу лежала тонкая пыль, но возле дальней стены Гектор заметил несколько свежих следов.
— Здесь недавно были люди, — сказал он.
Леонтий присел и провёл пальцами по земле.
— Не менее четырёх. Один из них прихрамывал.
Гектор посмотрел на него.
— Откуда ты знаешь?
— Видишь, как один след глубже другого? Человек переносил вес тела на правую ногу. Возможно, повреждена левая.
Леонтий прошёл вдоль стены и остановился возле старого сундука. Он был закрыт, но замок оказался недавно повреждён.
— Здесь что-то хранили.
Гектор приказал открыть сундук. Внутри лежали несколько обрывков парусины, деревянная дощечка с отметками глубины и небольшой свёрток, обёрнутый промасленной тканью.
На дощечке были обозначены три участка побережья. Один из них находился возле устья реки, другой — возле старой пристани, третий — неподалёку от южных ворот.
Гектор нахмурился.
— Они изучали места высадки.
— Или готовили пути отхода, — заметил Леонтий.
— Ты опять ищешь оправдание?
— Нет. Я стараюсь не делать преждевременных выводов. Если это разведка ахейцев, нам нужно знать, что именно они собираются предпринять. Если же кто-то из Трои передаёт им сведения, мы должны найти этого человека, не поднимая преждевременной тревоги.
Гектор развернул свёрток. Внутри оказалась небольшая пластина с вырезанными на ней знаками. Это был не царский знак и не символ морского союза. На поверхности виднелись три короткие линии, соединённые в центре.
Леонтий долго смотрел на пластину.
— Ты узнаёшь её? — спросил Гектор.
— Нет. Но видел похожие знаки на торговых грузах, которые приходили из южных островов. Возможно, это отметка владельца или перевозчика.
— Значит, её нужно показать Илариону.
Гектор завернул пластину в ткань и передал одному из воинов.
— Пусть доставят её во дворец. И никому не рассказывают, где нашли.
В это время Парис беседовал с жителями западного поселения. Он не хотел, чтобы расспросы военных напугали людей, поэтому пришёл без большого сопровождения. С ним были только Лаодамант и молодой писец.
У пустого рыбацкого дома их встретила пожилая женщина, жившая по соседству.
— Они ушли вчера вечером, — сказала она. — Муж, жена и их маленькая дочь. Сказали, что отправляются к родственникам, но я не поверила.
— Почему?
— Мужчина был встревожен. Несколько раз выходил на берег, смотрел в сторону моря, потом возвращался и закрывал дверь. А жена всё время плакала. Я спросила её, что случилось, но она только ответила, что им нужно уехать до рассвета.
— Они говорили, куда направляются?
— Нет. Только попросили присмотреть за домом.
Парис посмотрел на пустые окна.
— А кто-нибудь приходил к ним накануне?
Женщина задумалась.
— Приходил незнакомец. Высокий, в тёмном плаще. Я видела его возле колодца. Он долго разговаривал с хозяином дома, потом ушёл в сторону пристани.
— Вы запомнили его лицо?
— Нет. Но он говорил с чужим акцентом. Не троянским.
Лаодамант переглянулся с Парисом.
— Может быть, ахеец?
— Может быть, — ответил Парис. — Но мы не должны обвинять человека только за то, что он говорит иначе.
Он поблагодарил женщину и вошёл в дом. Внутри всё выглядело так, словно семья собиралась ненадолго отлучиться: на столе осталась глиняная чашка, возле очага лежала детская игрушка, а у стены стояла корзина с сушёной рыбой. Но возле двери Парис заметил клочок ткани, зажатый между камнями.
Он поднял его. На ткани сохранилась часть вышитого узора — небольшая ветвь оливы и рядом две буквы.
— Ты знаешь этот знак? — спросил Лаодамант.
— Нет. Но Иларион, возможно, узнает буквы.
Парис осторожно завернул находку.
— Если эта семья действительно бежала от кого-то, мы должны найти их прежде, чем они окажутся в опасности. И ещё нужно выяснить, почему незнакомец интересовался этим домом.
В дворцовом архиве Иларион внимательно изучал пластину, которую доставили с побережья. Мирина сидела рядом, переписывая знаки на отдельный лист.
— Это не похоже на троянскую письменность, — сказала она.
— Потому что это, вероятно, не письменность, а условное обозначение.
— Значит, торговая метка?
— Возможно. Посмотри на расположение линий. Их можно прочитать как указание на три направления, сходящиеся в одной точке.
Мирина подняла глаза.
— Как в храме Трёх дорог?
Иларион задумался.
— Не спеши связывать эти знаки. У нас уже было достаточно случаев, когда сходство принимали за доказательство.
В этот момент вошёл Парис и положил на стол найденную ткань.
— А вот это обнаружили в рыбацком доме.
Иларион развернул её и внимательно рассмотрел вышивку.
— Олива… и две буквы. «Ф» и «Х».
— Что они могут означать?
— Возможно, имена. Возможно, название мастерской. Но мне кажется, что я уже видел подобный узор.
Он достал из шкафа старую книгу торговых записей и начал перелистывать страницы. Через несколько минут остановился.
— Вот. В списке грузов, прибывавших в Трою много лет назад, упоминается торговый дом Филона и Хрисанфа. Они занимались перевозкой лекарственных растений и редких масел.
Парис посмотрел на него.
— Хрисанф?
— Да. Но это ещё ничего не доказывает. В те времена торговых домов с одинаковыми именами могло быть несколько.
— А если семья с побережья связана с ним?
Иларион снял очки и положил их на стол.
— Тогда нам придётся проверить старые записи о его поездках. Возможно, он не просто жил на Теносе, а продолжал поддерживать отношения с людьми в Трое.
Мирина подняла голову.
— Значит, Хрисанф мог знать о Клеомене?
— Мог. Но я не хочу, чтобы Дорий услышал ещё одну надежду, основанную только на совпадении имён.
Парис согласился.
— Я поговорю с ним сам. Он должен знать, что поиски продолжаются, но не должен строить планы на неподтверждённых сведениях.
Вечером Дорий пришёл к Иарасу. Старый царь сидел в небольшом зале, где раньше любил работать его отец. На стене висела карта Троады, а возле окна стоял стол с несколькими свитками.
— Я слышал, что Меланф назвал имя Хрисанфа, — сказал Дорий.
— Да. И теперь мы знаем, что старый врач мог быть связан с отъездом твоей матери.
— Ты веришь, что она жива?
Иарас не стал торопиться с ответом.
— Я верю, что у нас есть основания продолжать поиски. Это не одно и то же, но и не мало.
Дорий сел напротив.
— Иногда мне кажется, что я ищу не только её. Я хочу понять, кем был сам до того, как меня отдали Агенору. Что она видела во мне? Почему решила, что моя жизнь будет безопаснее без неё?
— Возможно, она считала, что делает единственное, что может спасти тебя. Но даже если её решение было ошибочным, это не означает, что она тебя не любила.
— Я знаю. Её письмо я перечитываю каждый день.
Иарас посмотрел на молодого человека.
— Когда-то я тоже думал, что ради безопасности семьи можно принять решение в одиночку. Я оставил сыновей, потому что верил, что моё отсутствие убережёт их от борьбы за власть. Но теперь понимаю, что страх иногда заставляет нас причинять близким ту боль, от которой мы хотим их защитить.
— Ты жалеешь, что уехал?
— Каждый день. Но сожаление не должно превращаться в новую ошибку. Я не могу вернуть прошлое, зато могу не повторять его теперь.
Дорий долго молчал.
— Если мы найдём Клеомену, я не знаю, смогу ли сразу простить её.
— И не обязан. Встреча не требует немедленного прощения. Иногда достаточно просто услышать друг друга.
Ночью в Спарте Одиссей получил донесение от одного из своих людей. В нём сообщалось, что несколько небольших судов покинули ахейский лагерь без официального распоряжения. Их курс был направлен к троянскому побережью.
Одиссей перечитал сообщение и позвал гонца.
— Кто отдавал приказ?
— Командир небольшого отряда утверждает, что получил распоряжение от людей Агамемнона.
— А сам Агамемнон знает об этом?
— Неизвестно.
Одиссей встал и подошёл к окну. Он уже понимал, что кто-то может намеренно спровоцировать столкновение, которое затем будет представлено как нападение Трои на ахейские суда.
— Передайте Менелаю, что я хочу говорить с ним немедленно.
Через некоторое время Менелай вошёл в комнату.
— Что случилось?
Одиссей протянул ему донесение.
— Если эти суда действительно идут к Трое, то завтра может произойти то, чего мы оба пытались избежать.
Менелай прочитал письмо и нахмурился.
— Я поговорю с братом.
— Не уверен, что он станет тебя слушать.
— Тогда я потребую от него объяснений перед всеми вождями.
Одиссей посмотрел на него.
— И если он откажется?
— Тогда я больше не смогу утверждать, что поход ведётся ради моего имени.
Менелай направился к двери, но остановился.
— Одиссей, ты ведь понимаешь, что Агамемнон может использовать даже наше несогласие как повод ускорить события?
— Понимаю. Но молчание сделает нас его сообщниками.
Они вышли из комнаты вместе.
Перед рассветом к троянскому берегу приблизились три небольших судна. Они шли без факелов, держась ближе к скалам. Дозорные заметили их слишком поздно, чтобы успеть поднять большой отряд, но Гектор уже находился на западной стене.
— Поднимите сигнальный огонь, — приказал он. — Пусть южные ворота будут готовы принять подкрепление.
Леонтий посмотрел в сторону моря.
— Они не собираются высаживать большой отряд. Скорее всего, хотят проверить нашу реакцию.
— Тогда мы не дадим им того, чего они ждут.
Гектор приказал воинам не открывать огонь первыми. Когда суда приблизились к мелководью, с одного из них спустили небольшую лодку. В ней находились двое мужчин. Они направились к берегу, но, заметив троянских дозорных, остановились.
— Кто вы? — крикнул начальник дозора.
Один из мужчин поднял руки.
— Мы пришли говорить!
— С кем?
— С тем, кто отвечает за этот берег. У нас есть сообщение для Париса, сына Лаомедонта.
Гектор подошёл ближе.
— Я Гектор, сын Приама. Говорите.
Мужчина посмотрел на него, затем достал из-под плаща небольшой кожаный мешочек.
— Мы не хотим сражения. Нам поручили передать это послание и предупредить вас, что среди ахейцев есть люди, которые готовят нападение без ведома некоторых царей.
— Кто поручил?
— Человек, которого вы знаете как Хрисанфа.
Гектор мгновенно насторожился.
— Где он?
— Этого мы не знаем. Но он просил передать, что старый врач готов рассказать всё о женщине, которую много лет назад вывезли из Трои. И ещё он сказал, что время ожидания заканчивается.
Гектор принял мешочек, но не позволил посланникам приблизиться к стене.
— Вы останетесь под охраной, пока мы не проверим ваши слова.
— Мы согласны.
Когда мешочек доставили во дворец, Иарас сам развязал его. Внутри лежала маленькая деревянная дощечка и записка, написанная знакомым почерком. Старый царь прочитал её и долго не поднимал глаз.
«Иарасу, сыну прежнего дома.
Я не прошу прощения за то, что молчал. Я прошу лишь позволить мне объяснить, почему тогда выбрал молчание. Женщина, которую ты ищешь в чужих воспоминаниях, не погибла. Она жила под моим покровительством, пока не стало ясно, что её присутствие в Трое подвергнет опасности не только её саму, но и ребёнка, которого она пыталась защитить.
Я знаю, где искать её след. Но прежде чем назвать место, должен рассказать тебе, кто приказал мне увезти её и почему это распоряжение было связано с исчезновением тебя самого.
Хрисанф».
Иарас медленно опустил письмо. В комнате находились Приам, Лаомедонт, Парис и Дорий. Последний стоял неподвижно, словно боялся, что любое движение может лишить его надежды.
— Он знает, где моя мать? — спросил Дорий.
— Похоже, знает, — ответил Иарас.
— Тогда почему не написал прямо?
— Потому что эта история связана не только с твоей матерью. Она связана с тем, что произошло со мной и с нашей семьёй.
Парис взял дощечку. На ней был вырезан знак старой царской дороги — круг с тремя точками. Под ним стояли слова, которые никто из присутствующих не ожидал увидеть:
«Не ищите её там, где она скрывалась. Ищите там, где она однажды спасла другого».
Лаомедонт нахмурился.
— Что это означает?
Иарас посмотрел на сыновей и внука.
— Пока не знаю. Но, кажется, мы наконец приблизились к той части прошлого, которую от нас скрывали все эти годы.
За окнами дворца начинался новый день. На западе по-прежнему стояли ахейские корабли, а на берегу под охраной троянцев ожидали двое посланников. Но теперь у Трои появилась ещё одна причина торопиться: прежде чем начнётся большая война, Иарас должен был узнать, какую роль сыграл Хрисанф в судьбе его семьи, а Дорий — получить ответ на вопрос, который преследовал его с детства: где находится мать и почему она не вернулась к нему, когда опасность миновала.
Глава шестьдесят четвёртая. Там, где однажды спасли жизнь
Иарас ещё раз перечитал записку Хрисанфа, стараясь понять смысл последних слов. «Ищите там, где она однажды спасла другого». Фраза казалась простой, но за ней скрывалось нечто большее, чем указание на определённое место. Старый врач не написал ни названия города, ни имени человека, которого спасла Клеомена. Он словно намеренно оставил им возможность самим восстановить события.
— Давайте вспомним всё, что нам известно о её отъезде, — предложил Лаомедонт. — Возможно, мы упускаем какую-то подробность.
Дорий положил на стол письмо матери.
— Здесь она пишет, что отдала меня не потому, что не любила, а потому, что хотела сохранить мне жизнь. Значит, опасность существовала ещё до моего рождения или сразу после него.
— Скорее всего, она узнала о ней раньше, — заметил Приам. — Агенор говорил, что в те годы в городе происходили странные перемещения людей. Некоторые служители покидали дворец без объяснения причин.
— И Хрисанф мог быть одним из тех, кто помогал им, — добавил Парис.
Иарас посмотрел на внука.
— Есть ещё одно обстоятельство. Хрисанф был врачом моей матери. Он не раз рассказывал, что она просила его помогать не только больным, но и тем, кто не мог обратиться за помощью открыто. Возможно, Клеомена была среди таких людей.
Дорий поднял голову.
— А если она спасла не меня, а кого-то другого?
— Тогда этот человек может знать, где она находится, — ответил Иарас.
Ферон, стоявший возле окна, наконец заговорил:
— Я могу проверить старые записи царской дороги. В них иногда указывали не только маршрут, но и причину поездки. Если Хрисанф сопровождал Клеомену, должна была остаться хотя бы одна отметка.
— Проверь, — сказал Иарас. — Но действуй осторожно. Если кто-то следил за её перемещениями тогда, он может попытаться помешать нам и сейчас.
Ферон поклонился и вышел.
Дорий остался возле стола. Он смотрел на материнское письмо, но мысли его были далеко. Ему впервые за долгое время казалось, что встреча действительно возможна. И всё же он боялся услышать, что мать жива, но не хочет его видеть. Эта мысль была мучительнее неизвестности, потому что оставляла слишком мало места для оправданий.
Парис заметил его состояние.
— Дорий, ты не обязан сейчас решать, что скажешь ей при встрече.
— А если она не захочет объясняться?
— Тогда ты хотя бы узнаешь правду. А дальше уже сам решишь, что с ней делать.
— Ты говоришь так, будто всё просто.
— Нет. Я говорю так, потому что знаю: иногда человеку приходится встретиться с тем, чего он боялся всю жизнь. Иначе страх продолжает управлять им даже тогда, когда опасность давно миновала.
Дорий благодарно посмотрел на него.
— Ты всегда умел говорить о таких вещах спокойнее, чем я.
— Просто у меня было время привыкнуть к тому, что не всякая правда приносит облегчение.
В это время Гектор беседовал с двумя посланниками, прибывшими с ахейского побережья. Их звали Эвримах и Полидор. Первый был немолодым моряком с обветренным лицом, второй — молодым писцом, который почти не поднимал глаз от земли.
— Кто отправил вас к Трое? — спросил Гектор.
— Хрисанф, — ответил Эвримах. — Мы должны были передать послание царю Иарасу и не допустить, чтобы небольшие суда, направленные к вашему берегу, приняли за начало большого нападения.
— А кто командует этими судами?
— Мы не знаем. Они вышли из лагеря по приказу, который был передан через нескольких посредников. Нам сказали, что это обычная разведка.
— Вы сами верите в это?
Эвримах посмотрел на молодого спутника.
— Нет. Потому и согласились доставить послание.
— Что вам известно о Хрисанфе?
— Он живёт на острове неподалёку от Теноса. Последние годы помогал людям, которые покинули свои города из-за войн и преследований. Он редко говорит о прошлом, но недавно попросил нас найти троянцев, если те начнут искать женщину по имени Клеомена.
Гектор внимательно посмотрел на него.
— Вы встречались с ней?
— Я видел её однажды. Она помогала ухаживать за раненым моряком, которого вынесло на берег после кораблекрушения. Тогда я не знал, кто она. Позднее Хрисанф рассказал мне её историю.
— Почему вы не привезли её с собой?
— Потому что она не захотела покидать остров.
— Она знает, что её сын ищет её?
Эвримах помедлил.
— Знает.
Гектор посмотрел на Полидора.
— А ты что скажешь?
Молодой писец поднял глаза.
— Я привёз ещё одно письмо. Но Хрисанф просил передать его лично Дорию.
Гектор протянул руку.
— Давай.
Полидор достал из-за пазухи небольшой свёрток. На нём не было ни печати, ни подписи. Гектор осмотрел его, затем приказал отнести во дворец.
— Вы останетесь здесь, пока мы не проверим ваши слова. С вами будут обращаться как с посланниками, а не пленниками. Но покинуть Трою без разрешения вы не сможете.
— Мы понимаем, — ответил Эвримах.
Когда Гектор вышел из комнаты, старый моряк тихо произнёс:
— Он похож на своего отца.
Полидор посмотрел на него.
— На кого?
— На Лаомедонта. В его глазах есть та же осторожность, которая когда-то спасла немало людей.
Письмо Хрисанфа Дорий получил в присутствии Иараса. Он долго держал свёрток в руках, прежде чем решился развернуть его.
«Дорий!
Я не знаю, каким ты стал человеком и какую жизнь прожил после нашего расставания. Но знаю, что ты имеешь право услышать правду.
Твоя мать покинула Трою добровольно, однако решение это было принято под давлением обстоятельств. Она согласилась оставить тебя у Агенора не потому, что хотела избавиться от сына, а потому, что знала: рядом с ней ты останешься под угрозой.
Она спасла человека, которого многие считали погибшим. Этот человек был связан с прежним царским домом, и его существование могло изменить судьбу нескольких семей. Клеомена помогла ему скрыться, а затем сама оказалась вынуждена покинуть город.
Я не могу написать здесь его имя. Не потому, что не доверяю тебе, а потому, что письмо может попасть в чужие руки.
Если ты действительно хочешь найти мать, приезжай на остров Кифера. Там, возле старого святилища, есть дом, где когда-то лечили моряков. Спроси о женщине, которая каждую весну приносит к источнику белые цветы.
Не торопись, Дорий. Иногда путь к матери начинается с понимания того, почему она однажды отпустила твою руку».
Дорий перечитал письмо и медленно положил его на стол.
— Кифера, — произнёс он. — Значит, она там.
— Возможно, — ответил Иарас. — Но мы должны проверить всё, прежде чем отправляться.
— Я поеду.
— Я не стану тебе запрещать. Однако сначала нужно понять, кого именно она спасла и почему Хрисанф не решается назвать его имя.
Дорий посмотрел на письмо.
— Он пишет, что человек был связан с прежним царским домом. Может быть, это один из двенадцати воинов?
Иарас задумался.
— Возможно. Но все известные нам люди уже вернулись в Трою или находятся под нашим наблюдением. Значит, речь может идти о ком-то другом.
В комнату вошёл Иларион. Он принёс несколько старых списков, которые удалось найти в архиве.
— Государь, я проверил записи о перемещениях людей после вашего исчезновения. Есть одно обстоятельство, которое может иметь значение. Через три недели после вашего отъезда из Трои на Кифере появился человек, зарегистрированный как торговец лекарственными растениями. Его сопровождала женщина, имя которой в списке не указано.
— Кто был этот человек? — спросил Парис.
— В записи указано имя, которое я раньше не встречал, но рядом стоит пометка о службе при царском доме. Возможно, это был один из людей, которых Хрисанф вывез из города.
Иарас внимательно посмотрел на список.
— А дата?
— Совпадает с датой, которую Меланф назвал временем получения письма от вашей жены.
Дорий поднялся.
— Значит, мы должны ехать.
— Да, — сказал Иарас. — Но не сегодня. Сначала я отправлю на остров доверенного человека. Он выяснит, действительно ли там находится Клеомена и безопасно ли прибытие.
Дорий хотел возразить, но сдержался.
— Хорошо. Только прошу, не превращайте осторожность в бесконечное ожидание.
— Не превращу, — ответил старый царь.
В ахейском лагере тем временем нарастало напряжение. Одиссей и Менелай прибыли к Агамемнону, когда тот обсуждал с военачальниками новую диспозицию флота.
— Ты отправил суда к троянскому побережью? — спросил Менелай без приветствия.
Агамемнон поднял голову.
— Разведка должна предшествовать любому походу.
— Разведка, о которой я ничего не знал?
— Ты не обязан знать каждое движение флота.
— Но ты обязан объяснить, почему корабли идут к Трое после того, как Парис согласился на переговоры.
Агамемнон усмехнулся.
— Ты всё ещё веришь, что несколько вежливых слов могут изменить намерения троянцев? Они будут защищать своё богатство и свои стены, а мы должны думать о будущем ахейских городов.
Одиссей вмешался:
— Если ты хочешь войны, скажи об этом прямо. Не нужно прикрываться разведкой и чужими именами.
Агамемнон резко повернулся к нему.
— Ты приехал сюда, чтобы учить меня управлять войском?
— Нет. Я приехал, чтобы напомнить тебе: воины не должны погибать ради решений, которые никто не осмеливается назвать своими именами.
— Осторожнее, Одиссей. Твоя мудрость может однажды показаться трусостью.
— А твоя решительность может оказаться безрассудством.
В шатре стало тихо. Несколько военачальников отвели глаза. Менелай понимал, что разговор приближается к опасной черте, но отступать уже не собирался.
— Я требую, чтобы ты отозвал разведывательные суда и дождался общего совета.
— Ты не командуешь моим флотом, брат.
— Но я имею право не позволять тебе использовать моё имя как оправдание войны.
Агамемнон встал.
— Твоё имя уже стало частью этой истории. Троянцы увезли Елену, и ахейцы не забудут этого.
Менелай посмотрел на него с горечью.
— Елена — не вещь, которую можно вернуть вместе с захваченным кораблём. Она человек. И если ты действительно хочешь защитить мою честь, перестань превращать её жизнь в знамя своего похода.
Он вышел из шатра. Одиссей последовал за ним.
Агамемнон остался среди военачальников. Он понимал, что потерял часть прежнего единодушия, но не собирался признавать поражение. Теперь ему было ещё важнее добиться первого столкновения, после которого сомневающиеся уже не смогут сохранить нейтралитет.
В Трое Кассандра стояла у окна и смотрела на запад. В последние дни она почти не спала. Её тревожило не само приближение флота, а странное ощущение, что море несёт к городу не только воинов, но и старую, давно забытую вину.
Гекуба вошла в комнату и остановилась рядом с дочерью.
— Ты опять не спала?
— Я слышала ночью голоса.
— Чьи?
— Не знаю. Они звучали так, словно говорили из-под воды.
Гекуба осторожно коснулась её плеча.
— Ты слишком много думаешь о том, что может случиться.
— А если беда уже началась, только мы ещё не видим её?
— Тогда мы встретим её вместе.
Кассандра повернулась к матери.
— Мне приснился человек, который стоял на берегу и держал в руках чашу. Море поднималось вокруг него, но вода в чаше оставалась неподвижной. Потом он посмотрел на меня и сказал: «Не ищи виновного среди тех, кто пришёл с моря. Иногда опасность выходит из дома, в котором ты родился».
Гекуба побледнела, но не стала расспрашивать дочь о подробностях.
— Сны не всегда говорят о будущем, — произнесла она. — Иногда они возвращают нам то, чего мы боимся в прошлом.
— Я знаю, мама. Но мне кажется, что мы ещё не закончили с тем, что произошло много лет назад.
Гекуба обняла её.
— Возможно. Но теперь мы хотя бы перестали прятаться друг от друга.
Вечером Парис пришёл к Дорию. Тот сидел во дворе и рассматривал старую деревянную игрушку, которую когда-то получил от Эрифилы. Он не знал, почему взял её из дома именно сегодня, но теперь держал в руках с особой осторожностью.
— Ты готов отправиться на Киферы? — спросил Парис.
— Готов. Я не знаю, что скажу матери, если увижу её. Но хочу хотя бы услышать её голос.
— Тогда поезжай не ради обвинения и не ради прощения. Поезжай ради встречи.
Дорий посмотрел на игрушку.
— Эрифила когда-то говорила, что ребёнку нужны не только те, кто его родил, но и те, кто остаётся рядом, когда ему страшно. Она не была моей матерью по крови, но я никогда не сомневался, что любила меня.
— Значит, у тебя было две матери, каждая по-своему.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь назвать Клеомену матерью так же легко, как называю Эрифилу.
— Не торопись. Любовь нельзя назначить приказом, даже если приказ отдаёт сама кровь.
Дорий улыбнулся.
— Ты говоришь как Иларион.
— Это заразительно. Я слишком часто бываю в архиве.
Они рассмеялись, и впервые за несколько дней тяжесть в душе Дория немного отступила.
Вскоре к ним присоединился Агенор. Он принёс небольшой дорожный мешок и положил его рядом с Дорием.
— Здесь деньги, одежда и письма, которые могут пригодиться в пути.
— Ты уже решил, что я отправляюсь?
— Нет. Я просто приготовил всё необходимое. Решать будешь ты.
Дорий посмотрел на него и вдруг понял, насколько непривычно слышать от Агенора такие слова.
— Я хочу, чтобы ты поехал со мной, — сказал он.
Агенор удивлённо поднял глаза.
— Ты уверен?
— Да. Ты был рядом со мной всю жизнь. Я не хочу начинать поиски матери с того, что оставлю тебя за дверью.
Агенор долго молчал, затем осторожно положил руку ему на плечо.
— Я поеду, если Иарас разрешит и если это не поставит под угрозу остальных.
— Вот теперь ты снова начинаешь решать за меня, — улыбнулся Дорий.
Агенор впервые за долгое время рассмеялся по-настоящему.
— Значит, мне ещё многому предстоит научиться.
Над Троей опускалась ночь. На западе продолжали гореть огни ахейского флота, и никто уже не сомневался, что мирное время подходит к концу. Но в одном из дворцовых покоев на столе лежало письмо Хрисанфа, обещавшее раскрыть тайну, связывавшую исчезновение Иараса с судьбой Клеомены. А на рассвете должен был отправиться гонец на Киферы, чтобы выяснить, действительно ли женщина, которую Дорий искал столько лет, всё ещё ждёт там своего сына.
Глава шестьдесят пятая. Письмо, которое ждало своего часа
На рассвете Троя ещё спала, когда из северных ворот выехал небольшой отряд. Впереди двигался всадник с царской грамотой, за ним следовали двое сопровождающих. Им предстояло добраться до гавани, найти надёжное судно и отправиться на Киферы. Иарас выбрал для этого поручения человека, который много лет служил его семье и не имел причин участвовать в старых дворцовых распрях.
Дорий провожал гонца вместе с Агенором. Они стояли на дороге за воротами, пока всадники не скрылись за поворотом.
— Теперь остаётся ждать, — произнёс Агенор.
— Я не умею ждать, — ответил Дорий.
— Знаю. Когда ты был мальчиком, ты не мог усидеть на месте даже во время самых долгих зимних вечеров.
— А ты сердился.
— Сердился. И зря. Иногда мне следовало просто пойти с тобой погулять.
Дорий посмотрел на него.
— Ты помнишь тот день, когда я впервые спросил, кто мои настоящие родители?
Агенор кивнул.
— Ты сидел возле очага и держал в руках деревянную лошадку. Тебе было лет семь. Ты спросил, почему у тебя нет семейного портрета, как у других детей.
— А ты сказал, что мои родители далеко.
— Да.
— Я тогда решил, что они путешествуют и однажды вернутся.
Агенор опустил глаза.
— Я не сумел сказать тебе правду.
— Теперь уже не нужно возвращать тот разговор. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь: я не собираюсь вычёркивать тебя из своей жизни только потому, что узнал о своём происхождении.
Старик медленно поднял голову.
— Ты не представляешь, насколько много для меня значат эти слова.
— Представляю. Но не думай, что теперь я перестану задавать вопросы.
— Не переставай, Дорий. Возможно, именно этого мне всю жизнь и не хватало — человека, который не позволит мне снова спрятаться за удобными объяснениями.
Они повернули к городу. Впереди начинался обычный день, но каждый из них знал, что прежней жизни уже не будет.
В это же утро Иарас пригласил Меланфа, Ферона и Илариона в малый зал. На столе лежали документы, найденные в старом архиве, а рядом находилась дощечка с письмом Хрисанфа.
— Я всю ночь думал о том, что мы узнали, — сказал царь. — Хрисанф не просто помог Клеомене покинуть Трою. Он утверждает, что она спасла человека, связанного с нашим домом. И, судя по его словам, это обстоятельство имеет отношение к моему исчезновению.
Ферон разложил старые записи.
— Я проверил даты. После вашего отъезда из Трои на Киферы действительно направились два человека. Один был зарегистрирован как торговец лекарственными растениями. Другой — как сопровождающий, но его имя в списке отсутствует.
— Почему отсутствует?
— В те годы некоторые сведения намеренно не вносили в открытые книги. Служба царской дороги имела право использовать закрытые маршруты, если речь шла о безопасности царской семьи.
Иарас посмотрел на Меланфа.
— Ты знал об этом?
— Знал, что существовали такие маршруты. Но не знал, что ими пользовались для перевозки Клеомены.
— А кто имел право распоряжаться подобными поездками?
Ферон ответил не сразу.
— Сам царь. В исключительных случаях — царица, если распоряжение касалось безопасности членов семьи. И ещё один человек, которому царь лично передавал соответствующие полномочия.
Иларион поднял голову.
— Значит, если Хрисанф действовал по такому распоряжению, он мог иметь письменное разрешение.
— Именно, — подтвердил Ферон.
Иарас посмотрел на старого служителя.
— Ты говорил, что твои документы доказывают, кто приказал прекратить наблюдение за мной. Но ведь это не обязательно тот же человек, который распорядился вывезти Клеомену.
— Не обязательно. Однако оба распоряжения были оформлены через одну и ту же службу. И в обоих случаях использовалась одна печать.
— Чья?
Ферон вынул из футляра небольшой лист с изображением старой печати. На нём был вырезан лев, стоящий возле раскрытых ворот.
Иларион внимательно рассмотрел изображение.
— Это печать дома Иараса.
— Да, — ответил Ферон. — Но не та, которой пользовался сам царь. Это была малая печать доверенного лица, имевшего право отдавать распоряжения от его имени.
Меланф побледнел.
— Я помню её. Она хранилась в покоях царицы.
Иарас медленно повернулся к нему.
— Ты хочешь сказать, что моя жена могла распоряжаться перемещениями людей от моего имени?
— Да, государь. Но только тогда, когда вы сами давали ей такое право.
Царь долго смотрел на печать. В памяти всплыли последние месяцы перед его исчезновением: тревожные разговоры, недосказанность, внезапные отъезды служителей, закрытые письма, которые жена просила не читать при посторонних.
Он всегда считал, что она знала меньше, чем он. Теперь становилось ясно, что это могло быть совсем не так.
— Возможно, она пыталась защитить не только меня и сыновей, — тихо произнёс Иарас. — Возможно, она знала о человеке, которого нужно было спасти.
— Но кто это был? — спросил Иларион.
Иарас покачал головой.
— Пока не знаю. И не хочу снова строить догадки вместо того, чтобы найти доказательства.
На побережье тем временем Гектор получил новые сведения. Небольшие ахейские суда ушли от берега, но один из дозорных заметил, что они не вернулись к основному флоту. Вместо этого корабли повернули на юг, словно направлялись к другому участку побережья.
— Они проверяют наши дозоры, — сказал Леонтий. — Хотят понять, где мы быстрее всего собираем подкрепление.
— Тогда будем менять порядок наблюдения, — ответил Гектор.
— Это поможет на время. Но если Агамемнон действительно намерен начать высадку, он найдёт способ обойти наши посты.
Гектор посмотрел на него.
— Ты ведь знаешь его лучше, чем я.
— Знаю. Он не любит отступать, особенно когда считает, что на него смотрят другие вожди. Если первая попытка не принесёт успеха, он может приказать атаковать более крупными силами.
— Значит, нам нужно сделать так, чтобы первая попытка не стала для него удобным оправданием.
Леонтий кивнул.
— Есть ещё кое-что. На ахейских кораблях находятся люди, которые не хотят войны. Они могут попытаться связаться с нами, но боятся открыто выступить против Агамемнона.
— Откуда тебе это известно?
— Я получил сообщение от одного старого знакомого. Он служил в торговом флоте и теперь оказался среди воинов. Он утверждает, что многие ахейцы не понимают, зачем им идти на Трою, если Менелай сам готов разговаривать.
Гектор задумался.
— Можно ли использовать этих людей для переговоров?
— Можно попытаться. Но если Агамемнон узнает, что кто-то ведёт тайные разговоры с троянцами, он может наказать их.
— Мы не станем подвергать их опасности ради собственных выгод.
Леонтий внимательно посмотрел на Гектора.
— Ты действительно не похож на своего брата в том, что касается войны.
— Я не собираюсь становиться похожим на него или на тебя. Я просто хочу, чтобы Троя выстояла.
В Спарте Елена получила письмо от Одиссея. Оно было коротким и написано без обычных приветствий.
«Елена, я не знаю, какую роль тебе отводят в этой истории другие люди, но хочу, чтобы ты знала: я не считаю тебя причиной войны. Я видел Париса и услышал его предложение. Он говорил не как человек, который хочет оправдать похищение, а как тот, кто понимает, что за именами царей стоят судьбы тысяч людей.
Менелай прав в одном: никто не должен распоряжаться твоей жизнью вместо тебя. Если удастся добиться общего совета, я сделаю всё возможное, чтобы твой голос был услышан».
Елена перечитала письмо и положила его на стол.
Менелай, вошедший в комнату, заметил выражение её лица.
— Одиссей?
— Да. Он пишет, что не считает меня причиной войны.
— Он разумный человек.
— И потому опасен для тех, кто привык управлять другими при помощи страха.
Менелай улыбнулся.
— Ты стала гораздо смелее, чем в первые годы нашей совместной жизни.
— Нет, Менелай. Я просто перестала путать молчание с покорностью.
Он сел рядом.
— Я намерен снова обратиться к ахейским вождям. Если они не хотят войны, пусть скажут об этом открыто.
— А если большинство поддержит Агамемнона?
Менелай помолчал.
— Тогда я не смогу заставить их передумать. Но смогу отказаться участвовать в походе, который ведётся под чужим именем.
Елена взяла его за руку.
— Я не хочу, чтобы из-за меня ты потерял брата.
— Братство не означает, что я должен соглашаться со всем, что он делает.
Она ничего не ответила. Ей хотелось верить, что между братьями ещё возможно примирение, но теперь она понимала: иногда даже самые близкие люди становятся чужими не из-за ненависти, а из-за того, что каждый выбирает собственное представление о справедливости.
К вечеру Иларион принёс Иарасу ещё один документ. Он нашёл его в старом семейном архиве, среди бумаг, которые долгие годы никто не открывал.
— Государь, это письмо вашей супруги. Оно не было отправлено и, по-видимому, предназначалось лично вам.
Иарас взял лист. Бумага пожелтела, края были слегка повреждены, но почерк оставался узнаваемым.
Он прочитал:
«Мой дорогой,
если ты когда-нибудь вернёшься и узнаешь, что некоторые решения были приняты без твоего ведома, прошу тебя, не спеши обвинять тех, кто их исполнял. Не все из них понимали, что происходит. Некоторые действовали из страха, другие — из любви, а третьи просто не умели противостоять чужой воле.
Есть человек, которого мы должны были спасти. Я не могу назвать его здесь, потому что письмо может попасть не в те руки. Но ты знаешь, что я никогда не просила тебя о помощи без причины.
Если однажды Клеомена окажется далеко от Трои, не ищи в этом предательства. Она сделала то, на что не решился бы даже самый храбрый из наших воинов.
И ещё одно: не позволяй нашим сыновьям узнать о случившемся через чужие обвинения. Они должны услышать правду от нас, когда придёт время.
Твоя».
Иарас долго не двигался. Потом осторожно положил письмо на стол.
— Она знала, — произнёс он.
— Что именно? — спросил Иларион.
— Что я однажды вернусь. И что мне придётся отвечать за решения, о которых я даже не подозревал.
В дверях появился Лаомедонт. Он увидел письмо и сразу понял, что отец получил важное известие.
— Это письмо матери?
Иарас кивнул.
Лаомедонт прочитал его и долго молчал.
— Она просила не обвинять тех, кто исполнял распоряжения, — сказал он наконец. — Значит, она понимала, что некоторые из них могут оказаться виновными.
— Или просто боялась, что мы разрушим то немногое, что удалось сохранить.
— Отец, а ты помнишь человека, которого она хотела спасти?
Иарас закрыл глаза.
— Есть одно воспоминание. За несколько недель до моего отъезда ко мне пришёл старый воин. Он был тяжело ранен, но отказался от помощи дворцовых лекарей. Твоя мать сама ухаживала за ним. Я спросил, кто он, но она ответила, что это человек, которому мы обязаны жизнью.
— Ты знаешь его имя?
— Нет. Тогда я не стал расспрашивать. Мне казалось, что это одно из её благотворительных дел. Теперь я понимаю, что ошибался.
На следующее утро гонец с Киферы должен был уже прибыть в гавань. Но вместо него в Трою вернулся другой посланник — тот самый молодой Полидор, который накануне доставил письмо Хрисанфа.
Он попросил немедленно провести его к Дорию.
— Что случилось? — спросил Дорий, когда они встретились.
— Я должен передать тебе ещё одно сообщение. Хрисанф узнал, что в Трое нашли старые документы, и просит не отправлять на Киферы большого отряда.
— Почему?
— Он опасается, что люди Агамемнона уже знают о вашем поиске. На острове появились чужие корабли, и один из них несколько раз подходил к берегу возле старого святилища.
Дорий посмотрел на Агенора.
— Значит, они следят за Клеоменой.
— Возможно, — ответил Агенор.
Полидор продолжил:
— Хрисанф просил передать, что Клеомена не должна покидать остров до тех пор, пока не станет ясно, кто именно ищет её. Она согласилась ждать, но хочет увидеть сына.
Дорий замер.
— Она сказала это?
— Да. Она просила передать тебе, что помнит день, когда впервые держала тебя на руках. И что никогда не считала тебя потерянным.
Дорий отвернулся к окну. Он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, как дрогнули его губы.
— Когда я смогу увидеть её?
— Хрисанф предлагает дождаться следующего сообщения. Он хочет сначала убедиться, что дорога безопасна.
— А если дорога никогда не станет безопасной?
Полидор не нашёл ответа.
Дорий посмотрел на Иараса, который вошёл в комнату вместе с Парисом.
— Я больше не хочу ждать, пока другие решат, когда мне можно встретиться с собственной матерью.
Иарас внимательно выслушал его.
— Ты прав. Мы не можем бесконечно откладывать эту встречу. Но и подвергать Клеомену опасности не станем. Я отправлю к Хрисанфу человека, которому он доверяет. Пусть они вместе выберут безопасный путь.
— А если это займёт слишком много времени?
— Тогда мы найдём другой путь.
Парис подошёл к Дорию.
— Я поеду с тобой, когда придёт время.
— Я не хочу, чтобы ты рисковал из-за меня.
— Это не риск ради тебя. Это дорога к человеку, который имеет право вернуться в твою жизнь.
Дорий крепко пожал ему руку.
В тот же день с моря пришло новое донесение. Большая часть ахейского флота снялась с прежней стоянки и направилась к югу. Однако несколько кораблей отделились от главных сил и повернули к троянскому берегу.
Гектор получил сообщение и немедленно отправил гонца во дворец.
Приам собрал военный совет. На этот раз никто не сомневался, что речь идёт о реальной угрозе.
— Мы не знаем, куда направляется весь флот, — сказал Гектор. — Но небольшая группа судов явно движется к нашей территории. Возможно, это очередная разведка. Возможно, начало высадки.
Приам посмотрел на Париса.
— Ты по-прежнему считаешь, что следует отправить послание Менелаю?
— Да. Но теперь я предлагаю передать его через Одиссея. Он должен знать, что Троя не нападала на ахейские суда и не собирается этого делать.
Лаомедонт добавил:
— И пусть в послании будет сказано, что мы готовы принять представителей всех ахейских городов. Не только тех, кто поддерживает Агамемнона.
Приам согласился.
— Отправьте письмо немедленно.
Гектор подошёл к карте.
— А я займусь обороной. Если высадка начнётся, мы должны быть готовы защитить побережье.
Леонтий, стоявший у стены, неожиданно произнёс:
— Государь, позвольте мне обратиться к вам с просьбой.
Приам посмотрел на него.
— Говори.
— Если ахейцы попытаются высадиться, разрешите мне встретиться с их командиром до начала боя. Возможно, я смогу убедить его отказаться от нападения.
— Почему ты думаешь, что он станет тебя слушать?
— Потому что среди них есть люди, с которыми я когда-то служил. И потому, что они знают: я не всегда был другом Трои. Может быть, именно поэтому мои слова покажутся им более убедительными.
Гектор нахмурился.
— Это опасно.
— Я знаю.
Приам посмотрел на Леонтия.
— Ты понимаешь, что если попытаешься использовать эту встречу для собственных целей, второго шанса не будет?
— Понимаю.
— Тогда я разрешаю тебе попробовать. Но только после того, как мы узнаем, кто командует судами и с какой целью они приближаются.
Леонтий поклонился.
Поздно вечером Иарас остался один в своих покоях. Он снова взял письмо жены и перечитал его. Теперь ему казалось, что за каждым словом стояла целая жизнь, которую он не знал и, возможно, никогда не узнает полностью.
Он вспомнил её лицо в тот день, когда покидал Трою. Она стояла у окна и не плакала, хотя он видел, как трудно ей сдерживать себя. Тогда он решил, что она просто доверяет его решению. Теперь же понимал: возможно, она знала гораздо больше, чем позволила ему увидеть.
За дверью послышался осторожный стук. Вошёл Парис.
— Дедушка, Гектор просит тебя спуститься к стене. С моря поступил новый сигнал.
Иарас поднялся.
— Что произошло?
— Один из ахейских кораблей изменил курс и направился прямо к берегу. На нём поднято белое полотнище.
— Посольство?
— Возможно. Но Гектор не хочет приближаться к нему без твоего решения.
Иарас накинул плащ и последовал за внуком. Когда они поднялись на стену, над тёмной водой действительно виднелся небольшой корабль. Белое полотнище было закреплено на мачте, а на носу стоял человек, державший в руках свёрнутый пергамент.
Гектор смотрел на судно через подзорную трубу.
— Он требует встречи с царём.
— Кто он? — спросил Иарас.
— Пока не знаем. Но дозорные утверждают, что это не военный командир, а человек, который раньше служил при дворе Агамемнона.
Корабль медленно приблизился к берегу. Человек на носу поднял голову и крикнул:
— Я привёз письмо от человека, который знает, почему Клеомена покинула Трою!
Дорий, стоявший рядом с Парисом, побледнел.
Иарас посмотрел на море, затем на внука.
— Похоже, прошлое снова пришло к нашим воротам.
Но прежде чем кто-либо успел ответить, с ахейского корабля раздался второй крик:
— И я знаю, кто приказал скрыть правду о вашем исчезновении, государь!
Глава шестьдесят шестая. Посланник с чужого корабля
На стене воцарилась тишина. Даже ветер, казалось, на мгновение стих, оставив слышным только плеск волн у подножия скал. Человек на носу ахейского корабля продолжал держать над головой свёрнутый пергамент. Он не пытался приблизиться к берегу и не подавал никаких знаков, которые могли бы быть приняты за угрозу.
Гектор первым нарушил молчание.
— Пусть корабль остановится за пределами мелководья. Мы отправим лодку и доставим посланника на берег. Оружие при нём оставлять нельзя.
— Необходимо убедиться, что это не ловушка, — заметил один из военачальников.
— Именно поэтому мы не позволим ему самому выбирать место встречи, — ответил Гектор.
Иарас смотрел на незнакомца.
— Ты слышал, что он сказал?
— Да, государь, — ответил Парис.
— Если он действительно знает о Клеомене и моём исчезновении, мы должны его выслушать. Но не забывай: человек, который приносит правду, не всегда приходит с добрыми намерениями.
Парис кивнул.
Через некоторое время к кораблю направилась троянская лодка. В ней находились четыре воина и Леонтий. Когда они приблизились, незнакомец спустился по верёвочной лестнице и пересел к ним. Он был лет пятидесяти, худощавый, с глубоко посаженными глазами и заметным шрамом возле правого виска. Его одежда была простой, но добротной. На руках не было ни перстней, ни знаков военного достоинства.
— Как тебя зовут? — спросил Леонтий.
— Меня зовут Дамон. Раньше я служил при доме Агамемнона, теперь занимаюсь перевозкой писем и людей между островами.
— Кто отправил тебя?
— Человек, который не может приехать сам.
— Имя?
Дамон посмотрел на него.
— Если я назову его сейчас, ты поймёшь, почему он не решился появиться.
Леонтий не стал настаивать. Он заметил, что незнакомец внимательно рассматривает берег, словно пытается убедиться, что на стенах нет людей, которых он опасается увидеть.
Когда лодка причалила, Дамона провели к Гектору и Иарасу. Парис стоял рядом с дедом, а Дорий не сводил глаз с посланника.
— Ты сказал, что знаешь, почему Клеомена покинула Трою, — произнёс Иарас. — И что можешь назвать человека, скрывшего правду о моём исчезновении. Говори.
Дамон поклонился.
— Государь, я не стану утверждать, что знаю всю историю. Но я был свидетелем одного события, которое может многое объяснить. Много лет назад я доставил на Киферы женщину с ребёнком. Её сопровождал старый врач Хрисанф. Женщина называла себя не Клеоменой, а другим именем.
Дорий шагнул вперёд.
— Каким?
— Филомела.
Дорий повторил это имя про себя, словно пытался понять, почему мать скрывала своё настоящее имя.
— Вы видели её лицо? — спросил он.
— Да. Она была молода, устала и боялась каждого встречного. Но больше всего она боялась не за себя, а за ребёнка. Я помню, как однажды ночью она проснулась от плача младенца и долго держала его на руках, пока он не успокоился.
Дорий отвернулся. Парис положил ему руку на плечо.
— Продолжай, — сказал Иарас.
— Хрисанф объяснил мне, что женщину нужно доставить на остров и оставить там под защитой людей, которым можно доверять. Он не сказал, от кого именно её скрывают. Но перед отплытием я услышал разговор между ним и другим человеком.
— Кто был этот человек?
— Не знаю. Он прибыл отдельно, на небольшом судне. На нём был плащ с застёжкой в виде льва. Я запомнил это, потому что такая застёжка встречалась только у людей, служивших царскому дому.
Иарас переглянулся с Лаомедонтом.
— Что он сказал?
— Он спросил Хрисанфа, уверен ли тот, что женщина не вернётся в Трою. Хрисанф ответил, что она вернётся только тогда, когда опасность минует. Незнакомец сказал, что опасность может никогда не миновать, если правда станет известна раньше времени.
— А потом?
— Потом они говорили о человеке, которого нужно было сохранить живым. Хрисанф сказал, что Клеомена уже сделала для него всё, что могла, и теперь её необходимо оставить в покое.
Дорий приблизился к посланнику.
— Этот человек был моим отцом?
Дамон посмотрел на него.
— Я не знаю, кто был твоим отцом. Но могу сказать, что речь шла не о тебе. Тебя тогда спасали от последствий чужой тайны, а не от твоей собственной судьбы.
Дорий почувствовал, как внутри всё сжалось. Он столько лет искал объяснение своему происхождению, а теперь узнавал, что его мать могла оказаться втянутой в события, которые начались задолго до его рождения.
— Ты знаешь, где она сейчас? — спросил он.
— Нет. Последний раз я видел её много лет назад. Но недавно получил письмо, в котором говорилось, что она жива и готова встретиться с сыном.
Дорий посмотрел на Иараса.
— Значит, это правда.
— Пока это ещё одно свидетельство, — осторожно ответил старый царь. — Но свидетельство важное.
После разговора с Дамоном Иарас приказал проводить его в отдельную комнату и предоставить всё необходимое. Он не хотел допускать, чтобы посланник почувствовал себя пленником, однако и отпускать его до выяснения обстоятельств не собирался.
Затем царь собрал небольшой совет. Присутствовали Приам, Лаомедонт, Парис, Гектор, Иларион и Ферон.
— Дамон упомянул человека с царской застёжкой, — сказал Иарас. — И это не может быть случайностью. Кто из наших приближённых пользовался таким знаком?
Иларион достал старую книгу служебных знаков.
— Таких застёжек было несколько. Их носили люди, имевшие право сопровождать царскую семью. Но наиболее близкий к вашему дому человек носил застёжку с изображением льва и открытых ворот.
Ферон посмотрел на него.
— Это был знак главного распорядителя царской дороги.
— Кто занимал эту должность? — спросил Гектор.
Ферон перелистнул несколько страниц.
— В последние годы перед исчезновением Иараса — Меланф.
В комнате стало тихо.
— Но Меланф уже признал, что передавал распоряжения, — сказал Лаомедонт. — Может быть, именно он сопровождал Хрисанфа?
— Нет, — ответил Ферон. — Меланф не покидал Трою в те дни. У него есть подтверждённые записи о присутствии во дворце.
Иарас задумался.
— Значит, речь идёт о другом человеке, который пользовался подобной застёжкой.
— Возможно, о том, кто имел право носить её по распоряжению царя, — сказал Иларион. — Но в списках таких людей было всего трое.
Он назвал два имени. Оба принадлежали людям, давно умершим.
Третье имя он произнёс тише:
— Эвримедонт.
Дорий резко поднял голову.
— Мой отец?
— Да, — ответил Иларион. — До того как он покинул Трою, Эвримедонт некоторое время исполнял обязанности помощника главного распорядителя царской дороги.
Дорий посмотрел на Агенора, который тоже присутствовал на совете.
— Ты знал?
Агенор медленно кивнул.
— Знал, что Эвримедонт служил при дворе. Но не знал о его полномочиях. Он никогда не рассказывал мне об этом.
— А Клеомена?
— Она могла знать. Они были связаны с царским домом задолго до твоего рождения.
Иарас поднял руку.
— Не будем делать выводов. Эвримедонт уже здесь, и мы можем спросить его самого.
Эвримедонт пришёл во дворец ближе к вечеру. Он выглядел удивлённым, когда узнал, что его пригласил сам Иарас.
— Государь, я готов ответить на ваши вопросы.
— Садись, Эвримедонт. Мы нашли свидетельство, что много лет назад ты был связан со старой царской дорогой.
Эвримедонт не стал отрицать.
— Да. Я служил там некоторое время.
— Ты сопровождал Клеомену на Киферы?
Эвримедонт посмотрел на Дория. В его взгляде появилось что-то похожее на боль.
— Нет. Я не сопровождал её.
— Тогда почему твой знак видели возле Хрисанфа?
— Потому что я передал ему распоряжение, которое получил от вашей супруги.
Иарас внимательно посмотрел на него.
— Какое распоряжение?
— Найти человека, которого нужно было вывезти из Трои, и обеспечить ему безопасное место. Но я не знал, что этим человеком окажется Клеомена.
— А кого ты должен был спасти?
Эвримедонт опустил голову.
— Я не имею права говорить за другого человека. Но могу сказать, что речь шла о бывшем служителе царского дома, который обладал сведениями о подготовке заговора против вас.
Иарас почувствовал, как старые воспоминания снова оживают.
— Ты хочешь сказать, что моя жена знала о заговоре?
— Да. Она знала, что некоторые люди пытаются использовать ваше исчезновение, чтобы изменить порядок наследования. И боялась, что если сведения станут известны слишком рано, то начнётся борьба между вашими сыновьями.
Приам поднялся.
— Но почему она не рассказала нам?
— Потому что не доверяла всем, кто находился рядом с вами. Даже тем, кто казался преданным.
Приам медленно сел.
— Значит, она подозревала кого-то из дворца?
— Не только подозревала. Она знала, что один из людей, имевших доступ к вашим письмам, передавал сведения за пределы города.
Иарас посмотрел на Эвримедонта.
— Ты знаешь, кто это был?
— Да.
— Назови имя.
Эвримедонт долго молчал, затем произнёс:
— Это был человек, который отвечал за доставку ваших личных писем. Он не принадлежал к морскому союзу и не служил Леонтию. Он был вашим родственником по линии старого дома.
В комнате стало особенно тихо.
— Кто? — спросил Лаомедонт.
Эвримедонт посмотрел на Иараса.
— Ваш двоюродный брат, Меланфий.
Иларион нахмурился.
— Но Меланфий умер ещё до исчезновения царя.
— Так считали, — ответил Эвримедонт. — Его смерть была объявлена после пожара в доме у северной гавани. Однако я никогда не видел его тела.
Иарас медленно опустился в кресло.
Ещё одна тень из прошлого, ещё одно имя, которое считалось закрытой страницей. Он вспомнил своего двоюродного брата — человека, с которым в детстве делил уроки, охоту и долгие беседы о будущем Трои. Меланфий не был воином, но обладал редким даром убеждать людей и умел находить общий язык даже с теми, кто прежде считался врагом.
— Ты уверен? — спросил Иарас.
— Да. Я видел его после пожара. Он был жив и покинул город под чужим именем.
Ферон поднял глаза.
— Значит, именно он мог отдавать распоряжения от имени царского дома, не привлекая внимания.
— Возможно, — ответил Эвримедонт. — Но я не знаю, где он находится сейчас.
Дорий смотрел на отца.
— А ты знал, что Клеомена помогла ему?
— Нет. Я узнал об этом значительно позже. Тогда я думал, что она уехала ради твоей безопасности. Только после моего возвращения в Трою я начал понимать, насколько многое от меня скрывали.
— Почему ты не искал её?
Эвримедонт опустил голову.
— Искал. Но каждый раз, когда приближался к следу, мне сообщали, что она погибла или уехала ещё дальше. Я не знал, кому верить. А потом понял, что сам стал частью той истории, от которой хотел её защитить.
Дорий отвернулся. Он не знал, что чувствовать. Перед ним стоял отец, которого он почти не знал, и говорил о матери, которую он искал всю жизнь. Но теперь между ними уже не было прежней простоты. Слишком много лет прошло, слишком много решений было принято без его участия.
— Я хочу найти её, — сказал он наконец. — И если она жива, то хочу услышать всё от неё самой.
Эвримедонт кивнул.
— Я поеду с тобой, если ты позволишь.
Дорий долго смотрел на него.
— Пока не знаю. Но, возможно, однажды нам придётся поговорить не только о ней, но и о том, почему ты позволил мне расти вдали от себя.
— Я готов к этому.
Поздним вечером Иларион и Мирина продолжили изучать старые записи. Они пытались установить, действительно ли Меланфий пережил пожар и каким образом ему удалось исчезнуть.
Мирина нашла одну странную запись в книге гавани.
— Посмотрите, здесь указано, что после пожара из Трои отплыл корабль с грузом лекарственных трав. Его владельцем значится человек по имени Асканий.
— А кто сопровождал груз?
— Некий Меланф. Но это имя уже встречалось нам раньше.
Иларион задумался.
— Возможно, это не тот Меланф, который служил при дворе. В те годы имена часто повторялись. Нужно проверить подпись.
Он достал письмо, которое принесла Лисандра, и сравнил почерк.
— Нет, это другой человек. Но посмотри на отметку возле записи.
Мирина наклонилась ближе.
— Три точки в круге.
Иларион медленно откинулся назад.
— Служба царской дороги сопровождала этот корабль. Значит, Меланфий мог покинуть Трою не случайно, а по заранее подготовленному маршруту.
— И Клеомена могла знать об этом?
— Да. Но пока мы не установили, что она действительно помогала ему скрыться.
Мирина посмотрела на старика.
— А если она спасла его от людей, которые хотели убить?
— Тогда, возможно, именно поэтому Хрисанф так долго не решался раскрыть её местонахождение.
В ту ночь Иарас долго беседовал с Приамом и Лаомедонтом. Он рассказал сыновьям о письме их матери и о признании Эвримедонта.
— Я всё больше убеждаюсь, что она пыталась предотвратить не только заговор против меня, — сказал царь. — Она хотела сохранить вас обоих от борьбы, которую могли развязать люди, использовавшие старые родственные связи.
— Но теперь мы должны узнать, что именно произошло, — ответил Приам. — И если Меланфий жив, его нужно найти.
— Не ради мести, — добавил Лаомедонт. — Ради правды.
Иарас посмотрел на сыновей.
— Именно этого я и хочу. Я не желаю, чтобы ещё одна старая тайна превратилась в повод для расправы.
В этот момент вошёл Ферон. Он держал в руках свежую записку, полученную от дозорных.
— Государь, ахейские корабли изменили курс. Один из них направился к южному мысу, где находится старая пристань. Наши люди заметили на борту человека, который несколько раз подавал условные знаки с берега.
— Кто этот человек?
— Пока не установили. Но он использовал знак трёх точек.
Иарас поднялся.
— Значит, старая царская дорога ещё не закончила своё дело.
Ферон покачал головой.
— Возможно, государь. Но теперь я не уверен, что все её служители действительно служили вам.
За окном раздался далёкий звук рога. На море зажигались огни, и вскоре стало ясно, что к троянскому побережью направляется ещё одна группа судов. Гектор уже поднимал воинов на стены, а Парис собирался к гавани, чтобы выяснить, кто подаёт сигналы с берега.
Иарас посмотрел на письмо своей жены, лежавшее на столе. Её просьба не обвинять тех, кто исполнял чужую волю, теперь звучала иначе. Возможно, она знала, что среди людей, которых он считал преданными, был тот, кто продолжал жить под чужим именем и влиять на судьбы Трои. Но ещё важнее было другое: если Клеомена действительно спасла Меланфия, значит, она могла знать, где находится человек, способный объяснить всю историю исчезновения царя.
И прежде чем наступит новый рассвет, Трое предстояло решить, что опаснее — приближение ахейского флота или возвращение человека, которого много лет считали мёртвым.
Глава шестьдесят седьмая. Огонь на старой пристани
Ночь над Троей выдалась беспокойной. С моря тянуло холодным ветром, и огни ахейских кораблей то появлялись, то исчезали за тёмными очертаниями мыса. На стенах не спали дозорные, в гавани готовили лодки, а во дворце один за другим зажигались светильники. Никто не знал, последует ли за ночными сигналами высадка или противник лишь проверяет, насколько внимательно троянцы охраняют побережье.
Гектор стоял у южной башни и рассматривал старую пристань. Она давно утратила прежнее значение: большие торговые суда туда уже не заходили, но рыбаки по-прежнему пользовались небольшим причалом, а в прибрежных складах хранились сети, канаты и запасные паруса.
— Слишком удобное место для высадки, — сказал Леонтий, остановившись рядом. — С берега его почти не видно, а за складом начинается дорога к городу.
— Ты хорошо знаешь эту пристань, — заметил Гектор.
— Когда-то я помогал составлять план её укрепления. Тогда никто не думал, что она может понадобиться для войны.
— А теперь ты предлагаешь мне поверить, что знаешь все её слабые места?
Леонтий посмотрел на него без раздражения.
— Нет. Я предлагаю проверить их раньше, чем это сделает противник.
Гектор некоторое время молчал, затем подозвал начальника дозора.
— Возьми двадцать человек. Осмотрите пристань, склады и дорогу к старой каменоломне. Не вступайте в бой без необходимости. Если обнаружите чужих людей, сначала выясните, кто они и зачем пришли.
— А если они нападут?
— Тогда защищайтесь.
Леонтий дождался, пока воины спустятся со стены.
— Ты всё ещё стараешься сохранить людям жизнь, даже когда готовишься к сражению.
— А ты считаешь это слабостью?
— Нет. Просто я слишком поздно понял, что настоящая сила правителя заключается не в том, сколько людей он может послать на смерть, а в том, сколько сумеет уберечь.
Гектор внимательно посмотрел на бывшего участника морского союза.
— Надеюсь, ты действительно понял это, Леонтий.
— Я тоже надеюсь, — ответил тот.
У старой пристани дозорные обнаружили лодку, привязанную под каменным выступом. Она была небольшой, без опознавательных знаков, но внутри лежали два весла, моток тонкой верёвки и деревянный ящик, тщательно обёрнутый промасленной тканью.
Начальник дозора приказал никому не прикасаться к находке до прибытия Гектора.
Когда тот появился вместе с Леонтием, ящик уже стоял на земле. Внутри находились несколько глиняных сосудов, кусок парусины и небольшой бронзовый светильник. На дне лежала дощечка с выцарапанными словами.
Гектор прочёл их вслух:
— «Тот, кто ждёт у источника, должен знать, что дорога открыта».
Леонтий нахмурился.
— Это не военный приказ.
— Тогда кому он предназначен?
— Человеку, который должен встретить кого-то на берегу.
Гектор осмотрел светильник. На его основании была выгравирована маленькая оливковая ветвь.
— Мы уже видели этот знак, — сказал он. — В доме, который покинула рыбацкая семья.
— Да. Но тогда мы не знали, что он означает.
— Теперь знаем?
— Пока нет.
Гектор повернулся к начальнику дозора.
— Найдите источник, о котором говорится в записке. Осмотрите дорогу, но не тревожьте жителей. Возможно, кто-то действительно ждёт здесь человека, которому нужна помощь.
Один из воинов указал на следы возле лодки.
— Здесь было больше людей. По меньшей мере трое. Один из них, кажется, хромал.
Леонтий присел и провёл рукой по влажному песку.
— След старый. Они ушли ещё до наступления темноты.
— Куда?
— К каменоломне. Но следы могут быть оставлены намеренно.
Гектор поднялся.
— Значит, мы пойдём туда осторожно.
Во дворце Дорий не спал. Письмо Хрисанфа лежало перед ним, рядом с письмом, полученным от Дамона. Он перечитывал их, пытаясь понять, почему его мать столько лет оставалась недосягаемой для тех, кто искал её.
Агенор вошёл без стука, но, увидев, что Дорий задумался, остановился у двери.
— Ты опять читаешь письма?
— Пытаюсь найти в них то, чего раньше не замечал.
— И находишь?
— Всё больше вопросов.
Агенор сел напротив.
— Когда ты был ребёнком, я часто думал, что однажды придёт день, когда придётся рассказать тебе правду. Но чем старше ты становился, тем труднее мне было начать этот разговор.
— Ты боялся, что я возненавижу тебя?
— Да. И ещё боялся, что ты спросишь, почему я согласился воспитывать чужого ребёнка, зная, что его родители живы.
Дорий поднял глаза.
— А почему ты согласился?
Агенор долго подбирал слова.
— Потому что Клеомена попросила меня об этом. Она считала, что рядом со мной ты будешь в безопасности. Я обещал ей, что никогда не стану использовать твоё происхождение ради собственной выгоды. Но я нарушил другое обещание: я не рассказал тебе правду, когда ты уже мог её понять.
— Ты любил меня?
Агенор посмотрел на него с такой откровенностью, что Дорий сразу понял: ответ не будет приготовленным оправданием.
— Любил. Но любовь не делает человека безошибочным. Иногда я принимал страх за заботу и считал, что имею право решать за тебя. Теперь понимаю, как дорого это обошлось нам обоим.
Дорий отвёл взгляд к окну.
— Я не могу забыть, что ты скрывал от меня мою мать. Но и не могу сделать вид, будто ты был мне чужим человеком.
— Я ничего не прошу у тебя, Дорий.
— Знаю. И именно поэтому я пока не хочу отдаляться от тебя.
Агенор опустил голову. Несколько мгновений они молчали, а затем Дорий придвинул к нему одно из писем.
— Прочитай. Здесь говорится о человеке, которого спасла мать. Я хочу знать, что ты думаешь.
Агенор прочёл письмо и задержался на последних строках.
— Если Клеомена спасла человека, которого считали погибшим, то, возможно, именно он был причиной её отъезда. Но я не думаю, что она действовала только ради него.
— Почему?
— Потому что она оставила тебя у меня. Значит, рассчитывала вернуться. Она не хотела исчезнуть навсегда. Её отъезд был частью какого-то замысла, и, вероятно, она надеялась, что однажды сможет всё объяснить.
— Тогда мы должны найти её.
— Да. И на этот раз я поеду не для того, чтобы решать за тебя, а чтобы помочь тебе добраться до неё.
Дорий сложил письма и убрал их в кожаный футляр.
— Хорошо. Но сначала нужно выяснить, что происходит на побережье. Я не хочу уезжать, пока город находится под угрозой.
В это время в Спарте Менелай получил донесение от своего человека, находившегося на одном из ахейских кораблей. В письме сообщалось, что небольшая группа судов получила приказ приблизиться к Трое, но не вступать в бой до получения особого сигнала.
Менелай перечитал донесение дважды.
— Кто отдал приказ? — спросил он посланника.
— Имя не указано, государь. Но печать принадлежит одному из приближённых Агамемнона.
Елена, сидевшая у окна, обернулась.
— Значит, он продолжает действовать, не сообщая тебе?
— Он считает, что имеет право распоряжаться всем флотом.
— А ты?
Менелай сложил письмо.
— Я считаю, что флот не принадлежит одному человеку. Но сейчас спор о полномочиях уже не остановит корабли.
Елена подошла ближе.
— Если они высадятся, Парис окажется между двумя силами. А Гектор не позволит им пройти.
— Я знаю.
— Тогда ты должен сделать что-нибудь, пока не стало поздно.
Менелай посмотрел на неё.
— Я отправлю письмо Одиссею. Пусть встретит эти корабли до того, как они приблизятся к троянскому берегу. Если он сумеет убедить их командиров остановиться, у нас появится время.
— А если не сумеет?
Менелай не ответил сразу.
— Тогда мне придётся открыто выступить против брата.
Елена долго смотрела на него.
— Не ради меня, Менелай. Не ради того, чтобы доказать, что ты лучше Агамемнона. Сделай это ради тех людей, которые никогда не выбирали эту войну.
— Именно ради них я и попробую.
На рассвете Гектор вернулся во дворец. С ним пришли два воина, обнаружившие возле каменоломни небольшой костёр и следы недавнего пребывания людей.
— Они ушли до нашего прибытия, — доложил начальник дозора. — Но мы нашли кусок ткани, зацепившийся за камень. На нём вышита оливковая ветвь и две буквы: «Ф» и «Х».
Иларион, которому показали находку, сразу узнал знак.
— Это те же буквы, которые мы обнаружили в доме рыбацкой семьи.
— Филон и Хрисанф? — спросил Парис.
— Возможно. Но мы пока не знаем, почему их имена оказались на одной ткани.
Гектор положил рядом с ней дощечку из лодки.
— А это?
Иларион внимательно прочёл надпись.
— «Тот, кто ждёт у источника, должен знать, что дорога открыта». Если речь идёт о Клеомене, то она могла воспользоваться этим знаком, чтобы сообщить кому-то о безопасном пути.
Дорий, услышав имя матери, приблизился к столу.
— Вы думаете, она была здесь?
— Не обязательно, — ответил Иларион. — Но кто-то, связанный с ней, недавно находился возле старой пристани.
Парис посмотрел на Гектора.
— Если это ахейцы, которые хотят использовать Клеомену как приманку, мы должны быть осторожны.
— Я не исключаю этого, — сказал Гектор. — Но если среди них есть люди Хрисанфа, мы не можем заранее считать их врагами.
Иарас, внимательно слушавший разговор, поднялся.
— Мы не станем отправлять Дория на Киферы, пока не выясним, кто управляет этими передвижениями. Но и удерживать его здесь бесконечно нельзя. Если Клеомена действительно ждёт сына, она должна знать, что он готов приехать.
— Я могу написать ей, — предложил Дорий.
— Напиши, — согласился Иарас. — Только не требуй от неё немедленного ответа. Пусть она сама решит, каким путём передать его.
Дорий сел за стол и начал писать. Он долго смотрел на чистый пергамент, прежде чем вывел первые слова:
«Мама, я не знаю, как правильно начать это письмо. Всю жизнь мне казалось, что между нами стоит прошлое, о котором мне ничего не известно. Теперь я понимаю, что за этим прошлым скрывались люди, страх и решения, принятые ради спасения других. Я не обвиняю тебя за то, что ты оставила меня. Но я хочу увидеть тебя и услышать твой голос. Если ты ещё боишься возвращаться, я готов приехать сам. Только дай мне знать, что ты действительно хочешь этой встречи».
Он перечитал написанное, добавил своё имя и передал письмо Илариону.
— Найди способ доставить его Хрисанфу.
— Сделаю всё возможное.
Когда солнце поднялось над городом, на южной стене заметили новый сигнал. Старая пристань оставалась пустой, но за мысом появился одинокий корабль. Он не приближался к гавани, а держался на расстоянии, словно ожидал ответа.
Гектор поднялся на башню. Рядом с ним стоял Леонтий.
— Они хотят, чтобы мы увидели их, — сказал Леонтий.
— Или хотят, чтобы мы отвели людей от других участков побережья.
— Возможно. Но посмотри на мачту.
На ней висела небольшая белая ткань, а ниже был закреплён бронзовый предмет, отражавший солнечный свет.
Леонтий прищурился.
— Это не знак перемирия. Это условный сигнал.
— Ты знаешь его?
— Нет. Но я видел похожий знак на старых морских картах. Он мог означать, что корабль пришёл не для торговли и не для войны, а для передачи человека.
Гектор повернулся к нему.
— Кого?
Леонтий не успел ответить. Внизу, у ворот, появился гонец. Он поднялся по лестнице и передал Гектору короткую записку, найденную возле сторожевого поста.
На ней было всего несколько слов:
«Клеомена знает, кого спасла. Но тот, кого она спасла, уже направляется к Трое».
Гектор прочитал записку и передал её Парису, который как раз поднялся на стену.
Парис медленно поднял глаза к морю.
— Значит, скоро мы узнаем, кто этот человек.
— И почему его возвращение так долго скрывали, — добавил Леонтий.
Дорий, стоявший неподалёку, взял записку и перечитал её. Впервые за долгое время он почувствовал не только тревогу, но и надежду: возможно, путь к матери наконец переставал быть дорогой, ведущей в неизвестность. Однако радость его была сдержанной. Он понимал, что человек, которого Клеомена спасла ценой собственного отъезда, может оказаться связан с самой тяжёлой тайной их семьи.
А далеко за морем одинокий корабль продолжал держать курс на троянский берег. На его борту находился человек, который много лет жил под чужим именем и не знал, что в городе, откуда он когда-то исчез, уже вернулся Иарас. Он вёз с собой не оружие и не требования, а правду, которую слишком долго откладывали. И, возможно, именно эта правда должна была изменить судьбу не только Дория и Клеомены, но и всей Трои.
Глава шестьдесят восьмая. Возвращение незнакомца
К полудню корабль приблизился к берегу настолько, что на стенах уже можно было различить людей на палубе. Их было немного: несколько матросов, двое вооружённых стражников и один пассажир, стоявший у мачты. Он не прятался за спинами моряков и не пытался разглядеть троянские укрепления с любопытством путешественника. Казалось, его больше занимал сам город, который он давно не видел, но о котором помнил каждый день.
Гектор приказал приготовить лодку. На этот раз он решил встретить прибывших лично, взяв с собой Париса и Леонтия. Дорий тоже попросился с ними, но Иарас остановил его.
— Ты слишком долго ждал встречи с матерью, чтобы теперь позволить незнакомцу управлять твоими решениями. Сначала мы должны узнать, кто он и зачем приехал.
— Но записка говорит, что он связан с Клеоменой.
— Именно поэтому мы должны быть осторожны. Надежда иногда заставляет человека поверить первому, кто обещает исполнить его желание.
Дорий не стал спорить. Он понимал правоту деда, хотя оставаться во дворце ему было тяжело.
Лодка отчалила от берега. Когда она приблизилась к кораблю, пассажир спустился по трапу. Он был высоким, уже немолодым, с густыми седыми волосами и небольшой бородой. На левой щеке виднелся старый след ожога. Одет он был в простую дорожную одежду, а на шее носил кожаный шнурок с небольшим деревянным медальоном.
— Кто ты? — спросил Гектор.
Незнакомец не ответил сразу. Он посмотрел на Париса, затем на Леонтия, словно пытался узнать их по чертам лица.
— Я приехал к Иарасу, сыну Лаомедонта, прежнему царю Трои.
— Он жив, — сказал Парис. — И находится в городе. Но сначала назови своё имя.
— Меня звали Меланфием.
Леонтий резко повернулся к нему.
— Значит, ты всё-таки жив.
— Как видишь.
— Многие годы тебя считали погибшим.
— Иногда это полезнее, чем быть живым.
Гектор сделал знак стражникам, чтобы те не приближались.
— Ты родственник царя?
— Двоюродный брат Иараса. И человек, которого Клеомена когда-то спасла от смерти.
Парис внимательно посмотрел на него.
— Почему ты приехал именно теперь?
Меланфий тяжело вздохнул.
— Потому что узнал, что Иарас вернулся в Трою. И потому что больше не могу позволить другим людям расплачиваться за моё молчание.
Во дворце новость о прибытии Меланфия вызвала тревогу. Иарас приказал привести его не в зал совета, а в свои покои. Он хотел увидеть двоюродного брата без посторонних и сначала поговорить с ним как с человеком, которого когда-то знал.
Когда Меланфий вошёл, оба некоторое время молчали.
— Я думал, что ты погиб, — наконец произнёс Иарас.
— Я знаю.
— Я видел твой дом после пожара.
— Ты видел то, что тебе позволили увидеть.
— Почему ты не пришёл ко мне?
Меланфий опустил глаза.
— Потому что боялся, что моё появление погубит тех, кто помог мне выжить.
Иарас подошёл ближе.
— Клеомена?
— Да.
В дверях появился Дорий. Он услышал имя матери и больше не мог оставаться в стороне.
— Расскажи, что произошло.
Меланфий посмотрел на молодого человека и сразу понял, кто перед ним.
— Ты сын Клеомены?
— Да. И я хочу знать, почему она исчезла и почему всю жизнь мне приходилось искать её по чужим письмам.
— Ты имеешь на это право.
— Тогда не говори со мной загадками.
Меланфий кивнул.
— Я постараюсь рассказать всё, что знаю.
Он сел и начал говорить.
Много лет назад, когда Иарас ещё правил Троей, Меланфий обнаружил, что некоторые письма, предназначенные царю, не доходят до адресата. Другие, напротив, появлялись среди документов, хотя их никто не отправлял. Сначала он считал это обычной неразберихой дворцовой службы, но вскоре заметил, что исчезающие сообщения касаются преимущественно передвижений членов царской семьи.
Он попытался разобраться самостоятельно. Это было ошибкой.
— Я нашёл след человека, который получал копии ваших личных распоряжений, — сказал он Иарасу. — Он не занимал высокого положения, но имел доступ к переписке и знал, кому передавать сведения. Когда я понял, что за ним стоит более влиятельный покровитель, было уже поздно.
— Кто был этим покровителем?
— Я не знал его имени. Но однажды получил приглашение на встречу возле северной гавани. Мне обещали показать документы, подтверждающие, что заговор против тебя готовится не ради захвата престола, а ради изменения порядка управления городом.
Иарас нахмурился.
— Леонтий?
— Его имя тогда уже упоминалось. Но я не мог доказать, что именно он руководит всеми действиями. Я хотел встретиться с человеком, который мог объяснить происходящее.
— И что случилось?
— На встречу я пришёл один. Там меня ждали трое. Они потребовали передать им копии документов, которые я успел собрать. Я отказался. Тогда один из них ударил меня, а второй поджёг дом, где я хранил записи. Мне удалось выбраться, но я получил ожог и тяжёлую рану.
Дорий слушал, не перебивая.
— Кто тебя спас?
— Клеомена. Она приехала в тот день к Хрисанфу за лекарствами. Увидела дым и людей, которые пытались вынести меня из дома. Она поняла, что меня хотят не просто убить, но и сделать так, чтобы никто не узнал, что я исчез не случайно.
— И она вывезла тебя из Трои? — спросил Иарас.
— Да. Сначала Хрисанф спрятал меня в доме своего знакомого. Потом мы отправились на Киферы. Клеомена сопровождала нас до острова, хотя знала, что этим подвергает себя опасности.
Дорий сжал руки.
— Значит, она спасла тебя, а потом осталась там?
— Не сразу. Она вернулась в Трою, чтобы забрать тебя и уехать вместе с тобой. Но обстоятельства изменились.
— Какие обстоятельства?
Меланфий посмотрел на Иараса.
— Она узнала, что царь исчез, а его сыновьям угрожает опасность. Ей сообщили, что твоё происхождение может стать причиной борьбы между несколькими ветвями старого рода. Если она заберёт тебя, то люди, которые следили за её передвижениями, поймут, где искать нас обоих. Поэтому она решила оставить тебя у Агенора.
Дорий долго молчал.
— А потом?
— Потом она узнала, что её собственная жизнь находится под угрозой. Она могла вернуться к тебе только ценой того, что привела бы преследователей к твоему дому. Хрисанф убедил её переждать опасность на Киферах. Она согласилась, но поставила одно условие: если когда-нибудь появится возможность, ей должны сообщить, что ты жив и что она может увидеть тебя.
— Почему она не написала мне раньше?
— Писала. Но письма не всегда доходили. Некоторые из них перехватывали. Другие она уничтожала сама, когда понимала, что они могут выдать её местонахождение.
Дорий отвёл взгляд. Ему было трудно принять, что мать столько лет жила неподалёку от мира, в котором он рос, но не могла приблизиться к нему.
— Ты знал, что она хочет меня увидеть?
— Да. И я обещал ей, что когда опасность минует, помогу вам встретиться.
— Почему ты сам не приехал раньше?
Меланфий не стал оправдываться.
— Потому что боялся. Я привык жить под чужим именем и убеждал себя, что моё молчание защищает других. Но страх постепенно стал удобным оправданием. Когда я узнал о возвращении Иараса, понял, что больше не могу оставаться в стороне.
После беседы Иарас распорядился собрать совет. Меланфий должен был повторить свои показания перед людьми, которые занимались расследованием старых событий. Сам царь хотел, чтобы признания родственника были проверены, прежде чем они станут основанием для новых обвинений.
В зале собрались Приам, Лаомедонт, Парис, Гектор, Агенор, Эвримедонт, Ферон и Иларион.
Меланфий рассказал о пожаре, спасении и отъезде на Киферы. Когда он закончил, первым заговорил Ферон.
— Ты утверждаешь, что видел людей, которые хотели уничтожить документы. Но можешь ли ты назвать хотя бы одного из них?
— Одного я узнал бы, если бы снова увидел. Второго видел лишь со спины. Третий был человеком, которого я прежде встречал при дворце.
— Имя?
— Не знаю. Но помню его голос.
Иларион достал несколько старых записей.
— Ты можешь узнать почерк человека, который передавал тебе распоряжения?
Меланфий внимательно рассмотрел листы.
— Этот почерк мне знаком.
Он указал на одну из записей.
— Именно так были написаны указания, которые я получил перед пожаром.
Иларион приблизил документ к светильнику.
— Это не письмо, а копия распоряжения из архива северной гавани. Здесь стоит подпись служителя по имени Фалек.
— Фалек? — переспросил Меланфий. — Я никогда не видел его лично. Но имя слышал.
— Мы уже искали его, — сказал Парис. — Его дочь Меланта передала нам записки отца.
Меланфий покачал головой.
— Возможно, Фалек был только посредником. Те, кто хотел добраться до меня, редко действовали собственными руками.
Леонтий, до этого молчавший, наконец поднялся.
— Ты упомянул моё имя. Я хочу услышать, что именно тебе известно обо мне.
Меланфий посмотрел на него без враждебности.
— Я знал, что ты добивался изменения договора между царём и морским союзом. Знал, что ты считал полномочия Иараса чрезмерными. Но я не могу сказать, что видел тебя среди людей, напавших на меня.
— А кто-то говорил тебе, что действовал от моего имени?
— Да. Но это мог быть обман.
Леонтий медленно сел.
— Значит, мы опять возвращаемся к тому, что многие годы люди прикрывались моими намерениями, чтобы совершать то, чего я сам не решался сделать.
— Возможно, — ответил Меланфий. — Но не забывай: иногда человек становится виновным не потому, что совершил преступление собственными руками, а потому, что создал условия, в которых другие решили, что могут его совершить.
Леонтий не ответил.
Иарас посмотрел на обоих.
— Мы не будем судить друг друга по предположениям. Меланфий должен рассказать всё, что знает, а остальные — представить доказательства. Но теперь у нас появилась возможность найти Клеомену. И это дело я не намерен откладывать.
Дорий поднялся.
— Я хочу отправиться на Киферы.
— Ты поедешь, — сказал Иарас. — Но не один и не сегодня. Сначала мы отправим письмо, чтобы убедиться, что путь безопасен.
— Я могу сопровождать его, — предложил Агенор.
— И я, — добавил Эвримедонт.
Дорий посмотрел на обоих.
— Я благодарен вам. Но хочу, чтобы вы поняли: я еду не для того, чтобы выбирать между вами. Я хочу увидеть свою мать.
— Мы это понимаем, — ответил Эвримедонт.
Агенор молча кивнул.
Вечером Меланфий попросил разрешения остаться во дворце. Иарас согласился, но выделил ему комнату рядом с покоями старых служителей, где его могли бы найти в случае необходимости.
Перед уходом Меланфий остановил Дория.
— Есть ещё кое-что, о чём я должен тебе сказать.
— Что?
— Твоя мать сохранила одну вещь, которую считала очень важной. Она просила передать её тебе, когда ты станешь достаточно взрослым, чтобы понять её значение.
— Что это?
Меланфий достал из дорожной сумки небольшой деревянный медальон. На нём была вырезана оливковая ветвь, а с обратной стороны — два слова: «Возвращение возможно».
Дорий взял медальон в руки.
— Это её?
— Да. Она носила его, когда мы покидали Трою. Потом передала Хрисанфу, а тот сохранил его для тебя.
Дорий долго рассматривал простую резьбу. Он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь видел этот знак, но почему-то почувствовал, что держит в руках не просто украшение, а частицу жизни матери, о которой ничего не знал.
— Она сказала, почему выбрала эти слова?
— Сказала только, что человек может потерять дорогу домой, но не должен терять надежду вернуться.
Дорий осторожно повесил медальон на шею.
В ту же ночь в Спарте Одиссей получил письмо Менелая. В нём сообщалось о приближении к Трое неизвестных кораблей и о том, что Агамемнон продолжает отдавать распоряжения без согласования с остальными вождями.
Одиссей прочёл письмо и позвал своего помощника.
— Подготовь корабль. Мы отправимся к флоту до рассвета.
— Вы хотите встретиться с Агамемноном?
— Хочу понять, кто именно отдаёт приказы его именем. Мне всё меньше нравится эта война, но ещё меньше мне нравится мысль, что кто-то может начать её, не понимая, чем она закончится.
— А если Агамемнон не послушает?
Одиссей подошёл к окну. Над морем поднималась луна, освещая неподвижную воду.
— Тогда придётся искать способ остановить его не словами.
В Трое тем временем Дорий не спал. Он держал в руках медальон матери и думал о дороге на Киферы. Теперь между ним и долгожданной встречей оставалось не только расстояние. Сначала нужно было понять, кто ещё знал о спасении Меланфия, почему Клеомена так долго оставалась в тени и действительно ли опасность миновала.
Но впервые за много лет он уже не искал мать среди воспоминаний и чужих рассказов. У него появилась возможность увидеть её живой, услышать её голос и задать вопросы, которые слишком долго оставались без ответа. И эта надежда была сильнее страха, хотя Дорий ещё не знал, что именно придётся простить, когда они наконец встретятся.
Глава шестьдесят девятая. Дорога к матери
На следующее утро Дорий пришёл к Иарасу ещё до того, как во дворце начались обычные дела. Старый царь сидел у открытого окна и смотрел на город. Внизу просыпались улицы, торговцы открывали лавки, ремесленники выносили инструменты, а возле дворцовых ворот менялась стража. После тревожной ночи Троя снова пыталась жить привычной жизнью, хотя море за её стенами по-прежнему оставалось неспокойным.
— Ты уже принял решение? — спросил Иарас, заметив внука.
— Да. Я хочу отправиться на Киферы.
— Я не сомневался. Но прежде чем ты уедешь, мы должны договориться об одном.
Дорий сел напротив.
— О чём?
— Ты должен ехать к матери не как человек, который требует объяснений, а как сын, который хочет услышать правду. Она тоже прожила нелёгкую жизнь. Возможно, ей придётся рассказать тебе о поступках, которые она сама хотела бы забыть.
— Я не собираюсь её судить, дедушка. Но не хочу больше жить среди недоговорённостей.
— И правильно. Только помни: правда не всегда приносит облегчение сразу. Иногда она сначала причиняет боль, а уже потом освобождает человека.
Дорий улыбнулся.
— Ты говоришь так, будто сам прошёл через это.
— Я слишком долго жил, полагая, что молчание способно защитить тех, кого любишь. Теперь знаю, что оно иногда становится стеной между близкими людьми.
Иарас положил руку на плечо внука.
— Поезжай. И передай Клеомене, что Троя больше не хочет удерживать её прошлым.
К полудню в большом зале собрались те, кто должен был участвовать в подготовке путешествия. Ферон предложил отправиться морем, но Гектор возразил: ахейские суда могли контролировать основные маршруты, а небольшой корабль с троянскими знаками сразу привлёк бы внимание.
— Лучше воспользоваться торговым судном, — сказал Иларион. — На Киферах постоянно бывают купцы, перевозящие масло, вино и лекарственные растения. Такой корабль не вызовет подозрений.
— А кто поведёт его? — спросил Приам.
— Я знаю одного капитана, которому можно доверять, — ответил Леонтий. — Он много лет торговал с островами и никогда не был связан с военными отрядами морского союза.
Гектор посмотрел на него.
— Ты готов поручиться за этого человека?
— Готов. Но решать будет Иарас.
Старый царь некоторое время обдумывал предложение.
— Дорий отправится на торговом корабле. С ним поедут Агенор и Эвримедонт. Кроме того, я хочу, чтобы их сопровождал один человек из старой царской охраны.
— Менестей? — предложил Лаомедонт.
— Нет. Менестей нужен здесь. Пусть поедет Северий.
Ферон возразил:
— Северий может понадобиться для расследования истории Меланфия.
— Именно поэтому я не хочу отправлять его. Пусть останется и поможет нам разобраться с теми, кто продолжает пользоваться знаками старой царской дороги.
В конце концов решили, что с Дорием отправится молодой воин по имени Тимарх, служивший прежде под началом Северия. Он был осторожен, умел обращаться с оружием, но не любил демонстрировать силу. Сам Северий должен был подготовить для него письменные инструкции.
— А если на Киферах нас встретят враждебно? — спросил Дорий.
— Тогда вы не станете искать встречи любой ценой, — ответил Гектор. — Вы сообщите нам, что произошло, и дождётесь дальнейших указаний.
— Я не хочу возвращаться без матери.
— Никто этого не хочет, — сказал Агенор. — Но мы должны помнить, что она сама попросила не торопиться. Возможно, у неё есть причины опасаться встречи.
Дорий посмотрел на него.
— Тогда будем действовать так, чтобы не подвергать её опасности.
В это время на Киферах Клеомена стояла возле небольшого источника, окружённого оливковыми деревьями. На ветвях уже появились молодые листья, а вода, стекавшая по каменным ступеням, собиралась в неглубоком бассейне. Каждую весну она приносила сюда белые цветы. Это стало её привычкой ещё в первые годы жизни на острове.
Рядом стоял Хрисанф. Старый врач заметно постарел, но его глаза оставались ясными.
— Ты опять думаешь о сыне, — сказал он.
Клеомена не стала отрицать.
— Сегодня ночью мне приснилось, что он стоит у ворот нашего дома. Я проснулась и долго не могла понять, где нахожусь.
— Ты ждала этого много лет.
— Да. Но теперь, когда встреча стала возможной, я боюсь её больше, чем прежде.
Хрисанф посмотрел на неё.
— Почему?
— Потому что не знаю, каким он стал. В моих воспоминаниях он всё ещё маленький мальчик, которого я держала на руках перед отъездом. Я помню его дыхание, его пальцы, его плач. А теперь он взрослый мужчина. Он прожил жизнь без меня.
— Но он знает, что ты его любила.
— Знает ли? Или только пытается поверить в это, потому что иначе ему пришлось бы признать, что мать добровольно оставила его?
— Ты не оставила его добровольно. Ты спасала его.
Клеомена опустила глаза.
— Иногда мне кажется, что я спасла его от одной опасности, но обрекла на другую. Он рос с чужими вопросами, а я каждый год откладывала возвращение.
— Ты не могла поступить иначе.
— Возможно. Но теперь я хочу сама услышать, что он думает обо мне. Не от посланников, не из писем. От него.
Хрисанф достал из складок одежды небольшой пергамент.
— Сегодня пришло известие из Трои.
Клеомена взяла письмо. Почерк был незнаком, но первые строки заставили её побледнеть.
«Мама, я не знаю, как правильно начать это письмо. Всю жизнь мне казалось, что между нами стоит прошлое, о котором мне ничего не известно…»
Она не дочитала сразу. Прижала письмо к груди и закрыла глаза.
— Это он, — прошептала она. — Мой мальчик.
Хрисанф не стал её торопить.
Через некоторое время Клеомена продолжила чтение. Когда она дошла до последних строк, слёзы уже текли по её лицу.
— Он хочет приехать, — сказала она. — Он готов увидеть меня.
— Тогда пора перестать бояться.
— А Меланфий? Он действительно вернулся?
— Да. Я получил подтверждение. Он находится в Трое и рассказал всё, что помнит.
Клеомена посмотрела на врача.
— Значит, теперь он тоже должен вернуться к своей жизни.
— Если сумеет.
Она осторожно сложила письмо.
— Напиши им, что я жду Дория. Пусть приезжает. Но попроси, чтобы он не привозил с собой большого отряда. Я не хочу, чтобы весь остров узнал, кто я такая, прежде чем мы успеем поговорить.
— Я напишу.
Клеомена снова посмотрела на источник.
— И ещё, Хрисанф. Я хочу, чтобы ты рассказал ему о человеке, которого мы спасли. Он должен знать, что моя жизнь на Киферах началась не только из-за страха за него.
В Трое Меланфий тем временем встретился с Лисандрой. Она узнала его сразу, хотя со времени пожара прошло много лет.
— Я думала, что ты погиб, — сказала она.
— Так думали многие.
— Иарас тоже.
— Я знаю. И мне стыдно, что он так долго жил, не зная правды.
Лисандра внимательно посмотрела на него.
— Ты видел его?
— Да. Он изменился, но остался тем человеком, которого я помню.
— А Приам и Лаомедонт?
— Они приняли меня без враждебности. Хотя, полагаю, доверие ещё предстоит заслужить.
Лисандра кивнула.
— Это справедливо.
Меланфий помолчал, затем спросил:
— Ты знаешь, что произошло с письмом матери царя, которое она оставила Приаму?
— Знаю. Оно было сохранено.
— А письмо самой царицы, написанное перед исчезновением Иараса?
Лисандра нахмурилась.
— Какое именно?
— Там было сказано, что Клеомена спасла человека, без которого дом Иараса мог бы погибнуть.
Лисандра медленно покачала головой.
— Я знала о спасённом человеке, но не знала, что речь шла о Меланфии.
— Значит, она не рассказала тебе всего.
— Она вообще редко говорила о своих решениях. Но однажды сказала мне: «Если человек возвращается домой, не спрашивай, почему он так долго отсутствовал. Сначала дай ему почувствовать, что его ждали».
Меланфий задумался.
— Хорошие слова.
— Они пригодились бы многим из нас, если бы мы научились им следовать.
К вечеру Иларион получил ответ от Хрисанфа. Врач подтверждал, что Клеомена готова принять сына и ждёт его на Киферах. Он также просил не привлекать внимания к путешествию и сообщал, что место встречи будет указано отдельно, после прибытия корабля в порт.
Иларион немедленно передал письмо Дорию.
Тот прочёл его несколько раз, затем подошёл к окну. За стенами дворца уже сгущались сумерки. Внизу на площади играли дети, возле колодца разговаривали женщины, а старый торговец собирал свои корзины. Обычная жизнь продолжалась, словно ничего особенного не происходило.
Но для Дория всё изменилось.
— Она ждёт меня, — произнёс он.
Агенор, стоявший рядом, улыбнулся.
— Да.
— Странно. Я столько лет представлял себе эту встречу, а теперь не знаю, что скажу ей первым.
— Не готовь заранее речь. Просто обними её, если она позволит.
Дорий посмотрел на него.
— Ты думаешь, она позволит?
— Думаю, она ждала этого не меньше тебя.
На следующий день корабль должен был выйти из гавани. Перед дорогой Дорий собирался попрощаться с Иарасом и Парисом, получить от Северия последние инструкции и отправиться к матери.
Однако вечером, когда приготовления почти закончились, во дворец прибыл гонец с южного побережья. Он был измучен дорогой и едва держался на ногах.
— Государь, у старой пристани снова видели чужих людей. Они спрашивали о торговом корабле, который должен отправиться на Киферы.
Гектор нахмурился.
— Откуда они узнали о путешествии?
— Не знаю. Но один из них назвал имя Дория.
Агенор поднялся.
— Значит, кто-то следит за нами.
— Или кто-то хочет, чтобы мы так думали, — заметил Парис.
Иарас приказал немедленно вызвать Ферона и Леонтия.
— Мы не можем позволить, чтобы из-за этой угрозы Дорий снова оказался вдали от матери, — сказал он. — Но и подвергать его опасности я не стану.
Ферон внимательно выслушал гонца.
— Если чужие люди действительно знают о путешествии, значит, сведения передали изнутри. Но пока мы не знаем, кто именно.
Леонтий посмотрел на Иараса.
— Позволь мне проверить пристань. Я знаю людей, которые могут выяснить, кто расспрашивал о корабле.
Гектор возразил:
— Ты пойдёшь не один.
— Разумеется.
— И будешь действовать по моим указаниям.
Леонтий спокойно кивнул.
— Я не возражаю.
Иарас подошёл к Дорию.
— Путешествие откладывается до утра. Мы проверим пристань и убедимся, что корабль не находится под наблюдением. Но запомни: задержка не означает отказа от поездки.
Дорий посмотрел на письмо матери, которое всё ещё держал при себе.
— Я понимаю, дедушка. Только прошу тебя об одном: не позволяй старым страхам снова решать за нас.
Иарас некоторое время смотрел на внука, затем медленно кивнул.
— Не позволю. Мы уже слишком много лет прожили под властью чужих решений.
За окнами дворца раздался колокольный звон. На море зажигались огни кораблей, а у старой пристани люди Леонтия уже начинали поиски. Дорий впервые за долгое время знал, куда ему предстоит ехать и кого он там встретит. Оставалось только убедиться, что дорога к матери действительно свободна. Но теперь он был готов пройти её, даже если на пути снова возникнут те, кто предпочёл бы, чтобы прошлое навсегда осталось погребённым.
Глава семидесятая. Те, кто ждал возвращения
Леонтий вернулся во дворец незадолго до рассвета. На его плаще остались следы морской соли, а лицо выражало усталость человека, которому пришлось провести несколько часов среди людей, не желавших отвечать на прямые вопросы.
Гектор ждал его в большом зале. Рядом находились Ферон и Парис.
— Что удалось выяснить? — спросил Гектор.
Леонтий положил на стол небольшую деревянную пластину.
— Эти люди действительно расспрашивали о корабле, который должен идти на Киферы. Но они не пытались узнать, когда отправится Дорий. Их интересовало другое: кто будет сопровождать его и кто отвечает за безопасность путешествия.
— Значит, они следят не только за Дорием, — заметил Парис.
— Именно. Они хотят знать, кто из людей Трои связан с этой поездкой.
Ферон взял пластину.
— Где ты её нашёл?
— У человека, который назвался торговцем. Он утверждал, что ищет пропавшего родственника. Но на пластине есть отметка старой службы царской дороги.
Ферон внимательно рассмотрел знак.
— Три точки в круге. Но здесь есть отличие. Одна точка перечёркнута.
— Что это означает? — спросил Гектор.
— В старых правилах такой знак использовали для обозначения поручения, которое было прекращено. Но не обязательно отменено окончательно. Иногда это означало, что исполнитель больше не имеет права действовать самостоятельно.
Парис задумался.
— Возможно, кто-то из старых служителей продолжает выполнять поручение, о котором мы ничего не знаем.
— Или хочет, чтобы мы поверили в существование такой службы, — ответил Леонтий. — Не забывайте, что знаки можно подделать.
Гектор положил ладонь на стол.
— Тогда будем считать, что у нас есть предупреждение, но нет доказательства. До тех пор, пока не установим личность этих людей, никто не должен покидать город без сопровождения.
Дорий узнал о ночном происшествии утром. Он выслушал рассказ Леонтия, затем посмотрел на Иараса.
— Значит, кто-то не хочет, чтобы я встретился с матерью.
— Возможно, — ответил старый царь. — Но пока нельзя утверждать, что именно встреча является причиной их интереса.
— А что ещё может их интересовать?
Иарас помолчал.
— Меланфий. Твоя мать. Старые документы. Или человек, которого она когда-то спасла. Мы пока не знаем, какая из этих историй представляет для них опасность.
— Но если мы будем ждать, пока всё выяснится, я никогда не уеду.
— Ты уедешь, Дорий. Просто мы должны сделать это разумно.
Агенор, стоявший возле двери, предложил отправиться вместе с ним к южным воротам и осмотреть корабль. Эвримедонт поддержал предложение.
— Я знаю капитана этого судна, — сказал он. — Мы торговали с ним ещё до моего возвращения в Трою. Если кто-нибудь пытался проникнуть на корабль или оставить там знак, он должен был заметить.
Дорий посмотрел на обоих мужчин.
— Хорошо. Но я хочу, чтобы вы помнили: мы едем к Клеомене, а не на поиски врагов. Не превращайте мою встречу с матерью в военную экспедицию.
— Не превратим, — ответил Агенор.
Утром Иарас попросил привести к нему Меланфия. Тот пришёл без промедления.
— Ты говорил, что Клеомена спасла тебя после пожара, — начал царь. — Но мне нужно понять, почему она так долго оставалась на острове и кто мог угрожать ей.
Меланфий сел напротив.
— После того как Хрисанф вывез меня на Киферы, Клеомена вернулась в Трою. Она хотела забрать Дория, но узнала, что за ней наблюдают. Вскоре к ней пришёл человек, который сообщил, что если она попытается уехать вместе с ребёнком, то преследователи найдут не только её, но и тех, кто помогал ей.
— Кто был этот человек?
— Она не назвала его имени. Но сказала, что он служил в доме царя и знал о её отношениях с Хрисанфом.
— Меланф?
— Нет. Тогда Меланф уже был связан с распоряжениями о прекращении наблюдения за тобой. Но этот человек был другим.
Иарас нахмурился.
— Ты хочешь сказать, что существовали две независимые группы?
— Не знаю, насколько они были независимы. Но я уверен, что Клеомена не доверяла ни одной из них.
— А спасённый тобой человек? Ты знаешь, кто он?
Меланфий покачал головой.
— Когда я был на Киферах, там находился ещё один человек. Он жил отдельно, почти ни с кем не разговаривал и редко выходил из дома. Хрисанф лечил его, а Клеомена приносила ему еду. Я видел его всего несколько раз.
— Он был ранен?
— Да. У него была повреждена грудь, и он долго не мог ходить. Однажды я спросил Хрисанфа, кто этот человек. Он ответил, что тот должен был умереть много лет назад, но судьба распорядилась иначе.
Иарас медленно поднял голову.
— Он был троянцем?
— Этого я не знаю. Но однажды, когда я проходил мимо его комнаты, услышал, как он произнёс твоё имя.
Царь долго молчал.
— Моё имя?
— Да. Он сказал: «Если Иарас вернётся, ему придётся узнать, что произошло в ту ночь».
После полудня Иларион пришёл к Иарасу с несколькими старыми документами. Среди них была копия списка людей, покинувших Трою после пожара у северной гавани.
— Я сравнил записи с теми сведениями, которые дал Меланфий, — сказал архивариус. — В списке есть один человек, который исчез примерно в то же время. Его имя — Антифонт.
— Кто он?
— Военный врач, служивший при старом царском доме. Он сопровождал раненых после нескольких пограничных столкновений. В официальных записях указано, что он умер от ран, полученных в дороге.
Меланфий, находившийся в комнате, резко поднялся.
— Антифонт?
— Ты его знаешь?
— Да. Он лечил меня после пожара.
Иларион посмотрел на него.
— Значит, именно он мог быть тем человеком, которого Клеомена спасла вместе с тобой?
Меланфий покачал головой.
— Нет. Антифонт был врачом, а не тем раненым, о котором я говорил. Он помогал Хрисанфу, но сам не был тяжело ранен.
Иарас посмотрел на Илариона.
— Тогда нам предстоит найти ещё одного человека.
Архивариус положил перед ним второй документ.
— Есть ещё одна запись. В ней говорится о человеке по имени Филокл, который был доставлен на остров после пожара. Его имя знакомо нам по прежнему расследованию.
— Филокл? — переспросил Парис.
— Тот самый, которого мы нашли связанным в старом доме, — ответил Иларион. — Но запись датирована на несколько дней раньше его официальной смерти.
Иарас посмотрел на Меланфия.
— Ты видел Филокла на Киферах?
— Нет. Но Хрисанф однажды сказал, что спасённый человек был не просто свидетелем заговора. Он знал, кто первым отдал распоряжение скрыть твоё исчезновение.
Ферон, до этого молчавший, поднялся.
— Если это действительно Филокл, то его показания могут объяснить, почему он так боялся говорить в Трое.
— Но он уже находится здесь, — заметил Гектор.
— Тогда нам нужно поговорить с ним ещё раз, — сказал Иарас.
В тот же день Филокла привели во дворец. Он выглядел заметно спокойнее, чем во время первой встречи. После освобождения он жил под охраной и не пытался покинуть город.
Когда он увидел Меланфия, то остановился.
— Значит, ты вернулся, — произнёс он.
Меланфий внимательно посмотрел на него.
— Мы знакомы?
— Ты не помнишь меня?
— Нет.
Филокл подошёл ближе.
— Я был рядом с тобой в ту ночь, когда горел твой дом. Ты лежал возле колодца, а Клеомена пыталась остановить кровь. Я помог Хрисанфу вынести тебя из города.
Меланфий медленно кивнул.
— Теперь я вспомнил. Ты был одним из тех, кто сопровождал нас до гавани.
Иарас вмешался:
— Филокл, ты знал о том, что произошло с Клеоменой?
— Знал. И не только я.
— Тогда почему ты не рассказал нам раньше?
Филокл посмотрел на старого царя.
— Потому что не знал, кому можно доверять. Когда меня схватили, я решил, что всё кончено. Но теперь ты вернулся, Меланфий жив, а Клеомена готова встретиться с сыном. Значит, возможно, пришло время рассказать правду.
— Кто был тем раненым человеком? — спросил Иарас.
Филокл опустил глаза.
— Человек, которого спасла Клеомена, был не воином и не придворным. Он был свидетелем того, как в ночь исчезновения царя из дворца вынесли два письма. Одно предназначалось Приаму. Второе — человеку, который должен был встретить тебя на дороге.
Иарас нахмурился.
— Кто этот человек?
— Не знаю. Но первое письмо было передано Меланфу. Второе так и не дошло до адресата.
Приам медленно поднялся.
— Значит, письмо, которое я получил от матери, было только частью правды?
— Да, — ответил Филокл. — Она пыталась предупредить тебя, но не могла раскрыть всё. В письме говорилось, что если Иарас вернётся, то должен будет найти человека, который сохранил второе послание.
— И кто он?
Филокл посмотрел на Иараса.
— Человек, которого ты сам когда-то отправил за пределы Трои. Твой старый друг. Его звали Деметрий.
Иарас долго сидел неподвижно. Имя Деметрия пробудило в нём воспоминания о юности, о первых годах правления, о долгих поездках по прибрежным поселениям. Деметрий был не воином и не чиновником, а человеком, которому царь доверял самые личные поручения. Он знал многие дороги, умел хранить тайны и никогда не просил награды за службу.
— Я отправил его на восток, — произнёс Иарас. — Он должен был сопровождать торговое посольство.
— Он не вернулся, — сказал Филокл. — Но его смерть тоже не была подтверждена.
Иарас посмотрел на Ферона.
— Ты знаешь, где его искать?
— В старых записях есть указание, что Деметрий отправился в поселение возле мыса, откуда корабли ходили к Киферам. Но это было много лет назад.
— Значит, он мог быть рядом с Клеоменой?
— Возможно.
Дорий стоял у двери и слышал весь разговор. Он почувствовал, что снова приближается к разгадке, но на этот раз решил не позволять новым именам заслонить главное.
— Дедушка, — сказал он, — я хочу отправиться завтра. Мать ждёт меня. Если Деметрий действительно хранит какое-то письмо, мы найдём его позднее.
Иарас посмотрел на внука и улыбнулся.
— Ты прав. Не всякая тайна должна быть раскрыта прежде, чем человек встретит того, кого любит.
К вечеру приготовления были завершены. Корабль капитана Лисандра стоял в гавани, его трюмы были загружены кувшинами с маслом и ящиками с тканями. Дорий, Агенор, Эвримедонт и Тимарх должны были отплыть на рассвете.
Перед сном Дорий вышел на стену. Внизу, у дворцовых ворот, он увидел Агенора, разговаривавшего с Эвримедонтом. Оба мужчины выглядели усталыми, но между ними уже не было прежней настороженности.
Парис подошёл к нему.
— Ты волнуешься?
— Да. Больше, чем хотел бы признаться.
— Это естественно.
— А если она не узнает меня?
Парис улыбнулся.
— Матери узнают своих детей не только по лицу.
Дорий посмотрел на него.
— Ты ведь тоже когда-то жил вдали от своего настоящего отца.
— Да. Но я никогда не переставал быть сыном тех, кто меня воспитал, и не переставал быть сыном Лаомедонта. Семья иногда оказывается сложнее, чем мы думаем. Главное — не превращать её в состязание за право любить.
Дорий задумался.
— Надеюсь, я смогу понять это, когда увижу Клеомену.
— Сможешь. Только не требуй от себя немедленного прощения или полного понимания. Встреча — это начало разговора, а не его окончание.
Они ещё некоторое время стояли рядом, глядя на море.
Вдали, за линией горизонта, вспыхнул огонь. Затем второй. Это были сигналы ахейских кораблей. Троя по-прежнему находилась под угрозой, и никто не мог сказать, когда начнётся настоящее столкновение.
Но утром Дорий должен был отправиться к матери. И впервые за многие годы дорога в его жизни вела не к очередной тайне, а к человеку, которого он всё это время ждал.
Глава семьдесят первая. Белые цветы у источника
Рассвет только начинал окрашивать море, когда корабль капитана Лисандра покинул троянскую гавань. На палубе пахло смолой, свежим деревом и солёным ветром. Матросы занимались снастями, проверяли крепления груза и негромко переговаривались, стараясь не мешать пассажирам.
Дорий стоял у борта, держа в руке небольшой медальон Клеомены. Он почти не спал этой ночью. Временами ему казалось, что путешествие происходит слишком быстро, а временами он боялся, что какой-нибудь новый приказ или неожиданное препятствие снова отложит встречу.
Агенор подошёл к нему с двумя кубками воды.
— Выпей. С самого утра ничего не ел.
— Не хочется.
— Я понимаю. Но дорога длинная, а тревога не заменяет еду.
Дорий взял кубок и улыбнулся.
— Ты всегда говорил мне это, когда я был ребёнком.
— Потому что ты всегда находил причину не завтракать, если собирался куда-нибудь отправиться.
— Значит, ты помнишь.
— Я помню гораздо больше, чем ты думаешь.
Некоторое время они стояли молча. Потом Дорий спросил:
— Ты когда-нибудь жалел, что согласился воспитывать меня?
Агенор удивлённо посмотрел на него.
— Ни одного дня.
— Даже когда понимал, что однажды я узнаю правду?
— Особенно тогда. Я боялся не того, что ты узнаешь о своём происхождении. Я боялся, что ты поймёшь, сколько раз я мог рассказать тебе правду, но предпочёл промолчать.
Дорий опустил глаза.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть это.
— И не должен. Но, может быть, однажды ты сможешь вспомнить не только мою ошибку, но и те годы, когда я действительно старался быть тебе отцом.
Дорий протянул руку и коснулся его плеча.
— Я уже помню.
Агенор ничего не ответил. Он лишь отвернулся к морю, скрывая волнение.
Путешествие проходило спокойно. Капитан выбрал маршрут вдоль островных берегов, избегая открытых участков моря, где могли находиться ахейские корабли. Время от времени на горизонте появлялись паруса, но ни один из них не приближался к торговому судну.
Эвримедонт большую часть пути проводил на корме, наблюдая за морем. Дорий заметил, что отец словно хотел что-то сказать ему, но каждый раз откладывал разговор.
Наконец молодой человек сам подошёл к нему.
— Ты хотел поговорить?
— Да. Но не знал, с чего начать.
— Начни с того, что считаешь важным.
Эвримедонт прислонился к борту.
— Когда Клеомена решила оставить тебя у Агенора, я не был в Трое. Я находился за морем, выполняя поручение старой царской дороги. Когда вернулся, мне сообщили, что ты уже передан в надёжные руки и что мать не желает, чтобы я вмешивался.
— Кто сообщил?
— Человек, которого я тогда считал доверенным служителем царского дома. Теперь понимаю, что мог ошибаться.
— И ты подчинился?
— Да.
Дорий посмотрел на отца.
— Ты не попытался найти меня?
— Пытался. Но Агенор уже забрал тебя к себе, а Клеомена исчезла. Мне сказали, что любое вмешательство может подвергнуть тебя опасности. Я поверил.
— А потом?
— Потом годы прошли. Я искал её, но не находил. В конце концов начал думать, что она не хочет возвращаться ко мне.
Дорий отвернулся к морю.
— Ты знаешь, что мне трудно понять? Почему взрослые люди, которые любили меня, так легко соглашались жить вдали друг от друга, объясняя это моей безопасностью.
Эвримедонт тяжело вздохнул.
— Потому что каждый из нас боялся потерять тебя. И каждый думал, что именно его решение лучше для тебя. Мы не понимали, что ребёнку нужна не только безопасность. Ему нужны родители, которым можно задавать вопросы.
— Я не хочу повторять эту ошибку, — сказал Дорий. — Если у меня когда-нибудь будут дети, я постараюсь не скрывать от них правду, даже если она окажется трудной.
— Это будет правильнее, чем поступили мы.
Отец и сын ещё долго смотрели на море. Между ними не возникло мгновенной близости, но впервые разговор не закончился взаимным молчанием.
К вечеру показались берега Киферы. Остров был невелик, но красив: невысокие горы спускались к морю, над бухтами поднимались оливковые рощи, а на склонах белели дома с плоскими крышами. Здесь не было величественных дворцов и шумных торговых площадей. Жизнь текла размеренно, подчиняясь ветру, урожаю и приходу кораблей.
Капитан направил судно к небольшой гавани, где уже стоял другой торговый корабль.
На причале их ждал пожилой мужчина в светлой одежде.
— Вы из Трои? — спросил он, когда Дорий сошёл на берег.
— Да. Меня зовут Дорий. Мы ищем Хрисанфа.
Мужчина внимательно посмотрел на него.
— Он знает о вашем прибытии. Но прежде просил передать, что встреча состоится не в городе.
— Где же?
— У источника за оливковой рощей. Там, где каждую весну приносят белые цветы.
Дорий почувствовал, как сердце забилось сильнее.
— Клеомена там?
— Она ждёт вас.
Он поблагодарил старика и повернулся к спутникам.
— Я пойду один.
Агенор хотел возразить, но остановился.
— Хорошо. Мы останемся здесь. Если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где нас найти.
Эвримедонт тоже кивнул.
— Иди. Мы не станем мешать вашей встрече.
Дорий взял медальон и направился по узкой дороге, уходившей от гавани в сторону холмов.
Оливковая роща встретила его тишиной. Солнечный свет пробивался сквозь ветви, ложился на камни и сухую траву. Где-то неподалёку журчала вода. Дорий шёл медленно, стараясь не думать о том, что произойдёт через несколько минут.
Он помнил мать лишь по нескольким смутным картинам раннего детства. Тёплые руки, запах трав, тихий голос, который пел ему перед сном. Иногда ему казалось, что эти воспоминания придуманы им самим, настолько давно он не слышал её голоса.
Дорога вывела к небольшому источнику. Возле каменной чаши стояла женщина в светлом платье. Её волосы уже тронула седина, но осанка оставалась прямой. В руках она держала букет белых цветов.
Услышав шаги, женщина обернулась.
Дорий остановился.
Она смотрела на него так, словно пыталась совместить взрослое лицо перед собой с образом маленького мальчика, которого когда-то держала на руках. Затем медленно положила цветы на камень.
— Дорий…
Он не сразу смог ответить.
— Мама.
Клеомена сделала несколько шагов навстречу, но остановилась, не решаясь первой прикоснуться к нему.
— Ты вырос, — произнесла она. — Как же ты вырос, мой мальчик…
Дорий хотел сказать многое. Он готовил вопросы, представлял себе эту встречу десятки раз, но теперь все слова исчезли. Он лишь подошёл ближе и обнял её.
Клеомена прижалась к нему, закрыв глаза. Её руки дрожали. Она не пыталась сдерживать слёзы, а он впервые за многие годы почувствовал, что больше не должен искать мать в чужих рассказах и старых письмах.
Они стояли так долго, пока ветер не поднял с каменной чаши несколько белых лепестков.
— Прости меня, — тихо сказала Клеомена.
Дорий чуть отстранился.
— За что?
— За все годы, когда тебя не было рядом со мной.
— Я тоже скучал. Но я хочу понять, почему всё произошло именно так.
— Я расскажу тебе. Всё, что знаю. И всё, что помню.
Он достал медальон.
— Меланфий передал мне это. Сказал, что ты сохранила его для меня.
Клеомена взяла медальон и долго рассматривала знакомую резьбу.
— Я думала, что он потерялся. Это подарок моей матери. Она говорила, что оливковое дерево переживает многие бури, потому что умеет склоняться перед ветром, но не забывает, где его корни.
— А надпись?
— «Возвращение возможно». Я попросила вырезать её, когда поняла, что должна покинуть Трою. Хотела верить, что однажды вернусь к тебе.
Дорий осторожно вернул медальон ей.
— Ты могла бы написать мне раньше.
Клеомена кивнула.
— Могла. И не раз пыталась. Но не всякий раз поступала правильно. Иногда страх действительно спасал мне жизнь, а иногда становился оправданием, за которым я пряталась. Я не хочу, чтобы ты думал, будто каждое моё решение было мудрым.
— Тогда расскажи, как было на самом деле.
Она пригласила его сесть на каменную скамью возле источника.
— Когда я узнала, что жду ребёнка, — начала Клеомена, — я была счастлива. Мы с Эвримедонтом строили планы, думали о доме, о твоём будущем. Но тогда в Трое уже происходили события, о которых простые люди почти ничего не знали. Старые споры о наследовании, борьба за влияние, исчезающие письма. Твой отец был связан с царской дорогой и часто отсутствовал.
— Он говорил, что его посылали за море.
— Это правда. Но однажды он вернулся с известием, что некоторые распоряжения царского дома используются не по назначению. Он хотел разобраться, однако вскоре его самого начали подозревать в участии в заговоре.
— Он был виновен?
Клеомена покачала головой.
— Нет. Он не стремился к власти. Но иногда человек, который знает слишком много, становится опасным даже для тех, кто не собирается причинять ему вред.
— А ты?
— Я старалась держаться в стороне. После твоего рождения мне казалось, что всё самое трудное осталось позади. Но однажды ко мне пришёл Меланфий. Он был ранен, едва держался на ногах. Я узнала его и поняла, что если не помогу, его убьют.
Она рассказала, как нашла Хрисанфа, как они спрятали Меланфия и затем вывезли его на Киферы. Дорий слушал внимательно, временами задавая вопросы.
— Почему ты вернулась в Трою после этого?
— Потому что ты оставался там. Я не могла уехать, не попрощавшись с тобой и не убедившись, что ты в безопасности.
— Но ты оставила меня у Агенора.
— Да. И это было самое тяжёлое решение в моей жизни. Агенор тогда казался мне человеком, которому можно доверять. Он знал о некоторых событиях, но не был связан с теми, кто преследовал Меланфия. Я попросила его принять тебя, пока я не смогу вернуться.
— Ты знала, что он будет скрывать от меня правду?
— Я просила его не говорить тебе о моём отъезде, пока опасность не минует. Но не просила скрывать всё твоё происхождение. Это было его решение, и он должен сам отвечать за него.
Дорий задумался.
— Значит, вы оба принимали решения за меня.
— Да. И я не стану утверждать, что это было справедливо.
Клеомена взяла его руку.
— Но я хочу, чтобы ты знал: я никогда не переставала быть твоей матерью. Даже когда не могла видеть тебя, я спрашивала о тебе, собирала вести, пыталась узнать, как ты растёшь. Хрисанф передавал мне новости, когда это было безопасно.
— Ты знала, что я ищу тебя?
— Не сразу. Но когда узнала, долго не могла решиться написать. Я боялась, что письмо попадёт не к тебе, а к тем, кто продолжает следить за нашей семьёй.
Дорий посмотрел на неё.
— А теперь ты больше не боишься?
— Боюсь. Но теперь страх не может быть единственной причиной, по которой я отказываюсь увидеть собственного сына.
Когда солнце стало клониться к западу, к источнику подошёл Хрисанф. Он не стал прерывать разговор, а остановился поодаль, ожидая, пока Клеомена сама заметит его.
— Хрисанф, — позвала она. — Подойди. Это мой сын.
Старый врач подошёл и внимательно посмотрел на Дория.
— Я видел тебя совсем маленьким. Ты не любил, когда тебя пеленали, и всегда пытался освободить руки.
Дорий улыбнулся.
— А мать говорит, что я плохо ел.
— Это тоже правда, — подтвердил Хрисанф. — Но потом ты научился требовать то, что хотел, и никто уже не мог тебя остановить.
Клеомена рассмеялась сквозь слёзы.
— Видишь? Даже он помнит больше, чем я.
— Я помню не всё, — сказал врач. — Но есть кое-что, о чём тебе необходимо узнать.
Клеомена взглянула на него.
— Ты хочешь рассказать ему сейчас?
— Думаю, настало время.
Дорий перевёл взгляд с одного на другого.
— О ком идёт речь?
Хрисанф сел рядом.
— О человеке, которого мы спасли в те годы. Он был причиной того, что Клеомена не могла вернуться в Трою. Но не потому, что он угрожал ей. Напротив, она считала своим долгом защитить его.
— Меланфий?
— Нет. Меланфий был первым, кого она спасла. Но тот человек появился позже. Он был тяжело ранен и долго находился между жизнью и смертью. Когда он пришёл в себя, то попросил передать Иарасу одно сообщение.
— Какое?
Хрисанф посмотрел на Дория.
— Он сказал: «Передайте царю, что его исчезновение не было случайностью. Но тот, кто помог ему исчезнуть, не был его врагом».
Дорий нахмурился.
— Он знал Иараса?
— Знал. И служил ему прежде.
Клеомена вздохнула.
— Я обещала этому человеку, что не раскрою его имя, пока он сам не решит вернуться. Но теперь, когда Иарас снова в Трое, я думаю, что он должен знать правду.
— Он жив? — спросил Дорий.
Хрисанф помедлил.
— Да. И, насколько мне известно, уже покинул Киферы.
— Куда он направился?
— В Трою.
В это время на троянском побережье Гектор получил донесение от дозорных. Неизвестный корабль, замеченный накануне, изменил курс и теперь двигался к южному мысу. На его палубе стоял один человек, державший в руках длинный посох с бронзовым навершием.
Гектор сразу вспомнил старые рассказы об одном из доверенных спутников Иараса, который исчез много лет назад.
Он отправил гонца во дворец.
Иарас прочитал сообщение и побледнел.
— Это невозможно, — произнёс он.
Приам поднял глаза.
— Что случилось?
Старый царь медленно положил письмо на стол.
— Если дозорные не ошиблись, к Трое возвращается человек, которого я сам когда-то попросил исчезнуть.
— Кто он? — спросил Лаомедонт.
Иарас посмотрел на сыновей.
— Тот самый человек, который помог мне покинуть город в ночь исчезновения. Человек, которого я считал погибшим после нашей последней встречи.
Он помолчал и добавил:
— Его зовут Деметрий.
А на Киферах Дорий впервые за долгие годы сидел рядом с матерью и слушал её спокойный голос. Он ещё не знал, что дорога домой уже привела к Трое другого человека, чьё возвращение может изменить всё, что семья Иараса считала установленной правдой.
Глава семьдесят вторая. Возвращение Деметрия
В Трое с самого утра ждали вестей с южного побережья. Гектор отправил туда двух опытных дозорных, приказав не приближаться к незнакомцу без необходимости. Он не хотел повторять прежних ошибок, когда поспешные подозрения едва не превращали каждого прибывшего в очередного участника заговора. Однако имя, названное Иарасом, заставило его отнестись к происходящему с особой серьёзностью.
Деметрий.
О нём давно не говорили. В старых записях сохранились лишь несколько упоминаний: сопровождал торговые посольства на восток, пользовался доверием прежнего царя, однажды получил личное поручение, после которого больше не появлялся при дворе. Его имя не значилось среди погибших, но никто не мог подтвердить, что он жив.
И теперь этот человек возвращался.
В царском дворце Иарас ходил из одного конца зала в другой. Приам и Лаомедонт сидели у стола, ожидая, когда отец заговорит.
— Я должен был рассказать вам о нём раньше, — наконец произнёс старый царь. — Но, признаюсь, не думал, что мы когда-нибудь снова услышим это имя.
— Он был твоим другом? — спросил Приам.
— Больше, чем просто другом. Мы вместе росли, вместе учились понимать людей и вместе совершали ошибки. Он был человеком, которому я мог доверить не только письмо или поручение, но и собственную жизнь.
— Тогда почему он исчез?
Иарас остановился у окна.
— В ту ночь, когда я покинул Трою, Деметрий должен был встретить меня на дороге. Мы условились, что он доставит мне письмо, в котором содержались сведения о положении в городе. Но он не пришёл. Позднее я узнал, что его посольство якобы подверглось нападению, а сам Деметрий погиб. Я не видел тела, не получил подтверждения от его спутников, но тогда у меня были другие заботы. Я думал прежде всего о вас.
Лаомедонт задумчиво посмотрел на отца.
— А если он всё это время был жив?
— Тогда он знает, почему не пришёл на встречу. И, возможно, знает, кто помешал ему выполнить поручение.
Приам поднялся.
— Отец, если этот человек возвращается, мы должны встретить его достойно. Но я прошу тебя об одном: не принимай его слова за истину только потому, что когда-то доверял ему.
Иарас посмотрел на младшего сына и едва заметно улыбнулся.
— Ты научился быть царём, Приам. Иногда даже лучше, чем я умел быть им.
— Я научился на твоих ошибках, — ответил Приам. — И надеюсь, что мои сыновья не будут вынуждены повторять их.
На южном побережье незнакомец наконец сошёл на берег. Он был уже немолод, его лицо избороздили морщины, а в волосах почти не осталось прежнего тёмного цвета. При ходьбе он слегка опирался на посох, но держался прямо и уверенно.
Дозорный приблизился к нему.
— Ты направляешься в Трою?
— Да.
— Как тебя зовут?
— Деметрий.
Воин невольно выпрямился.
— Тебя ждут.
Старик посмотрел на него с лёгкой печалью.
— Значит, он всё-таки вернулся.
— Кто?
— Тот, кому я обещал вернуться раньше.
Дозорный не стал задавать новых вопросов и распорядился приготовить повозку. Деметрий отказался.
— Я слишком долго добирался домой, чтобы последние несколько стадиев проехать сидя.
Он пошёл пешком.
В это время на Киферах Дорий продолжал разговор с матерью. Хрисанф оставил их вдвоём, обещав вернуться вечером. Клеомена приготовила простую еду, и они сидели за небольшим деревянным столом возле дома, откуда открывался вид на оливковую рощу.
Дорий заметил, что мать часто смотрит на него, словно боится упустить хотя бы одно движение.
— Ты всё время смотришь на меня, — сказал он с улыбкой.
— Не могу иначе. Я столько лет представляла, каким ты стал.
— И каким же?
— Сначала думала, что ты будешь похож на отца. Потом мне казалось, что у тебя будут мои глаза. А теперь вижу, что ты взял что-то от каждого из нас.
— А характер?
Клеомена засмеялась.
— Характер, похоже, твой собственный. Ты задаёшь слишком много вопросов.
— Мне говорили, что в детстве я был таким же.
— Таким же, только ещё настойчивее.
Они снова рассмеялись, и на короткое время между ними исчезла тяжесть прожитых лет. Но затем Дорий вспомнил слова Хрисанфа.
— Мама, расскажи мне о человеке, которого ты спасла. Я хочу понять, почему его судьба оказалась связана с нашей семьёй.
Клеомена задумалась.
— Он прибыл на остров уже тяжелораненым. Мы с Хрисанфом нашли его у старой пристани. Он почти не говорил, а когда приходил в сознание, повторял одно имя — Иарас. Сначала я решила, что он бредит. Потом поняла, что он знает слишком многое о событиях, которые происходили в Трое.
— Он был Деметрием?
— Нет. Деметрий появился позднее. Тот человек был другим, и именно его судьба заставила меня остаться на острове.
— Кто он?
Клеомена посмотрела на сына.
— Его звали Меланфий. Но не тот Меланфий, которого ты уже знаешь. Это был человек, служивший при царской переписке, один из тех, кто имел доступ к личным письмам Иараса. Он утверждал, что перед исчезновением царя получил приказ уничтожить несколько документов, но вместо этого спрятал их. За это его пытались убить.
Дорий нахмурился.
— Значит, он знал, что случилось с письмом Деметрию?
— Да. Но не успел рассказать всё. Его состояние было тяжёлым, и Хрисанф запретил расспрашивать его до выздоровления. Позднее Меланфий решил, что возвращаться в Трою опасно. Он боялся, что его снова найдут.
— Но он ведь вернулся?
— Вернулся. И теперь находится в Трое. Возможно, он сможет рассказать больше, чем мы знаем.
Дорий долго молчал, затем произнёс:
— Я хочу, чтобы ты поехала со мной домой.
Клеомена опустила глаза.
— Я тоже хочу этого. Но сначала должна убедиться, что опасность миновала.
— Она не минует сама по себе, мама. Если каждый будет ждать, пока станет совершенно безопасно, никто никогда не вернётся домой.
Она посмотрела на сына, и в её глазах появилось выражение, которого он прежде не видел: не страх, а гордость.
— Ты говоришь как твой отец.
— Надеюсь, это не плохо.
— Нет. Просто я давно не слышала таких слов.
В Трое Деметрия встретили у южных ворот. Гектор стоял рядом с Приамом, а чуть позади них находились Парис и Иларион. Когда старик приблизился, он остановился перед царём и некоторое время молча смотрел на него.
Иарас вышел из ворот сам.
— Деметрий…
— Государь.
— Не называй меня так. Ты знаешь, что я давно не желаю слышать этого обращения.
— Тогда, мой старый друг, позволь мне сказать то, что я должен был сказать много лет назад.
Деметрий опустил посох и попытался поклониться, но Иарас удержал его за плечи.
— Не надо. Скажи мне только одно: почему ты не пришёл?
Старик закрыл глаза.
— Потому что не мог.
— Тебя задержали?
— Меня предали. Но не так, как ты думаешь.
Иарас отпустил его и внимательно посмотрел в лицо.
— Кто?
— Человек, которому я доверил вторую часть твоего поручения. Он должен был доставить письмо и обеспечить тебе безопасный путь. Вместо этого он передал письмо тем, кто хотел, чтобы ты никогда не вернулся.
Иларион невольно шагнул вперёд.
— Ты знаешь, кому именно?
— Теперь знаю. Но прежде чем назвать его имя, я должен объяснить, что произошло с письмом.
Деметрий посмотрел на Приама.
— Ты получил одно письмо от человека, который покинул дворец в ту ночь?
Приам нахмурился.
— Да. Я прочёл его. В нём говорилось, что отец жив и что мне следует сохранять единство семьи. Я никогда не показывал его никому.
— Значит, оно дошло до тебя.
— А второе? — спросил Иарас.
Деметрий медленно кивнул.
— Второе было адресовано мне. В нём ты просил меня не возвращаться в Трою, пока не выяснится, кто передавал твои личные распоряжения посторонним людям. Ты предупреждал, что в городе есть человек, который пользуется твоим доверием, чтобы управлять решениями царского дома.
— Я не писал такого письма, — тихо произнёс Иарас.
Старик поднял голову.
— Именно это я и хотел сказать тебе.
В наступившей тишине даже шум улицы за воротами казался далёким.
— Ты утверждаешь, что письмо было поддельным? — спросил Лаомедонт.
— Да. Я получил его на дороге от человека, который представился посланником царской семьи. На письме была печать, которую я считал подлинной. Но содержание противоречило всему, что я знал о Иарасе. Я решил проверить его и отправился к месту встречи, указанному в послании. Там меня уже ждали.
— Кто? — спросил Гектор.
— Люди, которые не хотели, чтобы я добрался до Трои. Они забрали у меня документы, избили и оставили умирать. Мне удалось спастись благодаря местному пастуху. Позднее я узнал, что письмо было частью более широкого замысла: заставить нас поверить, будто сам царь приказал прекратить все контакты с ним.
Иарас побледнел.
— Но кто изготовил печать?
Деметрий посмотрел на него.
— Её изготовили не заново. Использовали старую печать, которая находилась в царском доме и должна была храниться под твоим личным надзором.
Приам медленно повернулся к отцу.
— Значит, человек, который подделал письмо, имел доступ к твоим вещам.
— Или знал, где их искать, — добавил Иларион.
Деметрий кивнул.
— Именно поэтому я и вернулся. Я больше не хочу, чтобы люди, которые участвовали в тех событиях, уносили правду с собой в могилу.
Вечером Иарас остался с Деметрием в небольшом зале, где когда-то они проводили долгие часы, обсуждая дела царства. Старые друзья сидели напротив друг друга, и каждый из них словно пытался увидеть в другом прежнего молодого человека, каким тот был много лет назад.
— Я думал, что потерял тебя, — сказал Иарас.
— Я тоже думал, что потерял тебя.
— Ты мог послать весть.
— Я пытался. Но мои письма не доходили. А когда я узнал, что ты живёшь под другим именем, решил, что моё появление только навредит тебе.
— Почему же ты приехал теперь?
Деметрий посмотрел на огонь в светильнике.
— Потому что услышал, что ты вернулся. И понял: если я снова промолчу, то уже никогда не смогу посмотреть тебе в глаза.
Иарас положил ладонь на стол.
— Я не хочу больше искать виновных ради того, чтобы наказать их. Но я хочу знать, кто превратил нашу дружбу в оружие против нас.
— Тогда тебе придётся узнать и о том, что произошло с твоей женой.
Старый царь резко поднял голову.
— Что ты сказал?
— Она знала, что письмо, предназначенное мне, поддельное. И знала, кто его изготовил. Незадолго до исчезновения ты просил её передать мне предупреждение, но она не успела. Когда ты покинул Трою, она решила, что я погиб, и больше не могла доверять никому из тех, кто находился при дворе.
Иарас долго смотрел на Деметрия.
— Она никогда не рассказывала мне об этом.
— Возможно, потому что хотела защитить тебя от ещё одной боли. А возможно, потому что не знала, кому можно довериться.
— Ты знаешь, кто подделал письмо?
Деметрий не ответил сразу.
— Я знаю, кто изготовил печать. Но не знаю, кто отдал приказ. Это разные вещи, и я не хочу смешивать одно с другим.
Иарас медленно кивнул.
— Ты прав. Мы слишком долго принимали догадки за доказательства.
За окном сгущались сумерки. Где-то внизу, на улицах города, звучали голоса возвращавшихся с работы людей. Троя жила своей обычной жизнью, не зная, что в старом дворце снова открылась дверь в прошлое.
А далеко от неё, на острове Кифера, Клеомена собирала вещи. Она ещё не знала всех подробностей разговора Деметрия с Иарасом, но уже приняла решение: на этот раз она не станет ждать, пока кто-нибудь другой определит, когда ей можно вернуться к семье. Утром она сообщит Дорию, что готова отправиться вместе с ним в Трою, где её ждут не только сын и муж, но и люди, которым она слишком долго не могла рассказать правду.
Глава семьдесят третья. Письмо из прошлого
Утро на Киферах выдалось прохладным. Ночной ветер принёс с моря облака, и теперь над островом висела лёгкая дымка, скрывавшая вершины холмов. Дорий проснулся рано и, выйдя из дома, увидел мать возле колодца. Она складывала в дорожную корзину небольшие свёртки с одеждой и лекарственными травами.
— Ты собираешься в дорогу? — спросил он.
Клеомена обернулась.
— Если ты ещё не передумал брать меня с собой, то да.
— Я ждал, когда ты сама это предложишь.
— Я слишком долго ждала, пока кто-нибудь другой решит, что мне делать. Теперь хочу хотя бы один раз принять решение самостоятельно.
Дорий подошёл и помог ей завязать корзину.
— А Хрисанф?
— Он останется здесь ещё на несколько дней. Ему нужно закончить свои дела, а потом он обещал приехать в Трою. Кроме того, он хочет передать Иарасу некоторые записи, которые хранил все эти годы.
— О чём эти записи?
Клеомена помедлила.
— О последних днях перед его исчезновением. Хрисанф тогда лечил нескольких людей из царского дома и слышал разговоры, которые впоследствии приобрели совсем другой смысл. Он не хотел вмешиваться, пока не убедился, что его слова не подвергнут кого-нибудь опасности.
— Все вокруг что-то знали, мама. Каждый молчал по своей причине. А в результате мы потеряли столько лет.
— Я понимаю. Но не все молчали из трусости или равнодушия. Иногда люди действительно пытались спасти других, хотя не всегда понимали, какой ценой.
— Я не хочу судить их заранее. Но и оправдывать всех только потому, что у них были добрые намерения, тоже не собираюсь.
Клеомена улыбнулась.
— Значит, ты уже научился отличать прощение от забвения.
В гавани капитан Лисандр готовил корабль к обратному плаванию. Дорий предупредил его, что к прежним пассажирам присоединится ещё одна женщина. Капитан распорядился приготовить для Клеомены отдельное место в небольшой каюте, а сам отправился к местному смотрителю гавани, чтобы узнать, не появлялись ли поблизости незнакомые суда.
Агенор и Эвримедонт ждали Дория у причала.
Когда Клеомена появилась рядом с сыном, оба мужчины замерли.
Эвримедонт первым сделал шаг навстречу. Он не пытался обнять её сразу, словно боялся, что за долгие годы разлуки даже простое движение может оказаться неуместным.
— Клеомена…
Она посмотрела на него.
— Здравствуй, Эвримедонт.
— Я много раз представлял себе эту встречу. Но теперь не нахожу слов.
— Наверное, нам не стоит начинать с объяснений, — тихо сказала она. — Слишком многое произошло. Давай сначала вернёмся домой.
Эвримедонт кивнул. В его взгляде смешались радость и боль, но он не стал требовать от неё немедленного ответа на вопросы, которые копились годами.
Агенор стоял чуть в стороне. Клеомена повернулась к нему.
— Ты всё-таки привёл его ко мне.
— Это он привёл нас всех, — ответил Агенор. — Я лишь постарался не помешать.
— Я знаю, что ты заботился о нём.
— Не всегда так, как следовало.
— Мы поговорим об этом в Трое. Не для того, чтобы снова обвинять друг друга, а чтобы наконец перестать скрывать прошлое.
Дорий посмотрел на обоих.
— Вот теперь я понимаю, почему мне так хотелось, чтобы вы встретились. Я не хочу больше жить между разными версиями одной и той же истории.
Клеомена взяла его под руку.
— И не будешь. По крайней мере, я сделаю всё, чтобы больше не оставлять тебя в неведении.
В Трое Деметрий тем временем продолжал разговор с Иарасом. К ним присоединились Иларион и Ферон, принёсшие из архива несколько старых документов.
На столе лежали три письма, два фрагмента реестра и небольшая деревянная дощечка с выцветшими отметками.
— Мы нашли запись о выдаче старой царской печати, — сообщил Иларион. — Она была передана на временное хранение одному из служителей дворца незадолго до твоего исчезновения, государь.
— Кому? — спросил Иарас.
— В записи указано имя Меланф. Но есть одна странность: в тот же день печать должна была быть возвращена в царскую сокровищницу. Подтверждения возвращения нет.
Ферон положил рядом второй документ.
— А вот распоряжение о передаче писем на северную дорогу. Оно подписано тем же человеком. Но подпись отличается от той, что стоит на других его документах.
— Вы считаете, что подпись подделана? — спросил Деметрий.
— Не исключено, — ответил Ферон. — Однако я не хочу делать выводов без сравнения с оригиналами.
Иарас взял письмо и долго рассматривал печать.
— Меланф уже признал, что подписывал распоряжение прекратить наблюдение за мной. Он говорил, что хотел защитить моих сыновей. Но о передаче печати ничего не рассказывал.
— Возможно, он не знал, что её использовали, — заметил Иларион.
— А возможно, знал, — сказал Приам, входивший в зал. — Но мы не должны превращать подозрение в обвинение.
Деметрий внимательно посмотрел на молодого царя.
— Ты прав. Именно этого я и боялся, возвращаясь сюда. Я не хочу, чтобы моё появление стало началом новой расправы.
Приам подошёл к столу.
— Тогда расскажи нам всё, что помнишь. Мы выслушаем тебя, а потом проверим каждое свидетельство.
Деметрий некоторое время молчал, затем достал из дорожной сумки небольшой свёрток, обёрнутый потемневшей тканью.
— Я привёз это не для того, чтобы обвинить кого-либо. Я хранил свёрток много лет, потому что не знал, кому его можно доверить. Теперь, думаю, пришло время открыть его.
Он осторожно развернул ткань.
Внутри лежало письмо, написанное на плотном пергаменте, и небольшая бронзовая пластина с изображением льва.
Иарас побледнел.
— Эта пластина принадлежала моей жене.
— Да, — ответил Деметрий. — Она передала её мне через человека, которому доверяла. Просила сохранить до того дня, когда ты сможешь вернуться.
— Почему ты не отдал её раньше?
— Потому что не знал, жив ли ты. А если бы ты погиб, эта вещь могла стать причиной новой борьбы за власть.
Старый царь взял письмо, но не стал сразу разворачивать.
— Ты видел, кто передал тебе послание?
— Видел. Это была женщина из дворцовой прислуги. Она сказала, что царица просит меня не искать её, если что-нибудь случится. И добавила, что однажды ты поймёшь, почему она так поступила.
— Как её звали?
— Я не знал её имени. Она называла себя служительницей покоев.
Иларион осторожно поднял глаза.
— Ты помнишь её внешность?
Деметрий задумался.
— Невысокая, тёмные волосы, шрам возле левого виска. Она говорила тихо, но уверенно. Кажется, была родом из северных поселений.
Ферон посмотрел на Илариона.
— Я видел похожее описание в одном из старых списков царской дороги.
— В каком?
— В списке людей, сопровождавших семью Иараса во время поездок за город. Там указана женщина по имени Филомена.
Деметрий нахмурился.
— Нет. Она называла себя иначе.
— Как?
— Мирта.
Иларион медленно положил перо на стол.
— Тогда нам придётся проверить ещё одну запись. Имя Мирта встречается в документах северной гавани, но там оно связано с женщиной, которая покинула Трою задолго до исчезновения царя.
Приам посмотрел на отца.
— Похоже, мы снова нашли след, который ведёт не туда, куда ожидали.
Иарас наконец развернул письмо.
Первые строки были написаны знакомым почерком его жены. Он прочитал их молча, потом начал читать вслух:
— «Если ты когда-нибудь получишь это письмо, значит, мне не удалось сказать тебе всё при жизни или при встрече. Не ищи виновного среди тех, кто исполнял мои просьбы. Я сама попросила некоторых людей скрыть правду, потому что боялась, что она погубит наших детей. Но знай: не всё, что ты услышишь о той ночи, будет ложью. Иногда самая опасная ложь состоит в том, что человеку говорят лишь половину правды…»
Иарас остановился.
— Дальше? — тихо спросил Лаомедонт.
Старый царь продолжил чтение:
— «Ты должен узнать, что человек, которого ты послал на восток, не предал тебя. Он пытался исполнить твоё поручение, но письмо не дошло до него. Я просила Деметрия сохранить эту весть, потому что однажды она может вернуть тебе не только друга, но и самого себя. Если наши сыновья будут вместе, если они не станут искать в прошлом повод для вражды, тогда всё, что мы пережили, не окажется напрасным».
В зале воцарилась тишина.
Иарас медленно сложил письмо.
— Она знала, что Деметрий жив, — произнёс он. — И всё это время надеялась, что мы встретимся.
Деметрий опустил голову.
— Она была мудрее нас обоих.
Вечером, когда заседание закончилось, Парис встретил Деметрия во внутреннем саду дворца. Старик сидел возле небольшого бассейна и смотрел на воду.
— Ты ведь знал моего деда задолго до моего рождения? — спросил Парис.
— Знал. Он был упрямым молодым человеком, который считал, что способен исправить любую несправедливость одним честным решением.
Парис улыбнулся.
— Похоже, с возрастом это не прошло.
— Нет. Только теперь он понимает, что честное решение иногда требует не меньше мужества, чем битва.
Парис сел рядом.
— Я хочу спросить тебя о том, чего не понимаю. Почему люди, которые любят друг друга, так часто скрывают правду, думая, что тем самым защищают близких?
Деметрий долго смотрел на воду.
— Потому что любовь нередко соседствует со страхом. Человек боится причинить боль, боится потерять близкого, боится, что его не поймут. И тогда он начинает выбирать за другого. Сначала ему кажется, что это временно. Потом молчание становится привычкой, а привычка — стеной.
— И как её разрушить?
— Не одним разговором. Нужно научиться снова доверять, а это труднее, чем произнести правду.
Парис задумался.
— Значит, возвращение моего деда ещё не означает, что семья снова стала единой.
— Конечно, нет. Но теперь у вас есть возможность не повторять прежних ошибок.
В этот момент к ним подошёл гонец. Он передал Парису письмо, доставленное с южного побережья.
Парис прочитал его и улыбнулся.
— Дорий возвращается.
Деметрий поднял голову.
— С матерью?
— Да. Клеомена решила ехать с ним.
Старик некоторое время молчал, а затем произнёс:
— Тогда в Трое скоро соберутся люди, которые слишком долго были разлучены.
На Киферах Дорий стоял на палубе, пока корабль отходил от берега. Клеомена находилась рядом, укрыв плечи дорожным плащом. Она смотрела на остров, где провела столько лет, и не пыталась скрыть грусти.
— Ты будешь скучать по этому месту? — спросил Дорий.
— Конечно. Здесь я пережила самые трудные годы своей жизни. Но именно здесь мне удалось сохранить надежду на встречу с тобой.
— Ты думаешь, в Трое всё будет иначе?
— Не знаю. Там нас ждут люди, которым тоже придётся заново учиться быть семьёй. Но я больше не хочу жить воспоминаниями о доме, в который боюсь вернуться.
Дорий взял её за руку.
— Тогда будем возвращаться вместе.
Ветер наполнил паруса, и корабль лёг на курс к Трое. Впереди их ждали новые разговоры, непростые признания и встречи, которые невозможно было заменить никакими письмами. А в царском дворце уже хранилось послание, способное наконец объяснить, почему в ту ночь одни люди исчезли, другие промолчали, а третьи всю жизнь ждали возможности вернуться.
Глава семьдесят четвёртая. Дом, в котором ждали
Корабль Дория вошёл в троянскую гавань на исходе следующего дня. С моря хорошо были видны стены города, башни и крыши домов, над которыми поднимался лёгкий дым очагов. Троя жила обычной жизнью, но для тех, кто возвращался после долгой разлуки, даже знакомый берег казался частью другого мира.
Клеомена стояла у борта рядом с сыном. Она узнавала очертания холмов, мысленно называла улицы, по которым когда-то ходила, и пыталась представить, сколько всего изменилось за годы её отсутствия.
— Я боялась, что не узнаю город, — сказала она.
— А теперь?
— Теперь боюсь, что город узнает меня.
Дорий посмотрел на неё.
— Ты не обязана оправдываться перед каждым встречным.
— Возможно. Но мне придётся встретиться с людьми, которые помнят меня молодой, и объяснить им, почему я исчезла. Некоторые из них потеряли близких, некоторые ждали возвращения тех, кто так и не вернулся. Я не хочу, чтобы они думали, будто моя жизнь была спокойной и беззаботной.
— Никто не сможет прожить за тебя твои годы, мама. Но и ты не должна отвечать за все чужие несчастья.
Клеомена нежно коснулась его щеки.
— Ты говоришь так, словно мы знакомы всю жизнь.
— Мы наверстываем упущенное.
Когда корабль приблизился к причалу, на берегу уже собрались несколько человек. Среди них Дорий увидел Агенора, Эвримедонта и Париса. Чуть поодаль стоял Приам, а рядом с ним — Иарас.
Дорий первым сошёл на берег и помог матери спуститься по трапу.
Иарас сделал несколько шагов вперёд. Клеомена остановилась перед ним. Они смотрели друг на друга, не зная, какое приветствие будет уместным после стольких лет.
— Клеомена, — наконец произнёс старый царь.
— Государь…
— Нет. Сегодня не нужно никаких титулов. Я слишком долго был человеком, которого ты знала лишь по воспоминаниям.
Она опустила глаза.
— Я не думала, что когда-нибудь снова увижу тебя.
— А я не думал, что однажды буду благодарить тебя за то, что ты сделала для моей семьи.
Иарас протянул ей руку, но Клеомена вместо этого шагнула навстречу и обняла его. Старый царь на мгновение закрыл глаза. Он вспомнил прежние годы, когда в этом городе ещё не было столько недосказанного, когда люди могли говорить друг с другом без страха, что каждое слово однажды станет уликой.
— Ты сохранила моего внука, — сказал он. — И помогла спасти человека, которого мы считали погибшим. Я не знаю, как отблагодарить тебя за это.
— Не нужно благодарить меня за то, что я сделала ради жизни, — ответила Клеомена. — Я лишь хотела, чтобы те, кого я любила, остались живы.
Во дворце Клеомену встретили Эрифила и Лисандра. Эрифила долго держала её за руки, словно проверяя, действительно ли перед ней стоит женщина, которую она столько лет считала потерянной.
— Я часто вспоминала тот день, — сказала она. — Ты привела ко мне маленького Дория, а сама почти не могла говорить. Я тогда не понимала, почему ты так торопишься уйти.
— Я не хотела оставлять его, — ответила Клеомена. — Но знала, что если останусь, могу подвергнуть его опасности.
— Я старалась любить его так, чтобы он никогда не чувствовал себя чужим.
Клеомена посмотрела на Агенора, стоявшего возле двери.
— Я знаю. И за это благодарна вам обоим. Но теперь мы должны перестать говорить о Дории так, словно он не слышит нас.
Молодой человек улыбнулся.
— Наконец-то кто-то вспомнил, что я уже взрослый.
Эрифила рассмеялась, и напряжение, которое ещё сохранялось в комнате, немного рассеялось.
Агенор подошёл к Клеомене.
— Я не прошу тебя забыть мои ошибки. Но хочу, чтобы ты знала: я любил его как собственного сына.
— Я никогда в этом не сомневалась, — ответила она. — И всё же ты должен понять, что любовь не даёт права отнимать у человека его прошлое.
— Теперь понимаю.
— Тогда, может быть, мы сможем начать сначала. Не как люди, которые должны забыть всё произошедшее, а как те, кому ещё предстоит научиться жить рядом.
Агенор кивнул. Для него эти слова значили больше, чем любое оправдание.
Позднее Иарас пригласил Клеомену, Дория, Эвримедонта, Агенора и Париса в малый зал. Там уже находился Деметрий. Увидев его, Клеомена остановилась.
— Значит, ты всё-таки вернулся, — сказала она.
Деметрий поднялся.
— Благодаря тебе, Клеомена, я снова могу смотреть на этот город не как на место, откуда пришлось бежать.
— Я лишь помогла тебе выжить. Возвращение ты совершил сам.
— Иногда человеку нужно, чтобы кто-нибудь сохранил для него возможность вернуться.
Дорий посмотрел на них.
— Вы знакомы давно?
— Мы встретились на Киферах, — ответил Деметрий. — Тогда я был слаб, почти не мог ходить и не знал, что ждёт меня впереди. Твоя мать помогла мне не только телом, но и тем, что не позволила окончательно отказаться от надежды.
Клеомена села рядом с сыном.
— Деметрий был одним из тех, кому я доверяла. Он знал о письмах, которые исчезли перед уходом Иараса. Но не мог рассказать всё, пока не вернулся сюда.
Иарас положил на стол письмо своей жены.
— Мы прочитали её последнее послание. Теперь я хочу, чтобы каждый из вас услышал то, что известно Деметрию.
Старик некоторое время собирался с мыслями.
— В ту ночь, когда ты покинул Трою, Иарас, я находился на восточной дороге. Ты поручил мне встретить тебя и передать письмо. Но письмо, которое я получил, было поддельным. В нём говорилось, что ты решил отказаться от возвращения и просишь меня не приближаться к городу. Я не поверил, но решил проверить сведения.
— Кто доставил его? — спросил Приам.
— Человек, служивший при торговом дворе. Я знал его в лицо, но не знал настоящего имени. Позже выяснилось, что он покинул город сразу после того, как я получил письмо.
— А печать? — спросил Иларион, который вошёл в зал вместе с Фероном.
— Она была подлинной. Но оттиск не доказывал, что письмо написано царём. Это я понял слишком поздно.
Иарас задумался.
— Значит, кто-то воспользовался печатью, чтобы заставить тебя поверить в моё решение.
— Да. Но самое странное произошло позднее. Когда я узнал, что ты жив, я попытался отправить весть в Трою. Письмо вернулось ко мне с пометкой, что адресат покинул город.
— Кто был адресатом? — спросил Лаомедонт.
— Приам.
Младший сын Иараса поднял голову.
— Мне не передавали никакого письма.
— Я знаю. Именно поэтому и сохранил его.
Деметрий достал из сумки небольшую дощечку с надписью.
— Здесь указано, кто принял письмо в северной гавани. Имя стёрто, но я успел сохранить первую букву. Это была буква «М».
Приам посмотрел на Илариона.
— Меланф?
— Возможно, — ответил архивариус. — Но мы уже знаем, что его имя появлялось в нескольких документах, и не все подписи были подлинными.
— Не будем торопиться, — сказал Иарас. — Я не хочу, чтобы мы снова начали обвинять людей, прежде чем узнаем, что они действительно сделали.
Клеомена внимательно слушала разговор. Когда мужчины замолчали, она произнесла:
— Есть ещё кое-что, о чём я должна рассказать.
Все повернулись к ней.
— В те годы, когда я жила на Киферах, ко мне однажды приехал человек. Он представился посланником из Трои и принёс письмо, в котором говорилось, что Дорий умер.
Молодой человек резко поднялся.
— Что?
Клеомена взяла его за руку.
— Я не поверила. Но письмо было написано так убедительно, что несколько дней я не могла прийти в себя. Там описывались обстоятельства твоей болезни, назывались люди, которые якобы присутствовали при твоей смерти. Даже упоминалось место, где тебя похоронили.
Агенор побледнел.
— Я никогда не сообщал ей ничего подобного.
— Я знаю, — ответила Клеомена. — Поэтому и не поверила окончательно. Но человек, который привёз письмо, знал подробности нашей семьи, которые не мог знать случайный посланник.
Дорий молчал. Он смотрел на мать, пытаясь представить, что она пережила, получив такую весть.
— Почему ты не рассказала об этом раньше?
— Потому что хотела сначала понять, кто этот человек. Хрисанф сохранил письмо. Я привезла его с собой.
Она достала из дорожной сумки сложенный пергамент и положила на стол.
Иларион осторожно развернул его.
Почерк был аккуратным, но внизу не стояло ни имени, ни печати. Только несколько слов, написанных другим почерком:
«Не ищите мальчика. Его судьба уже решена».
В комнате стало тихо.
— Это не просто угроза, — произнёс Парис. — Кто-то хотел, чтобы Клеомена перестала искать сына.
— Или хотел убедить её, что искать больше некого, — добавил Деметрий.
Агенор долго смотрел на письмо.
— Я должен был знать, что подобное возможно. Но тогда я думал только о том, как уберечь Дория от опасности. Я не понимал, что кто-то может использовать его жизнь, чтобы управлять решениями других людей.
Дорий повернулся к нему.
— Ты не виноват в том, что кто-то написал это письмо. Но я хочу, чтобы теперь мы не скрывали ничего, даже если правда окажется неприятной.
— Я согласен, — тихо ответил Агенор.
Поздно вечером Парис вышел на террасу. Внизу, за стенами дворца, мерцали огни города. Он услышал шаги и обернулся. К нему подошёл Гектор.
— Дорий вернулся с матерью, — сказал Гектор. — А Деметрий принёс новые сведения. Похоже, прошлое ещё не закончило с нами.
— Оно никогда не заканчивается сразу, — ответил Парис. — Просто однажды мы перестаём позволять ему управлять настоящим.
Гектор посмотрел на брата.
— Ты веришь, что мы сможем разобраться во всём этом, пока ахейцы собирают флот?
— Не знаю. Но если мы будем думать только об угрозе с моря, то можем не заметить опасности внутри города. А если станем искать врагов среди своих, то сами разрушим то, что собираемся защищать.
Гектор положил руку ему на плечо.
— Ты всегда стараешься найти середину там, где другие видят только две стороны.
— Потому что жизнь редко бывает такой простой, как военные приказы.
Они некоторое время молчали, глядя на город. Вдали, за тёмной полосой моря, едва различались огни кораблей.
В ту ночь Троя впервые за долгое время принимала сразу нескольких людей, возвращение которых ещё недавно казалось невозможным. Клеомена вновь находилась рядом с сыном, Деметрий встретился с Иарасом, а старые письма перестали быть немыми свидетелями чужих решений. Однако письмо о смерти Дория показало, что кто-то не просто скрывал прошлое, а сознательно пытался управлять судьбами людей, заставляя их верить в утрату там, где ещё оставалась надежда. И теперь, когда семья снова собралась под одной крышей, ей предстояло выяснить, кто и зачем пытался разлучить её окончательно.
Глава семьдесят пятая. Тот, кто знал слишком много
Утро в Трое началось с непривычной тишины. После вчерашних событий многие обитатели дворца долго не могли уснуть. Возвращение Клеомены, появление Деметрия и найденное письмо, в котором сообщалось о мнимой смерти Дория, заставили всех по-новому взглянуть на прошлое. Теперь уже никто не сомневался, что разлука близких людей была не только следствием страха и неверных решений. Кто-то сознательно вмешивался в их судьбы, подменял письма, распространял ложные сведения и пользовался доверием тех, кто привык служить царскому дому.
И всё же Иарас запретил начинать новый поиск виновных, пока не будут проверены старые свидетельства. Он слишком хорошо знал, к чему приводит поспешное обвинение.
В малом зале собрались Приам, Лаомедонт, Деметрий, Меланфий, Ферон, Иларион и Северий, которого Гектор накануне попросил временно оставить наблюдение за побережьем и заняться дворцовыми документами.
На столе лежало письмо, привезённое Клеоменой с Киферы.
— Я хочу начать с простого вопроса, — сказал Иарас. — Кто мог знать, что Клеомена находится на острове и что Дорий живёт у Агенора?
— Таких людей было немало, — ответил Агенор. — Я не скрывал, что воспитываю мальчика, хотя старался не рассказывать о его происхождении.
— Но тот, кто отправил письмо о смерти Дория, знал подробности, которые невозможно было узнать из обычных разговоров, — заметил Северий. — Он знал о его болезни, о людях, которые якобы присутствовали при смерти, и даже о месте погребения. Значит, ему передали сведения изнутри.
— Или он сам их придумал, — сказал Парис, присутствовавший при разговоре. — Ложь не обязательно должна быть точной. Иногда достаточно нескольких правдивых подробностей, чтобы человек поверил всему остальному.
Клеомена, сидевшая рядом с Дорием, кивнула.
— Посланник, который принёс письмо, не выглядел случайным человеком. Он знал, как обращаться ко мне, знал имя Хрисанфа и не удивился, когда я спросила о старых событиях в Трое.
— Ты помнишь его лицо? — спросил Ферон.
— Да. Ему было около пятидесяти. Худощавый, с небольшой бородой. На правой руке он носил перстень с изображением корабля.
Иларион поднял голову.
— Корабль?
— Да. Небольшой, с поднятым парусом. Я запомнила его потому, что перстень был необычным.
Северий посмотрел на Деметрия.
— Ты встречал такой знак?
Старик долго всматривался в потолок, словно пытался восстановить давно забытое воспоминание.
— Возможно. В торговом доме на восточной дороге я видел подобный перстень. Его носил человек, который отвечал за доставку царских посланий. Но я не уверен, что это был тот же самый знак.
— Как его звали? — спросил Приам.
— Он назывался Фалесом. Но я не знаю, было ли это его настоящее имя.
Ферон медленно повернулся к Илариону.
— В наших записях есть человек по имени Фалес. Он числился помощником при северной гавани. Исчез примерно в то время, когда начали пропадать письма царского дома.
— Ещё одно имя, — устало произнёс Лаомедонт. — И ещё один исчезнувший человек.
— Но на этот раз у нас есть свидетель, — ответил Северий. — Клеомена видела его лично.
Иарас поднял руку, останавливая дальнейшие рассуждения.
— Найдите записи о Фалесе. Но прежде поговорите с теми, кто действительно работал с ним. Я не хочу, чтобы мы снова построили целую историю на одном совпадении.
После совета Дорий вышел во внутренний двор. Там, возле старой колоннады, его ждала Эрифила. Она держала небольшой свёрток.
— Это тебе, — сказала она.
— Что там?
— Открой.
Внутри лежал детский деревянный конь, потемневший от времени, с чуть стёртой гривой.
Дорий рассмеялся.
— Я помню его!
— Ты таскал его повсюду. Даже спать без него не ложился. Однажды уронил в колодец, и Агенор едва не спустился туда за ним.
— А ты тогда сказала, что взрослые мужчины иногда бывают глупее детей.
Эрифила улыбнулась.
— И сейчас считаю, что была права.
Дорий осторожно провёл пальцами по деревянной спине игрушки.
— Ты сохранила его все эти годы?
— Конечно. Я не знала, когда ты захочешь снова увидеть свои детские вещи. Но не могла выбросить то, что напоминало мне о тебе.
Он обнял её.
— Спасибо, мама.
Эрифила замерла, а затем прижалась к нему. Она не стала спрашивать, кого именно он назвал матерью. Для неё было достаточно того, что Дорий не забыл её любви.
— Я иногда боялась, что, узнав правду, ты перестанешь считать меня своей семьёй, — прошептала она.
— Ты была рядом со мной, когда я болел, когда учился ходить, когда впервые отправился в путь. Это нельзя вычеркнуть никаким письмом.
— Но я не всегда говорила тебе правду.
— Я знаю. И мы ещё будем об этом говорить. Только теперь я хочу, чтобы в нашей семье больше не было людей, которые боятся произнести то, что думают.
Эрифила посмотрела на него с нежностью.
— Похоже, ты действительно вырос.
В полдень к Иарасу пришёл Меланф. Он выглядел утомлённым и держал в руках небольшой кожаный футляр.
— Я узнал, что Деметрий вернулся, — сказал он. — И что вы нашли письмо моей старой служанки.
— Садись, — ответил Иарас. — Мы как раз говорили о человеке по имени Фалес.
Меланф заметно напрягся.
— Фалес?
— Ты знаешь его?
— Знал. Он служил при северной гавани и иногда доставлял письма в дворец. Но я не видел его много лет.
— Клеомена описала человека с перстнем в виде корабля, который принёс ей ложное известие о смерти Дория. Деметрий вспомнил похожий знак у одного из торговых посланников.
Меланф сел медленнее, чем обычно.
— Тогда, возможно, я должен рассказать то, о чём молчал.
Иарас внимательно посмотрел на него.
— Продолжай.
— В те годы Фалес не просто доставлял письма. Он собирал сведения о том, кто с кем встречался, кто покидал город, какие распоряжения отдавались из дворца. Сначала я считал это обычной службой. Потом заметил, что некоторые сообщения возвращаются к нам с изменённым содержанием.
— Ты говорил об этом кому-нибудь? — спросил Северий.
— Да. Я обратился к одному из старших служителей. Он посоветовал не вмешиваться, утверждая, что Фалес выполняет особое поручение. Я поверил ему.
— Кто был этот служитель? — спросил Деметрий.
Меланф опустил глаза.
— Мой двоюродный брат. Его звали Асканий.
Иарас нахмурился.
— Асканий умер много лет назад.
— Я знаю. Но незадолго до смерти он передал мне футляр, который я принёс сегодня. Сказал, что однажды он может понадобиться, если ты вернёшься.
Меланф положил футляр на стол и открыл его. Внутри лежали несколько старых восковых табличек и маленький лист пергамента.
Иларион осторожно взял одну табличку.
— Здесь список отправленных писем.
— Да, — сказал Меланф. — И рядом указано, кому они были переданы на самом деле. В официальных записях стоят другие имена.
Северий внимательно изучил строки.
— Здесь есть письмо Иараса, адресованное Деметрию.
Деметрий наклонился над табличкой.
— Вот оно. Я помню эту дату.
— А рядом письмо Приаму, — добавил Иларион. — И ещё одно, адресованное Лаомедонту.
Старший сын Иараса посмотрел на отца.
— Я никогда не получал такого письма.
Иарас молча протянул руку.
Иларион прочитал запись вслух:
— «Послание старшему сыну царя. Передано через Фалеса. Получатель не установлен».
Лаомедонт нахмурился.
— Значит, мне тоже пытались что-то сообщить?
— Похоже на то, — ответил Деметрий. — И если письмо не дошло, возможно, именно поэтому ты не знал о том, что происходило с отцом.
Меланф долго молчал, затем произнёс:
— Я не могу утверждать, что Асканий участвовал в подмене писем. Но теперь понимаю, что он знал больше, чем говорил. Перед смертью он просил меня не искать Фалеса и не пытаться восстановить старые записи.
— А ты сохранил их? — спросил Иарас.
— Да. И теперь понимаю, что должен был принести их тебе раньше.
Старый царь посмотрел на него без гнева.
— Ты не первый человек, который слишком поздно решается сказать правду. Но теперь, когда ты наконец это сделал, не останавливайся на полпути.
Вечером Парис встретился с Гектором у южной стены. Отсюда хорошо просматривалась морская даль. Несколько ахейских кораблей держались на расстоянии, не приближаясь к берегу, но и не уходя.
— Наши дозорные заметили движение между островами, — сообщил Гектор. — Агамемнон, похоже, не собирается отказываться от похода.
— А Одиссей?
— Его корабль видели возле одного из островов. Возможно, он пытается связаться с Менелаем.
Парис долго смотрел на море.
— Мы должны отправить новое посольство.
Гектор повернулся к нему.
— Снова?
— Да. Но теперь не к Агамемнону. К Менелаю и Одиссею. Пусть они знают, что Троя готова говорить, даже если их союзники предпочитают оружие.
— А если они не захотят слушать?
— Тогда мы будем защищаться. Но не должны давать им возможность сказать, что мы отвергли мир.
Гектор кивнул.
— Я подготовлю корабль. Только на этот раз ты не отправишься один.
— Я и не собирался.
— Хорошо. Возьмёшь с собой человека, которому доверяешь?
Парис подумал.
— Деметрия. Он знает старые дороги и умеет разговаривать с людьми, которые слишком долго жили среди подозрений.
Гектор одобрительно улыбнулся.
— Тогда, возможно, у нас ещё есть шанс.
Поздно ночью Иарас остался один в своих покоях. Перед ним лежало письмо жены, а рядом — старая деревянная табличка с именем Фалеса.
Он вновь прочитал строки, которые много лет назад не смог понять.
«Не всё, что ты услышишь о той ночи, будет ложью. Иногда самая опасная ложь состоит в том, что человеку говорят лишь половину правды».
Теперь эти слова приобретали иной смысл. Кто-то не просто скрывал письма. Он создавал для каждого человека отдельную картину происходящего, заставляя одних верить, что другие предали их, а других — что близкие погибли или навсегда исчезли.
Иарас подумал о Клеомене, которая годами считала, что должна скрываться ради сына, о Деметрии, не сумевшем выполнить поручение, о Лаомедонте, не получившем письма, и о Приаме, которому пришлось самостоятельно принимать решения, не зная всей правды.
Он понял, что теперь ему предстоит не только узнать, кто стоял за этой сетью обмана, но и помочь каждому вернуть себе право на собственную память.
За окном послышались шаги. Вошёл Северий.
— Мы нашли ещё одну запись, — сказал он. — Фалес покинул Трою не один. В день его отъезда с ним был молодой писец, который впоследствии служил при дворе Агамемнона.
Иарас поднял голову.
— Ты знаешь его имя?
— Да. Его звали Дамон.
Старый царь задумался.
— Значит, человек, который привёз Клеомене ложное письмо, мог быть связан с ахейским двором.
— Это пока лишь предположение.
— Я понимаю, Северий. Но теперь мы знаем, куда направить поиски.
Он снова посмотрел на письмо жены.
Троя наконец начала возвращать себе правду, но море за её стенами продолжало собирать корабли. И пока одни люди пытались восстановить разрушенные семейные связи, другие уже готовились решить судьбу города силой оружия.
Глава семьдесят шестая. Письмо, которое не дошло
Утро в Трое выдалось ясным и тихим. После нескольких дней тревожных разговоров, встреч и бесконечного изучения старых документов город словно пытался вернуться к привычной жизни. На рынках снова спорили о цене оливкового масла, у кузниц звенели молоты, торговцы выкладывали на прилавки свежие фрукты, а возле дворцовых ворот стражники пропускали повозки, нагруженные зерном. Но под этой обыкновенной суетой чувствовалось ожидание. Люди знали, что за морем собирается войско, и каждый новый корабль, появлявшийся на горизонте, заставлял их невольно всматриваться в его паруса.
Лаомедонт пришёл к отцу ещё до завтрака. Он держал в руках небольшую деревянную дощечку с записью, которую Северий нашёл накануне в старом архиве. Несколько раз перечитав её ночью, Лаомедонт понял, что не сможет спокойно ждать, пока остальные закончат расследование.
Иарас сидел у открытого окна. Перед ним лежала карта побережья, но он смотрел не на неё, а на сад, где старый садовник обрезал сухие ветви гранатового дерева.
— Ты почти не спал, — заметил отец, когда сын вошёл.
— Не больше тебя.
— Это не ответ.
Лаомедонт положил дощечку на стол.
— Я хочу узнать, что было в письме, которое предназначалось мне.
Иарас внимательно посмотрел на запись. В ней значились дата отправления, имя предполагаемого посланника и короткая пометка: «Передать лично старшему сыну царя. Не оставлять во дворце».
— Мы знаем, что письмо не дошло, — сказал Иарас. — Но пока не знаем, почему его задержали.
— А если оно было важнее всех остальных?
— Возможно.
— Отец, я всю жизнь думал, что ты исчез, что мать умерла, что Приам вынужден был принять на себя ответственность за дом и город. Потом выяснилось, что многое из этого было неправдой. Я не хочу снова жить догадками. Пусть даже в письме окажутся слова, которые мне будет трудно принять.
Иарас отложил дощечку.
— Ты имеешь право знать. Но помни: не всякая ложь была придумана ради зла. Иногда люди скрывали правду, потому что боялись последствий. Это не оправдывает их, но помогает понять, почему они поступали именно так.
— Я уже достаточно долго пытался понять других, — ответил Лаомедонт. — Теперь мне хотелось бы хотя бы однажды услышать правду без объяснений, почему её нельзя было сказать раньше.
Иарас не стал возражать. Он хорошо знал, что сын говорит не только о письме.
Вскоре в комнату вошёл Иларион. С ним была Мирина, державшая небольшой свёрток, перевязанный потемневшей льняной нитью.
— Мы нашли ещё одну запись, — сообщил архивариус. — Не в царском архиве, а среди хозяйственных ведомостей старой гавани. По всей видимости, она попала туда случайно.
Он развернул свёрток и осторожно положил на стол несколько обломков глиняной таблички.
— Это копия распоряжения о доставке письма, адресованного Лаомедонту. Самого письма здесь нет. Но есть имя человека, которому поручили передать его.
— Фалес? — спросил Лаомедонт.
— Нет. Другой человек. Его звали Никандр. Он был служителем при северной гавани и отвечал за сопровождение посланников, прибывавших морем. Судя по записи, письмо должно было попасть к нему после прибытия торгового судна из Эолиды.
— А попало?
— Этого мы пока не знаем. Но рядом есть отметка, сделанная позднее: «Поручение возвращено без исполнения».
— Кто вернул? — спросил Иарас.
Иларион покачал головой.
— Имя не сохранилось. Осталась только часть знака, похожего на корабельный нос.
Деметрий, вошедший вслед за Северий, остановился у стола.
— Значит, это может быть тот же знак, который Клеомена видела на перстне посланника.
— Может быть, — осторожно ответил Иларион. — Но сходство ещё не доказывает, что перед нами один и тот же человек.
Северий развернул старую ведомость и внимательно изучил обломки.
— Никандра я помню. Он не был ни писцом, ни царским советником. Обычный служитель гавани, человек исполнительный, но не слишком разговорчивый. После нескольких лет службы он ушёл на торговое судно. Я не знал, что он имел отношение к царским письмам.
— А Фалес? — спросил Деметрий.
— Фалес работал в другой части гавани. Они могли пересекаться, но подтверждения этому у нас нет.
— Значит, мы снова знаем немного больше, чем вчера, — сказал Лаомедонт, — и всё ещё не знаем главного.
Иларион посмотрел на него с сочувствием.
— Иногда старые документы возвращают правду не целиком, а по частям. Но теперь у нас есть не только имена. Мы знаем, что письмо действительно существовало и что его намеренно не передали адресату.
— Этого достаточно, чтобы продолжить поиски, — произнёс Иарас.
Он попросил Илариона сделать копию распоряжения и сохранить её отдельно от остальных документов. Затем обратился к Северий:
— Найди всё, что осталось о Никандре. Но не отправляй людей задерживать его или искать виновного среди бывших служителей. Мы пока не знаем даже того, жив ли он.
Северий кивнул.
— Я начну с гавани. Там ещё работают люди, которые помнят старые времена.
Когда все вышли, Лаомедонт задержался у окна. Он смотрел на сад, но мысли его были далеко.
— Ты думаешь, письмо могло изменить всё? — спросил Иарас.
— Не знаю. Возможно, оно ничего бы не изменило. Но я хотел бы хотя бы иметь возможность самому решить, что делать с его словами.
Отец подошёл к сыну и положил ладонь ему на плечо.
— Я слишком долго решал за вас обоих, думая, что защищаю. И слишком поздно понял, что даже самая добрая тайна может стать тяжёлым бременем для тех, кому её оставили.
— Тогда не оставляй нам больше тайн.
— Постараюсь.
— Нет, отец. Не постарайся. Просто говори с нами.
Иарас посмотрел на него и впервые за долгое время почувствовал, что возвращение в Трою требует от него большего мужества, чем все годы изгнания. Там, в далёком селении, он мог молчать, потому что рядом не было никого, перед кем следовало оправдываться. Здесь каждый день приносил ему встречу с человеком, которому он когда-то не сказал правду.
— Буду говорить, — ответил он.
В это время в другом конце дворца Парис готовился к разговору с Гектором и Деметрием. На столе лежали два чистых листа пергамента, несколько восковых печатей и карта морских путей между Троей, Спартой и островами.
Гектор уже успел ознакомиться с донесением разведчиков. По их сведениям, часть ахейских кораблей покинула прежние стоянки и направилась к южным островам. Пока это не означало начала похода, но движение было слишком организованным, чтобы считать его обычной сменой места стоянки.
— Агамемнон хочет, чтобы мы нервничали, — сказал Парис.
— Возможно, он хочет, чтобы мы совершили ошибку, — ответил Гектор. — Ему будет легче объяснить своим союзникам необходимость войны, если Троя первой нарушит перемирие.
Деметрий, стоявший возле карты, провёл пальцем вдоль морского пути.
— Менелай не станет начинать войну только потому, что Агамемнон этого желает. Но у него есть свои обязательства перед ахейскими царями. Если они потребуют от него поддержать поход, ему придётся выбирать между братом и собственным убеждением.
— А Одиссей? — спросил Гектор.
— Одиссей умеет ждать. Он не любит вступать в дело, пока не понимает, чем оно закончится. Но если решит, что война неизбежна, станет искать способ сделать её выгодной для себя и своей земли.
Парис задумчиво посмотрел на карту.
— Поэтому нам нужно говорить с ними сейчас, пока ещё есть возможность.
— Ты действительно намерен отправиться сам? — спросил Гектор.
— Да.
— Тогда я должен сказать тебе одну вещь. Не всякий, кто будет слушать тебя, захочет услышать правду. Некоторые будут искать в твоих словах слабость, другие — удобный предлог для отказа.
— Я знаю.
— И всё же ты поедешь?
— Если мы не попробуем, то уже согласимся с тем, что война неизбежна. А я не хочу, чтобы люди в Трое умирали только потому, что несколько царей не сумели договориться.
Деметрий поднял глаза от карты.
— Я поеду с тобой.
Парис повернулся к нему.
— Ты уверен?
— Я был свидетелем того, как одно ложное письмо способно изменить человеческую жизнь. Я знаю, что происходит, когда люди перестают разговаривать и начинают верить чужим словам. Если мы собираемся предложить мир, я должен быть рядом.
— Тебе придётся встретиться с Менелаем, — заметил Гектор.
— Я встречался с людьми и пострашнее, — спокойно ответил Деметрий. — Кроме того, я не собираюсь просить у него прощения за то, чего не совершал.
Гектор не стал спорить. Он понимал, что присутствие Деметрия может придать посольству особый смысл: это будет не только предложение о прекращении военных приготовлений, но и свидетельство того, как опасно позволять чужой воле управлять отношениями между людьми.
— Я выделю вам небольшой корабль, — сказал он. — Без боевого сопровождения, но с надёжной охраной. Если ахейцы действительно хотят переговоров, они не должны увидеть в вас угрозу.
— А если не хотят? — спросил Деметрий.
— Тогда мы хотя бы узнаем это не по слухам.
Парис взял один из листов и начал писать обращение к Менелаю и Одиссею. Он не собирался повторять прежние обещания и не хотел скрывать, что Троя готова защищаться. В письме говорилось о прекращении нападений на торговые суда, об обмене пленными, о безопасном проходе нейтральных кораблей и о встрече представителей обеих сторон на острове, который не принадлежал ни одному из союзов.
Гектор прочитал написанное и вернул лист.
— Хорошо. Только добавь одну мысль.
— Какую?
— Скажи, что Троя не требует от Менелая отказаться от памяти о прошлом. Мы не просим его забыть Елену, Париса или всё, что произошло. Мы предлагаем ему не превращать старую боль в могилы для новых людей.
Парис посмотрел на брата.
— Это нужно написать.
И он добавил эти слова в конце послания.
В тот же день Клеомена впервые после возвращения пришла в дом, где Дорий провёл детство. Эрифила встретила её у входа. Женщины некоторое время стояли друг напротив друга, не решаясь заговорить.
Клеомена знала, что обязана этой женщине многим. Эрифила вырастила её сына, учила его первым словам, держала за руку, когда он болел, ждала его возвращения с прогулок и переживала, когда он впервые отправился в дальнюю дорогу. Всё это невозможно было перечеркнуть одним признанием о настоящем происхождении Дория.
— Я боялась, что ты не захочешь меня видеть, — наконец сказала Клеомена.
Эрифила опустила глаза.
— Я тоже боялась этой встречи. Не потому, что сержусь на тебя. Просто не знала, кем буду теперь для него.
— Ты его мать, — тихо ответила Клеомена. — Не по крови, но по всем тем годам, которые я не могла ему дать.
— А ты его мать по крови и по той боли, которую носила в себе все эти годы. Я не могу занять твоё место, но и от своего отказаться не сумею.
Клеомена сделала шаг вперёд.
— Я не прошу тебя об этом.
Эрифила впервые посмотрела ей прямо в глаза.
— Тогда, может быть, мы сможем научиться не отнимать друг у друга то, что у нас осталось.
Они вошли в дом вместе. На стене всё ещё висела деревянная игрушка, которую Эрифила когда-то вырезала для маленького Дория. Клеомена остановилась перед ней, провела пальцами по потемневшей поверхности и улыбнулась сквозь слёзы.
— Он рассказывал мне о ней, — сказала она. — Говорил, что в детстве считал её кораблём, который однажды увезёт его за море.
— Он долго не расставался с ней, — ответила Эрифила. — Даже когда вырос. Однажды я предложила выбросить её, потому что она совсем обветшала. Он рассердился и сказал, что корабли не выбрасывают только потому, что они старые.
Клеомена рассмеялась, и в этом коротком смехе не было ни горечи, ни соперничества. Лишь узнавание человека, которого она когда-то потеряла и теперь пыталась узнать заново.
Когда появился Дорий, обе женщины сидели за столом. Он остановился в дверях, увидев их рядом.
— Надеюсь, вы не успели решить за меня, где мне теперь жить, — сказал он.
— Мы решили, что ты будешь приходить к нам обеим, — ответила Эрифила.
— И что никто больше не станет скрывать от тебя важные вещи, — добавила Клеомена.
Дорий подошёл к ним и обнял обеих женщин.
— Тогда это уже похоже на семью.
За окном шумел город, и никто из них не знал, сколько времени им ещё будет отведено на такие спокойные дни. Но впервые за долгое время Дорий почувствовал, что ему больше не нужно выбирать между теми, кого он любит. Его прошлое не исчезло, а стало шире, и в нём нашлось место всем, кто когда-то пытался его сохранить.
К вечеру Северий вернулся из гавани. Он принёс не новые доказательства, а короткое сообщение от старого смотрителя складов. Никандр, если речь шла именно о нём, много лет назад действительно покинул Трою на торговом судне. Перед отъездом он оставил у смотрителя небольшой деревянный ящик, попросив не передавать его никому, кроме человека, который однажды спросит о письме для старшего сына царя.
Смотритель не знал, что именно находилось внутри, и не решался нарушить просьбу. Ящик хранился в его доме до сих пор.
— Он готов передать его Илариону, — сообщил Северий. — Но просит, чтобы мы пришли без стражи. Старик боится, что его втянут в чужие дела.
— Он имеет право бояться, — ответил Иарас. — Пойдём к нему завтра утром.
Лаомедонт, стоявший рядом, посмотрел на отца.
— А если внутри окажется письмо?
— Тогда ты прочтёшь его первым.
— Даже если оно касается тебя?
— Особенно если касается меня.
Иарас произнёс это спокойно, без торжественности, но Лаомедонт понял, что отец действительно готов исполнить обещание, данное утром. Он больше не хотел решать за сыновей, какую правду им позволено знать.
За окнами дворца медленно темнело. На западе, над морем, последние лучи солнца освещали далёкую полоску облаков. Парис уже отправил послания в Спарту и на Итаку, Гектор готовил корабль, а в гавани люди проверяли снасти и запасы воды. Завтра они должны были отправиться за ящиком, который ждал своего часа много лет.
Но в эту ночь Троя думала не только о письмах и кораблях. В домах зажигали светильники, матери звали детей ужинать, старики рассказывали внукам истории, а у южной стены стражники сменяли друг друга на дозоре. Город продолжал жить, не зная, принесёт ли завтрашний день новую надежду или очередное испытание. И именно эта обыкновенная жизнь, со всеми её привязанностями, заботами и несбывшимися обещаниями, была тем, что предстояло защитить, если мир снова окажется бессилен перед человеческой гордыней.
Глава семьдесят седьмая. Ящик старого смотрителя
Смотритель складов жил неподалёку от северной гавани, в небольшом доме, приютившемся между мастерской канатчика и старой каменной стеной. Дом был невысоким, с узкими окнами и деревянной дверью, которую моревая сырость давно покрыла тёмными пятнами. Когда утром Иарас, Лаомедонт, Северий и Иларион подошли к нему, старик уже ждал у порога. Он был худ, немного сутулился, но держался прямо и смотрел на гостей без подобострастия.
— Я не знаю, что вы надеетесь найти, — произнёс он вместо приветствия. — И не уверен, что мне следовало вообще хранить эту вещь столько лет.
— Если бы ты хотел избавиться от неё, давно мог бы это сделать, — ответил Иарас.
Старик внимательно посмотрел на царя.
— Значит, это действительно ты.
— Да. Но сегодня я пришёл не как царь. Я пришёл как человек, которому, возможно, оставили письмо.
Смотритель помолчал, затем отступил в сторону.
— Тогда входите.
Внутри пахло сушёной рыбой, древесиной и старой пылью. У стены стоял небольшой стол, на котором лежали рыболовные сети, несколько глиняных сосудов и бронзовый нож. Старик попросил гостей подождать, сам прошёл в соседнюю комнату и вскоре вернулся с деревянным ящиком.
Ящик оказался небольшим, но тяжёлым. На крышке сохранились следы двух печатей, одна из которых была сломана, а другая оставалась нетронутой. На боковой стороне кто-то вырезал три слова: «Для старшего сына».
Лаомедонт приблизился к столу.
— Откуда ты получил его?
— От Никандра. Это было перед его отъездом. Он пришёл сюда поздно вечером, попросил спрятать ящик и сказал, что однажды за ним придёт человек, которому он предназначен. Я спросил, почему он сам не передаст его адресату. Он ответил, что не может вернуться во дворец и не знает, кому там теперь можно доверять.
— Он объяснил, почему? — спросил Северий.
— Нет. Только добавил, что если за ящиком придут люди, желающие узнать его содержимое ради собственной выгоды, я должен отказать им. А если придёт сам Лаомедонт, я обязан передать его без всяких условий.
Иларион осторожно осмотрел печати.
— Одну из них уже вскрывали.
— Не при мне, — возразил смотритель. — Ящик оставался закрытым, когда Никандр принёс его. Я проверял.
— Возможно, его открыли раньше, — предположил Северий. — Или печать повредилась во время хранения.
Иарас посмотрел на старика.
— Ты знаешь, где сейчас Никандр?
— Нет. Последнее, что я слышал, он работал на торговом судне, ходившем между островами и побережьем Малой Азии. Но это было много лет назад. После того как он уехал, я больше его не видел.
Лаомедонт положил руку на крышку ящика, однако не стал открывать его сразу.
— Спасибо, что сохранил его.
Старик пожал плечами.
— Я не сделал ничего особенного. Просто выполнил просьбу человека, который очень боялся, что однажды его слова никому не понадобятся.
Они вернулись во дворец и собрались в комнате Илариона. Там уже находились Приам, Парис и Гектор. Меланф тоже пришёл, поскольку хотел лично присутствовать при изучении содержимого ящика. Деметрий занял место возле окна, а Мирина приготовила чистые таблички для копирования документов.
Ящик поставили на стол.
Иларион ещё раз осмотрел печати, затем осторожно снял крышку. Внутри лежали несколько свёрнутых листов тонкого пергамента, небольшая бронзовая пластина и тканевый мешочек, в котором находились два перстня. Один был простым, без украшений, другой — с изображением корабля.
Клеомена, приглашённая по просьбе Лаомедонта, едва заметно побледнела.
— Этот знак, — сказала она, указывая на перстень. — Именно такой я видела у человека, который принёс мне письмо на Киферах.
Деметрий наклонился ближе.
— Значит, это не случайное сходство.
— Но мы всё ещё не знаем, кому принадлежал перстень, — напомнил Северий. — Он мог переходить из рук в руки.
Иларион достал первый свёрток. На нём не было имени адресата, только короткая надпись: «Открыть в присутствии Лаомедонта».
— Похоже, мы нашли то, ради чего всё это хранилось, — сказал он.
Лаомедонт взял пергамент. Некоторое время он смотрел на печать, словно пытался вспомнить, видел ли её раньше. Затем осторожно сломал её и развернул письмо.
Почерк был знакомым. Лаомедонт узнал его не сразу, но через несколько мгновений лицо его изменилось.
— Это почерк матери.
В комнате стало тихо.
Иарас медленно поднял голову.
— Ты уверен?
— Я помню её письма. Она писала немного наклонно, а последнюю букву своего имени всегда выводила длиннее остальных.
Лаомедонт начал читать. Сначала про себя, затем, после долгого молчания, вслух:
«Сын мой.
Если это письмо дошло до тебя, значит, я не сумела сказать тебе того, что должна была сказать при жизни. Не сердись на отца за то, что он не всегда находил слова. Он привык принимать решения один и думал, что тем самым избавляет близких от боли. Но человек не становится сильнее оттого, что его лишают права знать правду.
Я прошу тебя помнить: ты родился первым, но никогда не должен считать, что это делает тебя выше брата. Приам не отнимал у тебя твоего места в семье. Он взял на себя то, от чего ты был избавлен обстоятельствами, и не раз платил за это собственным покоем.
Если когда-нибудь тебе придётся выбирать между правом и человеком, не торопись выбирать право. Оно может быть справедливым, но справедливость без милосердия иногда становится другой формой жестокости.
Я знаю, что ты любишь море и мечтаешь увидеть дальние страны. Не позволяй чужому страху превратить твою жизнь в ожидание. Но если однажды ты вернёшься домой и увидишь, что здесь всё изменилось, не ищи прежний дом в прежних стенах. Дом — это те, кто ещё способен узнать тебя и принять.
Я люблю тебя, мой сын. И люблю твоего брата. Пусть никто не заставит вас забыть, что вы прежде всего братья».
Лаомедонт опустил письмо. Он не плакал, но пальцы его заметно дрожали.
Приам подошёл к нему.
— Я никогда не думал, что мать оставила тебе такое послание.
— А ты? — спросил Лаомедонт. — Ты знал о нём?
— Нет.
— Значит, и тебе не всё говорили.
Приам покачал головой.
— Видимо, нет.
Лаомедонт ещё раз посмотрел на последние строки.
— Она знала нас лучше, чем мы сами. Даже тогда, когда мы были детьми.
Иарас стоял чуть поодаль. Он не пытался вмешаться в разговор. Впервые за долгое время он почувствовал, что прошлое возвращается не только в виде обвинений и доказательств. Иногда оно приносило голос человека, которого уже нельзя было спросить о прожитых годах.
— Я должен был сохранить это письмо для тебя, — произнёс он.
Лаомедонт посмотрел на отца.
— Ты знал о нём?
— Нет. Но я должен был сделать всё, чтобы между вами не возникло недоверия. И не сделал.
— Тогда не пытайся теперь отвечать за всё сразу, — тихо сказал Лаомедонт. — Просто останься рядом.
Иарас кивнул.
Второй свёрток содержал короткую записку без подписи. Она была написана другим почерком, торопливо, словно автор опасался, что его застигнут за письмом.
«Послание, предназначенное старшему сыну, не должно быть доставлено во дворец до возвращения посланника. Если адресат потребует объяснений, сообщить, что письмо потеряно при переходе через гавань. Перстень хранить отдельно. После передачи не оставлять следов».
Северий перечитал запись дважды.
— Это уже не простое распоряжение о задержке доставки, — сказал он. — Здесь прямо говорится о намеренном сокрытии письма.
— И о перстне, — добавил Деметрий, взглянув на мешочек.
— Но не указано, кому именно он принадлежал, — заметил Иларион. — И не сказано, кто отдал распоряжение.
Меланф взял записку, но сразу вернул её на стол.
— Похоже на те записи, которые передал мне Асканий. Он знал, что письма не всегда доходили до адресатов, но никогда не говорил, кто именно распоряжался их судьбой.
— Возможно, он сам не знал, — предположил Парис.
— Возможно. Но теперь у нас есть основания считать, что подмена была не случайностью и не делом одного человека. Кто-то организовывал задержку, кто-то менял адресатов, кто-то передавал письма через гавань, а кто-то сохранял отдельные следы, чтобы при необходимости можно было доказать, что распоряжения существовали.
— Или чтобы когда-нибудь использовать их против других, — добавил Гектор.
Иларион кивнул.
— Именно поэтому нам нельзя торопиться с выводами. Документ может быть подлинным, но объяснение его назначения всё равно может оказаться неверным.
Клеомена продолжала смотреть на перстень с кораблём.
— Тот человек не просто передал мне ложное письмо. Он знал, что я поверю ему. Он говорил о Дории так, будто хорошо знал нашу семью. Он назвал имена людей, которых я не видела много лет. Я не сразу усомнилась в его словах.
Дорий, стоявший рядом с ней, осторожно коснулся её руки.
— Ты была одна и боялась за меня. Он воспользовался этим.
— Да, — ответила она. — Но теперь я хочу знать, почему ему было нужно, чтобы я поверила в твою смерть.
— Возможно, он хотел заставить тебя молчать, — сказал Северий. — Или удержать подальше от Трои. Но пока это лишь предположения.
— А может быть, он хотел проверить, как далеко распространяется его влияние, — произнёс Деметрий. — Если человек способен заставить мать поверить в смерть сына, он может заставить целый город поверить в гибель царя.
Иарас посмотрел на него.
— Именно этого я боюсь больше всего. Не того, что кто-то однажды подделал мою печать, а того, что люди привыкли верить письмам больше, чем собственным близким.
После полудня Парис и Деметрий отправились в гавань осматривать корабль, предназначенный для посольства. Гектор настоял, чтобы судно было достаточно быстроходным, но не слишком большим. Его задача заключалась не в том, чтобы демонстрировать силу Трои, а в том, чтобы доставить послов к месту встречи и вернуть их домой.
На причале их встретил молодой капитан по имени Мнесарх. Он был опытным моряком, несколько лет ходил по торговым путям между островами, но в военном походе участвовал лишь однажды.
— Я слышал, что вы отправляетесь к ахейцам, — сказал он, приветствуя Париса.
— Да. И надеюсь, что твой корабль не станет свидетелем сражения.
— Моряк всегда надеется вернуться домой, царевич. Но море редко спрашивает, чего он хочет.
Деметрий улыбнулся.
— Хорошо сказано. А ты сам веришь, что переговоры могут остановить войну?
Мнесарх некоторое время смотрел на воду.
— Я видел, как два торговца чуть не убили друг друга из-за нескольких мешков зерна. А через год они снова торговали вместе, потому что их дети подружились. Люди умеют мириться, когда им есть ради чего жить. Но когда они начинают считать чужую смерть доказательством собственной правоты, тогда никакой разговор не помогает.
Парис задумчиво посмотрел на корабль.
— Значит, нам придётся напомнить им, ради чего стоит жить.
Капитан показал им трюм, запасы воды, паруса и помещение, где можно было разместить небольшую охрану. Судно было крепким, без лишних украшений, с широким носом и двумя рядами вёсел. На корме красовался небольшой знак Трои.
— Я бы убрал этот знак, — предложил Деметрий. — Не потому, что нам следует скрывать, кто мы, а потому, что на переговорах он не должен становиться поводом для лишних споров.
— Согласен, — сказал Парис. — Мы отправляемся говорить, а не напоминать друг другу о старых обидах.
Они договорились, что корабль выйдет в море через два дня, если к тому времени не поступит новых сведений о передвижении ахейского флота.
Когда Парис уже собирался уходить, к нему подошёл Гектор. Он принёс небольшую кожаную сумку с картами и распоряжениями для капитана.
— Я хотел бы поговорить с тобой до отплытия, — сказал он.
— О чём?
— О том, что произойдёт, если переговоры провалятся.
Парис посмотрел на брата.
— Мы будем защищать город.
— Это понятно. Но я хочу, чтобы ты заранее решил, кто останется отвечать за посольство, если тебя задержат или корабль не вернётся вовремя.
— Гектор…
— Не спорь. Я не предсказываю беду, а готовлюсь к ней. Троя слишком долго зависела от решений нескольких людей. Мы должны научиться действовать так, чтобы отсутствие одного из нас не оставляло город без руководства.
Парис некоторое время молчал, затем кивнул.
— Ты прав. Если я не вернусь, ты будешь принимать решения вместе с Приамом. А Деметрий должен будет передать все сведения Иарасу и Илариону.
— Хорошо. И ещё одно.
— Что?
— Не пытайся спасти всех одним разговором. Иногда мир зависит не от того, насколько убедительно ты говоришь, а от того, готов ли другой человек услышать тебя.
Парис положил руку на плечо брата.
— Я постараюсь помнить.
Вечером в доме Иараса собрались почти все близкие. Лаомедонт принёс письмо матери и прочитал его ещё раз, теперь уже без волнения. Приам слушал молча. Гекуба сидела рядом с ним, а Парис расположился у окна. Дорий и Эвримедонт разговаривали о предстоящем плавании, Клеомена помогала Эрифиле накрывать на стол.
Когда ужин закончился, Иарас попросил всех остаться.
— Сегодня мы нашли письмо, которое много лет не могло добраться до своего адресата. Оно не изменило прошлого, но напомнило нам, что наша семья была связана не только решениями царей и страхами советников. У нас была мать, которая любила своих сыновей и хотела, чтобы они оставались братьями. И, наверное, нам следует чаще вспоминать её слова.
Лаомедонт посмотрел на Приама.
— Я хочу сказать тебе кое-что. Если бы это письмо пришло вовремя, возможно, я иначе смотрел бы на многое. Но теперь я понимаю, что не должен искать в тебе виновника того, что произошло между нами.
— Я тоже не всегда был прав, — ответил Приам. — Иногда я думал, что обязан защищать тебя от всего, даже от собственных решений. А потом привык считать, что раз ты не знаешь правды, значит, она тебе не нужна.
— Мы оба слишком долго жили в чужих представлениях о том, какими должны быть наши отношения.
— Тогда попробуем жить иначе.
Они пожали друг другу руки, но затем Приам неожиданно обнял брата. Этот жест был простым и немного неловким, словно оба не знали, как вести себя после стольких лет отчуждения. Однако никто не стал нарушать их молчание.
Иарас смотрел на сыновей и думал о том, что не все потери можно вернуть. Но иногда ещё остаётся возможность не потерять тех, кто находится рядом.
Позднее, когда гости разошлись, Парис задержался с дедом на террасе. Над городом поднималась луна, освещая крыши и башни. Внизу слышались голоса ночных стражников.
— Ты боишься за меня? — спросил Парис.
— Я боюсь за всех вас.
— Тогда почему отпускаешь меня к ахейцам?
Иарас не сразу ответил.
— Потому что страх не должен решать за человека всю его жизнь. Когда-то я позволил ему решить слишком многое. Я не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку.
— А если Менелай откажется?
— Ты вернёшься. И мы будем готовиться к тому, что последует за отказом.
— А если Одиссей согласится, но Агамемнон всё равно поведёт флот?
— Тогда нам придётся иметь дело не только с врагом, но и с теми, кто не сумел удержать его от войны.
Парис посмотрел на море. В темноте оно казалось спокойным, почти безмятежным, хотя оба знали, что за этой гладью уже движутся корабли, готовые однажды появиться у троянского побережья.
— Я хочу верить, что ещё можно всё изменить, — сказал Парис.
— Верь, — ответил Иарас. — Только не путай надежду с уверенностью. Надежда помогает человеку идти вперёд, а уверенность иногда мешает заметить опасность.
Они ещё долго стояли рядом, пока ночной ветер не стал холоднее. А в комнате Илариона на столе лежали копии найденных документов. Перстень с кораблём был помещён в отдельный мешочек, письмо матери Лаомедонта — в защитный футляр, а неизвестная записка о задержке послания уже ожидала подробного изучения.
Впервые за долгое время у расследования появился предмет, который можно было связать с конкретным поступком, а не только с догадками. Но оставалось понять, кто носил перстень, кто распорядился задержать письмо и почему человек, скрывавший правду от одной семьи, спустя годы появился на далёком острове с известием о смерти чужого ребёнка. И пока эти вопросы оставались без ответа, Парис готовился отправиться к людям, от решения которых зависело, станет ли море дорогой для переговоров или дорогой к последней войне.
Глава семьдесят восьмая. Перед дорогой к врагу
На следующий день Троя проснулась раньше обычного. Весть о предстоящем посольстве Париса уже разошлась по городу, хотя никто не объявлял об этом официально. Слухи распространялись быстрее гонцов: одни говорили, что царевич отправляется к самому Агамемнону, другие утверждали, будто он намерен встретиться с Менелаем и потребовать от него отказаться от войны. Были и такие, кто считал, что переговоры ничего не изменят, поскольку ахейцы давно приняли решение и теперь лишь ищут удобный повод для нападения.
Парис не спешил опровергать слухи. Он понимал, что городу необходимо не только знать о его намерениях, но и привыкнуть к мысли, что мир ещё возможен. Однако ему было важно, чтобы люди не приняли посольство за признак слабости. Поэтому утром он вышел на площадь перед дворцом вместе с Гектором и обратился к собравшимся.
— Я отправляюсь не просить пощады, — сказал он. — И не стану обещать того, чего Троя не может выполнить. Я хочу предложить ахейским царям путь, на котором ни одна сторона не должна будет терять достоинство. Мы готовы обсуждать торговлю, обмен пленными, безопасность морских путей и прекращение нападений на суда. Но мы не согласимся на унижение нашего города и не отдадим чужой воле право распоряжаться его судьбой.
Из толпы раздался голос пожилого торговца:
— А если они не захотят слушать?
— Тогда я вернусь и скажу вам об этом.
— А если тебя не отпустят обратно?
Парис выдержал паузу.
— Тогда Гектор продолжит защищать город, Приам будет принимать решения вместе с советом, а Троя не останется без тех, кто отвечает за её судьбу. Я не отправляюсь туда, чтобы оставить вас без защиты. Я отправляюсь, потому что хочу дать вам возможность жить без войны.
Он не произносил громких обещаний и не пытался вызвать восторг. Люди слушали его внимательно, и некоторые, прежде всего те, кто потерял близких во время недавних столкновений, смотрели на него с недоверием. Парис не обижался на эти взгляды. Он знал, что доверие нельзя потребовать, особенно у тех, кто уже заплатил за чужие ошибки.
Когда он закончил, Гектор остался на площади, отвечая на вопросы горожан. Парис же направился к северным воротам, где его ожидал Деметрий.
В это время в Спарте Менелай получил письмо из Трои.
Он прочитал его в присутствии Елены, затем положил на стол и некоторое время молчал. Письмо было написано сдержанно, без угроз и обвинений. Парис предлагал встретиться на нейтральном острове, куда могли прибыть представители обеих сторон. Он также просил Менелая взять с собой Одиссея, поскольку считал его участие важным для будущего соглашения.
— Он не требует от меня ничего, — заметил Менелай. — Даже не просит забыть прошлое.
— Возможно, он наконец понял, что прошлое нельзя изменить приказом, — ответила Елена.
Менелай поднял на неё глаза.
— Ты думаешь, я должен согласиться?
— Я думаю, что ты должен сам решить, чего хочешь. Но если у тебя есть возможность поговорить с человеком, которого ты считаешь своим врагом, прежде чем отправить против него корабли, не отказывайся от этой возможности.
— Ты не боишься, что встреча снова пробудит старые обиды?
— Боюсь. Но ещё больше я боюсь, что однажды люди будут вспоминать нас не по тому, что мы сделали, а по тем смертям, которых могли избежать.
Менелай подошёл к окну. За ним виднелся внутренний двор, где слуги готовили к поездке несколько лошадей.
— Агамемнон не обрадуется, если узнает, что я намерен вести переговоры без него.
— Он и без того не радуется, когда кто-то принимает решение самостоятельно.
Менелай невольно улыбнулся.
— Ты стала говорить о моём брате смелее, чем прежде.
— Я слишком долго молчала о вещах, которые меня касались. Не хочу повторять эту ошибку.
Он вернулся к столу и взял письмо.
— Я соглашусь на встречу. Но сначала поговорю с Одиссеем. Если он поддержит переговоры, нам будет легче убедить остальных царей.
— А если не поддержит?
— Тогда придётся искать другой путь.
Елена подошла к нему и коснулась его руки.
— Только не позволяй им снова сделать меня причиной чужой войны.
Менелай посмотрел на неё с нежностью.
— Я не позволю.
Он хотел добавить ещё что-то, но слова показались ему слишком лёгкими по сравнению с тем, что предстояло сделать. Вместо обещаний он просто обнял жену. И в этот момент оба понимали, что их будущее зависит не только от любви и взаимного доверия, но и от решений людей, которых они не смогут удержать от собственных амбиций.
На Итаке Одиссей прочитал копию послания Париса дважды. Затем позвал своего старого советника Евримаха и попросил принести карту островов.
— Что ты думаешь? — спросил советник.
— Думаю, что троянцы предлагают нам то, чего мы должны были добиваться сами.
— Прекращение нападений?
— Не только. Они предлагают признать, что у каждой стороны есть интересы, которые нельзя уничтожить одним походом. Это разумно.
— Но Агамемнон не согласится.
Одиссей усмехнулся.
— Агамемнон не всегда соглашается даже с самим собой, если кто-нибудь другой произносит правильные слова раньше него.
Евримах не улыбнулся.
— Ты недооцениваешь его влияние. Он собрал многих царей обещаниями добычи и славы. Для некоторых из них поход уже стал вопросом чести.
— Честь, которую приходится доказывать чужой кровью, редко бывает прочной.
Одиссей разложил карту.
— Если Менелай согласится, я отправлюсь вместе с ним. Но нам нужно знать, чего на самом деле хочет Парис. Возможно, он просто пытается выиграть время, пока Троя укрепляет стены.
— Разве это было бы неправильно?
— Нет. Каждый правитель обязан думать о безопасности своего города. Я бы сделал то же самое.
— Значит, ты ему доверяешь?
Одиссей посмотрел на советника.
— Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы доверять. Но я знаю, что человек, который предлагает переговоры, заслуживает хотя бы одного разговора. А после него мы сможем судить о его намерениях.
Он приказал подготовить ответ Менелаю и отправить гонца в Спарту. Затем попросил собрать сведения о передвижении ахейских кораблей. Ему не хотелось оказаться в положении человека, который ведёт переговоры, не понимая, что происходит в море.
В Трое тем временем продолжалось изучение найденного ящика. Иларион и Мирина разложили документы по датам, а Северий сопоставлял их с записями северной гавани. Меланф принёс несколько старых ведомостей, которые раньше не считал важными, но теперь они могли помочь восстановить путь писем.
— Посмотри на эту запись, — сказал Иларион, показывая Мирине небольшую табличку. — Здесь указано, что перстень с изображением корабля был выдан служителю, сопровождавшему послание в южную гавань.
— Кому именно?
— Имя стёрто. Но дата совпадает с тем временем, когда Клеомена покинула Трою.
Мирина внимательно изучила табличку.
— А почему перстень хранился в ящике Никандра?
— Возможно, потому что он получил его после возвращения посланника. Или потому, что должен был передать его другому человеку.
— Но если перстень был выдан служителю, значит, его можно было использовать как знак полномочий?
— Именно. Тот, кто носил его, мог представиться человеком, имеющим отношение к царской переписке или гавани. Для человека, давно покинувшего Трою, такой знак мог показаться убедительным.
Северий, стоявший рядом, нахмурился.
— Значит, человек на Киферах мог быть не тем, кто принимал решения. Он мог просто пользоваться знаком, который ему передали.
— Это одна из возможностей, — ответил Иларион.
— А Никандр?
— Пока мы не знаем, что именно он сделал. Возможно, он пытался сохранить письмо. Возможно, исполнял распоряжение. Возможно, понял слишком поздно, что оказался участником чужой игры.
Меланф внимательно слушал разговор.
— Я начинаю думать, что Асканий знал не всю историю, а только её отдельные части. Он видел несоответствия в документах, но не понимал, кто ими распоряжался. Именно поэтому передал мне таблички, а не назвал виновных.
— И ты не должен обвинять его за то, что он не смог сделать больше, — сказал Иларион.
— Я не обвиняю. Но хотел бы понять, почему он молчал столько лет.
Северий положил на стол ещё одну табличку.
— Возможно, ответ находится здесь. Это запись о выдаче денег человеку, сопровождавшему несколько царских посланий. Сумма небольшая, но выплата повторялась трижды.
— Имя? — спросил Меланф.
— Повреждено. Осталась только первая буква — «Ф».
Деметрий, вошедший в комнату, услышал последние слова.
— Фалес?
— Возможно, — ответил Северий. — Но я не стану утверждать этого, пока не найду подтверждение.
— А если это он, то получается, что он не просто доставлял письма. Ему платили за сопровождение и, вероятно, за выполнение особых поручений.
Иларион покачал головой.
— Не обязательно. Деньги могли быть платой за обычную работу. Наша задача — не подгонять каждую запись под уже возникшее подозрение.
Деметрий согласился, хотя по его лицу было видно, что терпение даётся ему нелегко.
— Я слишком хорошо знаю, чем заканчивается доверие к чужим словам. Но и слишком хорошо знаю, как легко человек может оправдать себя, если ему не задают прямых вопросов.
— Поэтому вопросы нужно задавать, — ответил Иларион. — Только сначала следует найти тех, кто способен на них ответить.
После полудня Парис и Деметрий встретились с Иарасом и Приамом, чтобы обсудить последние приготовления. Корабль был готов, капитан Мнесарх подтвердил, что судно сможет выйти в море при подходящем ветре. На борту оставалось разместить продовольствие и небольшой запас лекарств.
— Я хочу взять с собой не больше шести воинов, — сказал Парис. — Если мы придём с большим отрядом, переговоры начнутся с недоверия.
— Шести достаточно для охраны, но недостаточно для защиты в случае нападения, — заметил Гектор.
— Если ахейцы решат напасть на посольство, никакая небольшая охрана нас не спасёт. Нам нужно рассчитывать прежде всего на то, что они соблюдут собственное приглашение.
— Ты всё ещё не знаешь, согласятся ли Менелай и Одиссей встретиться, — сказал Приам.
— Пока нет. Но я уверен, что они хотя бы прочитают наше послание.
Иарас внимательно посмотрел на внука.
— Когда будешь говорить с ними, не пытайся оправдать всё, что произошло. Это бесполезно. Лучше признай то, что действительно было ошибкой, и не соглашайся с тем, чего не совершал.
— Я не собираюсь отрицать прошлое.
— Хорошо. Тогда помни, что иногда самое трудное — не убедить другого человека, а не позволить его гневу заставить тебя отказаться от собственных принципов.
Деметрий усмехнулся.
— Похоже, старый царь решил отправить в море не посольство, а целую школу мудрости.
— Если бы мудрость можно было передать вместе с письмом, нам не пришлось бы столько лет искать потерянные послания, — ответил Иарас.
Все улыбнулись, но вскоре разговор снова стал серьёзным. Гектор сообщил, что разведчики заметили несколько ахейских кораблей неподалёку от острова Лесбос. Они не приближались к троянским берегам, однако их движение вызывало тревогу.
— Это может быть обычная перегруппировка, — сказал Приам.
— Может быть, — согласился Гектор. — Но я не хочу, чтобы мы узнали о начале похода слишком поздно.
Он распорядился усилить наблюдение за морем и подготовить сигнальные огни на башнях побережья. При этом он специально запретил тревожить жителей без подтверждённых сведений.
— Люди и так живут в ожидании беды, — сказал он. — Не нужно заставлять их бояться каждого паруса.
Вечером Парис пришёл к Кассандре. Она сидела в саду возле небольшого источника и перебирала сухие листья лавра. Рядом лежала чаша с водой, в которой отражалось вечернее небо.
— Ты знаешь, что я отправляюсь к ахейцам, — сказал Парис.
— Весь город знает.
— Тогда скажи, что ты думаешь.
Кассандра подняла глаза.
— Ты хочешь услышать пророчество или мнение сестры?
— Мнение сестры.
— Тогда я скажу, что ты слишком часто пытаешься исправить чужие ошибки, забывая о том, что сам тоже имеешь право на жизнь.
Парис сел рядом.
— Если я не попробую остановить войну, кто-нибудь другой должен будет это сделать.
— Гектор будет защищать город. Приам будет править. Дорий и остальные станут помогать им. Троя не исчезнет только потому, что ты на несколько дней покинешь её.
— Я знаю. Но мне трудно оставаться в стороне.
Кассандра некоторое время смотрела на воду.
— Когда-то я видела море, над которым поднималось множество парусов. Мне казалось, что каждый из них несёт свою отдельную судьбу. Потом я увидела городские ворота, и перед ними стояли люди, которые не могли понять, почему оказались по разные стороны одной дороги.
— Ты снова видела войну?
— Я видела людей, Парис. Война была лишь тем, что происходило с ними.
Он хотел спросить, что она увидела ещё, но Кассандра покачала головой.
— Не проси меня объяснять то, чего я сама не понимаю. Я не знаю, чем закончится твоя поездка. Но знаю одно: если ты вернёшься, не позволяй никому убедить тебя, что попытка договориться была слабостью.
Парис взял её руку.
— Я запомню.
— И ещё, брат. Не ищи на море только врагов. Иногда самый опасный человек — тот, кто предлагает тебе помощь, прекрасно зная, что ты не сможешь отказаться.
Парис внимательно посмотрел на неё.
— Ты говоришь о ком-то конкретном?
— Нет. Пока нет.
Он не стал расспрашивать дальше. За последние месяцы он научился понимать, что не всякое предупреждение Кассандры требует немедленного ответа. Иногда ей самой нужно было время, чтобы разобраться в собственных видениях.
Ночью в северной гавани произошло небольшое происшествие. Один из сторожевых постов заметил человека, который пытался пройти к старым складам. Его задержали, но он не сопротивлялся и сразу назвал своё имя. Это оказался бывший помощник смотрителя, много лет работавший на торговых судах.
Когда Северий пришёл поговорить с ним, мужчина рассказал, что узнал о недавних поисках старых документов и решил передать сведения, которые хранил с давних времён.
— Я не знаю, имеют ли они значение, — сказал он. — Но когда-то Никандр просил меня доставить небольшую посылку человеку, который должен был встретить его на острове Тенос.
Северий насторожился.
— Когда это было?
— Очень давно. Я был молодым. Никандр сказал, что посылка предназначена для человека, которого зовут Дамон. Я не видел его лица. Мне велели оставить свёрток в доме у гавани и уйти.
— Ты знал, что было внутри?
— Нет. Но на ткани был знак с тремя точками.
Северий долго молчал.
— Ты уверен, что это был именно Дамон?
— Имя я запомнил. Но не могу поклясться, что услышал его правильно. Возможно, его звали иначе.
— Почему ты не рассказал об этом раньше?
Мужчина опустил глаза.
— Потому что Никандр заплатил мне за молчание. А потом я уехал и старался забыть об этой истории. Теперь, когда услышал, что старые письма снова ищут, понял, что молчание уже ничего не исправит.
Северий не стал обещать ему ни награды, ни наказания. Он лишь попросил подробно описать место и время доставки, а затем передал сведения Илариону.
Когда Иарас узнал о новом свидетельстве, он долго рассматривал запись, сделанную Северийем.
— Дамон, Фалес, Никандр, старая царская дорога, — произнёс он. — Всё это пока не складывается в одну ясную картину.
— Но теперь мы знаем, что Никандр мог поддерживать связь с человеком по имени Дамон, — ответил Северий. — И что знак трёх точек использовался не только внутри Трои.
— Не делай из этого вывода, что Дамон участвовал в подмене писем.
— Я и не делаю. Возможно, он вообще не знал, что находилось в посылке.
Иарас кивнул.
— Тогда продолжай искать. Но не забывай, что за каждым именем стоит человек, а не только возможная вина.
За окном уже начиналась ночь. В гавани готовился к отплытию корабль Париса, на островах ахейцы собирали силы, а в царском доме люди постепенно учились говорить друг с другом без прежнего страха. Троя ещё не знала, примут ли её предложение Менелай и Одиссей, и никто не мог обещать, что Агамемнон позволит переговорам состояться. Но впервые за долгое время город не просто ждал удара, а сам пытался изменить ход событий.
И на рассвете Парис должен был выйти к морю, взяв с собой Деметрия, несколько верных воинов и письмо, в котором не было ни угрозы, ни требования покорности. Только предложение встретиться и попытаться сохранить то, что ещё можно было сохранить.
Глава семьдесят девятая. Море между двумя судьбами
Рассвет застал Трою ещё спящей. Над крышами домов медленно поднимался лёгкий туман, а море за стенами города казалось неподвижным, словно сама природа решила на несколько мгновений задержать дыхание перед тем, как отпустить корабль в дальний путь.
У северной гавани уже собрались те, кто должен был проводить Париса. Гектор прибыл одним из первых. Он лично проверил охрану, осмотрел запасы воды и продовольствия, поговорил с капитаном Мнесархом и убедился, что на судне достаточно места для всех членов посольства. Рядом с ним стоял Приам. Он почти не спал ночью, хотя старался не показывать этого.
Деметрий появился последним. Он нёс небольшой дорожный мешок, в котором лежали сменная одежда, несколько личных вещей и письма, которые могло понадобиться предъявить Менелаю и Одиссею.
— Ты готов? — спросил Парис.
— Настолько, насколько человек может быть готов к встрече с теми, кто когда-то считал его предателем.
— Ты не предавал Иараса.
— Я знаю. Но знать правду и суметь заставить другого человека поверить в неё — разные вещи.
Парис улыбнулся.
— Тогда будем убеждать их не словами о прошлом, а тем, что можем предложить сегодня.
К ним подошёл Лаомедонт. Он держал в руках небольшой свёрток.
— Это для тебя, — сказал он Парису.
Внутри оказалась старая бронзовая застёжка с изображением льва. Она была потемневшей от времени, но рисунок сохранился хорошо.
— Она принадлежала нашему отцу, — пояснил Лаомедонт. — Мать хранила её среди своих вещей. Когда я был маленьким, она говорила, что лев должен напоминать человеку не о власти, а о мужестве отвечать за тех, кто ему доверяет.
Парис повертел застёжку в пальцах.
— Почему ты отдаёшь её мне?
— Потому что ты отправляешься не ради себя. И потому что я хочу, чтобы ты помнил: у тебя есть семья, которая ждёт возвращения.
Парис обнял дядю.
— Я вернусь.
Лаомедонт не ответил. Он лишь крепко пожал ему плечо, словно хотел передать этим жестом всё, что не сумел выразить словами.
Перед самым отплытием к гавани пришёл Иарас. Он шёл медленно, опираясь на посох, но отказался от предложенной помощи. Увидев внука, он остановился возле трапа.
— Я хотел поговорить с тобой без свидетелей, — сказал он.
Парис отошёл с ним в сторону.
— Я слушаю.
— Когда-то я тоже отправлял послов к людям, которым не доверял. Я думал, что достаточно правильно выбрать слова и назначить подходящего человека, чтобы избежать беды. Но иногда переговоры заканчиваются не потому, что люди не нашли общего языка, а потому, что один из них заранее решил не слушать.
— Ты хочешь, чтобы я был осторожен?
— Я хочу, чтобы ты не принимал чужое согласие за обещание. Если Менелай и Одиссей согласятся встретиться, это ещё не означает, что Агамемнон откажется от войны. Если они предложат условия, не торопись принимать их только ради того, чтобы вернуться с хорошей вестью.
— А если условия окажутся справедливыми?
— Тогда обсуждай их. Но помни, что ты представляешь город, а не только собственные убеждения.
Парис посмотрел на деда.
— Ты говоришь так, словно уже знаешь, что меня ждёт.
— Нет. Я слишком много лет прожил, чтобы верить, будто знаю будущее. Но я знаю цену поспешным решениям.
Он снял с пальца небольшой перстень и протянул внуку. На нём был изображён простой дубовый лист.
— Это не царская печать. Просто вещь, которую я носил в годы, когда ещё не был царём. Пусть она напомнит тебе, что за всеми титулами и знаками отличия остаётся человек.
Парис принял перстень и надел его рядом с бронзовой застёжкой.
— Спасибо, дедушка.
Иарас обнял его. На этот раз он не пытался скрыть тревогу.
— Возвращайся не только с хорошими новостями. Возвращайся живым.
— Я постараюсь.
Когда Парис поднялся на корабль, Деметрий уже стоял у борта. Гектор поднял руку, отдавая знак капитану. Матросы освободили швартовы, паруса медленно наполнились утренним ветром, и судно начало отходить от причала.
Приам и Лаомедонт стояли рядом. Иарас смотрел вслед кораблю, пока тот не вышел за пределы гавани. Затем повернулся к сыновьям.
— Теперь нам предстоит сделать всё, чтобы он вернулся в город, который не стал за время его отсутствия другим врагом самому себе.
Гектор услышал эти слова и молча кивнул.
Первые часы плавания прошли спокойно. Мнесарх держал курс вдоль побережья, избегая открытого моря, где ветер мог неожиданно измениться. Парис стоял на корме и наблюдал за удаляющейся Троей. Он знал, что впереди его ждут трудные разговоры, но пока не мог избавиться от мысли о тех, кого оставил дома.
Деметрий подошёл к нему.
— Ты скучаешь по городу?
— Я только что покинул его.
— Иногда достаточно нескольких часов, чтобы понять, насколько много оставляешь за спиной.
— Ты часто бывал вдали от Трои?
— Достаточно часто. Но прежде я всегда знал, куда возвращаюсь. Даже когда получил то поддельное письмо, мне казалось, что я потерял не город, а своё место в нём.
Парис посмотрел на него.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что место человека в городе определяется не тем, что о нём написано в чужих документах. Но потребуется время, чтобы другие тоже это поняли.
Они помолчали.
— Скажи мне, Деметрий, — продолжил Парис. — Если бы ты встретил человека, который подделал письмо, из-за которого тебя едва не убили, смог бы ты простить его?
Деметрий не ответил сразу.
— Раньше я бы сказал, что нет. Теперь не знаю. Если бы он признал свою вину, рассказал всё и помог исправить последствия, возможно, я сумел бы перестать ненавидеть его. Но простить — не значит снова доверять.
— Думаешь, Иарас сможет простить всех, кто участвовал в его исчезновении?
— Он уже простил многих. Иногда мне кажется, что это его сила, а иногда — слабость. Но я не вправе судить. Каждый человек несёт собственную меру боли.
Парис отвернулся к морю.
— Я не хочу, чтобы Троя победила только потому, что сумела уничтожить врагов. Я хочу, чтобы она сохранила то, ради чего вообще стоит жить.
— Тогда тебе придётся убедить в этом людей, которые считают, что победа и есть единственная цель.
К полудню корабль приблизился к небольшому острову, где Мнесарх рассчитывал пополнить запасы пресной воды. На берегу находилось несколько рыбацких хижин и маленькая пристань. Когда троянцы приблизились, из одной хижины вышел пожилой мужчина и долго смотрел на судно.
— Это не торговый корабль, — заметил капитан.
— Но и не военный, — ответил Парис.
Мнесарх приказал опустить парус и направить судно к пристани. Пока матросы наполняли сосуды водой, Парис и Деметрий сошли на берег. Старик встретил их настороженно.
— Откуда вы? — спросил он.
— Из Трои, — ответил Парис.
Старик прищурился.
— Значит, война всё-таки придёт сюда.
— Мы надеемся, что нет.
— Надежда — хорошая вещь, когда у человека есть хлеб и крыша. Но когда по морю ходят вооружённые корабли, надежда мало помогает.
Деметрий внимательно посмотрел на старика.
— Ты видел ахейские суда?
— Несколько раз. Они проходили далеко от острова. Один корабль остановился неподалёку, но на берег никто не высаживался.
— Сколько их было?
— Не знаю. Я стар и плохо различаю их издали. Но один корабль я запомнил. На его носу была голова кабана.
Парис обменялся взглядом с Деметрием.
— Когда ты видел его?
— Два дня назад. Он шёл на запад, а затем повернул к югу.
— Один?
— С ним было ещё два судна. Они держались далеко друг от друга.
Деметрий поблагодарил старика и вернулся к кораблю. Перед отплытием он тихо сказал Парису:
— Возможно, это разведка. А возможно, обычный патруль. Но теперь мы знаем, что ахейцы наблюдают за морскими путями даже здесь.
— Не будем делать выводов раньше времени.
— Я и не предлагаю. Просто хочу, чтобы капитан держался подальше от открытых стоянок.
Мнесарх согласился изменить курс и продолжил плавание.
Тем временем в Трое Гектор получил донесение от дозорных. Несколько ахейских кораблей были замечены южнее острова Лесбос. Они двигались небольшими группами, не приближаясь к троянскому побережью.
Гектор собрал военачальников и приказал подготовить дополнительный отряд для охраны гавани.
— Не нужно выводить людей на стены без необходимости, — предупредил он. — Мы не должны создавать впечатление, будто готовимся к нападению.
Один из командиров, молодой воин по имени Тевкр, возразил:
— Но если ахейцы уже собирают флот, почему мы должны делать вид, что ничего не происходит?
— Мы не делаем вид, — ответил Гектор. — Мы готовимся. Но не будем давать им повод утверждать, будто Троя первой нарушила спокойствие.
— А если они нападут?
— Тогда будем сражаться.
Гектор подошёл к карте и указал на южные подходы к городу.
— Главная опасность не в том, что они появятся у наших стен. Главная опасность в том, что мы можем слишком рано поверить, будто знаем их намерения. Поэтому разведчики должны следить за передвижением кораблей, но не приближаться к ним без необходимости.
После совещания он отправился к Приаму. Царь выслушал донесение и задумался.
— Ты поступаешь правильно, — сказал он. — Но мне не нравится, что Агамемнон может использовать отсутствие Париса для давления на город.
— Парис отправился к Менелаю и Одиссею. Если они согласятся на встречу, его отсутствие может оказаться полезнее, чем присутствие здесь.
— А если не согласятся?
— Тогда мы будем знать, что попытка мира не удалась. И перестанем строить планы на чужое благоразумие.
Приам внимательно посмотрел на сына.
— Ты стал осторожнее.
— Я просто понял, что защищать город — не всегда значит идти навстречу врагу с оружием в руках.
Вечером на корабль Париса пришло сообщение от рыбацкого судна, которое они встретили в открытом море. Рыбаки сообщили, что у южного мыса видели большой ахейский корабль, державший курс к островам. Он шёл под знаком микенского льва.
Мнесарх приказал изменить направление и приблизиться к берегу, чтобы избежать встречи с ним. Однако вскоре наблюдатель на мачте сообщил, что впереди показалось ещё одно судно. Оно двигалось навстречу троянцам, но не поднимало военного флага.
— Возможно, торговцы, — сказал капитан.
Деметрий посмотрел на парус.
— Или посланники.
Парис подошёл к борту.
— Поднимите знак мирного прохода. Пусть видят, что мы не собираемся нападать.
Мнесарх приказал поднять белую ткань над кормой. Чужой корабль немного замедлил ход, затем повернул к ним. Когда расстояние сократилось, на его палубе показался человек в светлом плаще. Он поднял руку, приветствуя троянцев.
— Кто вы? — крикнул Парис.
— Люди Одиссея! — донёсся ответ. — Мы ищем корабль, прибывший из Трои!
Парис переглянулся с Деметрием.
— Похоже, наши письма дошли быстрее, чем мы ожидали.
Чужое судно подошло ближе, но не стало пересекать путь троянцев. Его капитан предложил передать послание.
На борт поднялся молодой грек, представившийся Филетом. Он сообщил, что Одиссей получил письмо Париса и намерен принять участие в переговорах. Менелай также выразил согласие, но пока не мог покинуть Спарту, поскольку Агамемнон созвал совет царей и потребовал от него присутствия.
— Значит, встреча состоится? — спросил Парис.
— Одиссей готов встретиться с вами через три дня на острове Крании. Менелай постарается прибыть туда, если сумеет убедить брата отпустить его.
— А если не сумеет?
Посланник пожал плечами.
— Тогда Одиссей встретится с вами один. Он считает, что разговор всё равно должен состояться.
Парис поблагодарил его и принял запечатанную табличку с подтверждением встречи.
Когда греческий корабль отошёл, Деметрий некоторое время молчал.
— Ты доволен? — спросил Парис.
— Да. Но меня тревожит другое.
— Что именно?
— Если Агамемнон созвал совет царей, значит, он уже почувствовал, что переговоры могут помешать его планам. И теперь постарается не допустить, чтобы Менелай и Одиссей действовали самостоятельно.
Парис посмотрел на табличку.
— Тогда нам придётся убедить их ещё до того, как Агамемнон сумеет закрыть перед ними все дороги.
Корабль продолжил путь к острову Крании. Ветер усилился, и паруса натянулись, словно судно торопилось навстречу событиям, которые уже нельзя было отменить.
В Спарте Агамемнон действительно был недоволен. Он узнал о письме Париса и о том, что Одиссей согласился на встречу. Для него это означало, что переговоры могут расколоть союз ещё до начала похода.
В большом зале дворца он встретился с несколькими царями, прибывшими на совет. Среди них находился и Менелай.
— Я не понимаю, почему мы должны обсуждать предложения человека, который увёз твою жену, — произнёс Агамемнон.
Менелай спокойно ответил:
— Потому что я хочу услышать, что он намерен предложить.
— Он уже однажды предложил тебе достаточно. Ты потерял Елену, а теперь собираешься слушать его оправдания?
— Елена не является вещью, которую можно потерять или вернуть. Она сама решает, где ей быть.
Агамемнон нахмурился.
— Ты говоришь так, словно забыл, что произошло.
— Я ничего не забыл. Но не собираюсь позволять прошлому управлять каждым моим решением.
— А если Парис попытается обмануть тебя?
— Тогда я это пойму.
— Ты слишком доверяешь словам.
Менелай поднялся.
— А ты слишком часто принимаешь молчание за согласие.
В зале стало тихо. Несколько царей переглянулись. Агамемнон не привык, чтобы брат возражал ему при других.
— Я собираю союз, чтобы вернуть то, что было отнято, — произнёс он.
— Ты собираешь союз, чтобы начать войну, — ответил Менелай. — И я не уверен, что все здесь понимают, чем она закончится.
Агамемнон обвёл взглядом присутствующих.
— Если кто-нибудь желает отказаться от похода, пусть скажет об этом сейчас.
Никто не ответил. Но молчание было неодинаковым: одни смотрели на пол, другие — на Менелая, третьи старались не встречаться взглядом с царём Микен.
Агамемнон понял, что не все его поддерживают так безоговорочно, как он рассчитывал.
— Хорошо, — произнёс он. — Тогда совет продолжится завтра. А до тех пор я запрещаю кому-либо вести отдельные переговоры с троянцами.
Менелай ничего не ответил. Он уже принял решение, и теперь вопрос заключался лишь в том, сумеет ли он исполнить его, не разрушив союз раньше, чем будет найден путь к миру.
В эту ночь Парис долго не мог уснуть. Он сидел на палубе и смотрел на звёзды, вспоминая Трою, слова Кассандры и письмо матери, которое Лаомедонт показал ему перед отплытием. Он думал о том, как много в их семье было скрыто, сколько лет люди жили рядом, не зная правды друг о друге, и как трудно теперь было вернуть утраченное доверие.
Деметрий вышел из каюты и сел рядом.
— Ты всё ещё думаешь о переговорах?
— О них и о том, что будет после.
— Не торопись жить завтрашним днём.
— Я не тороплюсь. Просто понимаю, что даже если Менелай и Одиссей согласятся, это ещё не остановит войну.
— Возможно, но без них остановить её будет почти невозможно.
Парис посмотрел на тёмную линию горизонта.
— Знаешь, что меня больше всего тревожит? Мы столько времени искали человека, который подменял письма, скрывал правду, заставлял людей верить в чужое предательство. А теперь я отправляюсь к людям, которые могут начать войну из-за истории, которую каждый из них помнит по-своему.
Деметрий задумался.
— Может быть, именно поэтому ты и должен с ними встретиться. Иногда достаточно одного человека, который решится выслушать другого, чтобы целая цепь событий пошла иначе.
— А если этого окажется недостаточно?
— Тогда ты будешь знать, что сделал всё, что мог.
Они замолчали. Корабль мягко покачивался на волнах, а впереди, за ночной темнотой, лежал остров, где Парис должен был встретиться с Одиссеем. Там начинался новый этап его жизни, и никто не мог предсказать, чем он закончится.
Но уже теперь было ясно, что предстоящая встреча станет испытанием не только для двух людей, разделённых прошлым, но и для всего ахейского союза, который впервые за долгое время оказался перед выбором между желанием отомстить и необходимостью подумать о будущем.
Глава восьмидесятая. Остров, где встречаются враги
Остров Крания встретил троянский корабль ясным утром. Он был невелик, почти весь покрыт невысокими холмами и оливковыми рощами. На северном берегу находилась удобная бухта, куда редко заходили большие суда. Здесь не было ни военных укреплений, ни богатых поселений, ни храмов, способных стать предметом спора между соседними правителями. Несколько рыбацких домов, маленькая пристань и старый храм Посейдона — вот и всё, что могло привлечь внимание путешественника.
Именно поэтому Одиссей выбрал это место.
Корабль троянцев вошёл в бухту незадолго до полудня. На берегу уже стояли несколько человек, а чуть дальше, под тенью оливкового дерева, находился мужчина в простом дорожном плаще. Он не носил ни царской короны, ни богатых украшений, но держался так, что даже издали было понятно: перед ними человек, привыкший распоряжаться и отвечать за свои решения.
— Одиссей, — произнёс Деметрий.
Парис внимательно посмотрел на встречающего.
— Значит, он решил приехать лично.
— Это добрый знак, — ответил Деметрий. — Но не следует принимать его за обещание мира.
Когда троянцы сошли на берег, Одиссей сделал несколько шагов навстречу.
— Парис, сын Лаомедонта, — произнёс он. — Рад, что ты всё-таки решился покинуть стены своего города.
— А я рад, что ты согласился встретиться с нами, Одиссей, царь Итаки.
Они обменялись приветствиями, после чего Одиссей перевёл взгляд на Деметрия.
— А ты, должно быть, тот самый человек, которого много лет считали предателем царя Иараса.
Деметрий не отвёл глаз.
— Да. Хотя я никогда им не был.
— Мне рассказывали, что ты исчез после того, как получил приказ не возвращаться в Трою.
— Мне тоже рассказывали многое. Некоторые из этих историй оказались ложью.
Одиссей внимательно изучил его лицо.
— Тогда, возможно, нам стоит поговорить не только о войне.
— Я не возражаю, — ответил Деметрий.
Одиссей пригласил гостей пройти к небольшому зданию возле храма. Там уже был приготовлен стол, стояли сосуды с водой и вином, лежали хлеб, сыр, оливки и свежая рыба. Слуги удалились, оставив троих мужчин наедине.
— Я предпочитаю начинать переговоры с простого вопроса, — сказал Одиссей, когда все расположились. — Чего ты хочешь, Парис?
— Чтобы Троя и ахейские города перестали готовиться к войне.
— Это слишком общее желание. Каждый правитель говорит, что хочет мира, пока не наступает время отказаться от чего-нибудь ради него.
Парис достал письмо и положил перед Одиссеем.
— Здесь изложены наши предложения. Мы готовы восстановить торговлю, открыть гавани нейтральным судам, обменяться пленными и прекратить нападения на корабли, не участвующие в военных действиях. Мы предлагаем создать постоянную комиссию представителей обеих сторон, которая будет разбирать споры и не позволит каждому новому происшествию превращаться в повод для похода.
Одиссей прочитал письмо.
— А что ты предлагаешь сделать с прошлым?
— Не забывать его, но и не позволять ему распоряжаться будущим.
— Удобные слова. Но есть люди, которые потеряли близких, имущество, положение. Они не станут довольствоваться обещанием, что теперь всё будет иначе.
— Я не прошу их довольствоваться словами. Я предлагаю начать с конкретных действий. Если мы сможем договориться об обмене пленными и восстановлении торговли, это станет первым доказательством того, что переговоры не пустая трата времени.
Одиссей отложил письмо.
— Ты говоришь разумно. Но я должен задать тебе вопрос, который интересует не только меня.
— Задавай.
— Что ты собираешься делать с Еленой?
Парис не ожидал, что разговор так быстро вернётся к старой истории.
— Елена свободна сама решать, где ей жить и с кем быть. Я не собираюсь требовать, чтобы она вернулась в Трою, и не собираюсь использовать её имя для оправдания войны.
— Но ведь именно из-за неё всё началось.
— Нет, Одиссей. Из-за неё начались обвинения. А война начинается тогда, когда люди решают, что чужую судьбу можно изменить силой.
Одиссей усмехнулся.
— Ты произносишь слова, которые понравились бы философу. Но я не философ. Я видел, как люди убивают друг друга из-за вещей куда менее значительных, чем любовь.
— Тогда ты должен понимать, что нельзя заставлять женщину становиться наградой в споре между мужчинами.
Одиссей посмотрел на него внимательнее.
— Ты изменился, Парис.
— Возможно. Но не настолько, чтобы забыть, что я тоже совершал ошибки.
— Это уже интереснее. Какие именно?
Парис некоторое время молчал.
— Я не всегда думал о последствиях своих поступков. Когда-то мне казалось, что достаточно следовать собственному чувству, а всё остальное как-нибудь разрешится. Я ошибался. И теперь не собираюсь утверждать, будто ни в чём не виноват. Но я не позволю превращать признание собственных ошибок в согласие на уничтожение моего города.
Одиссей кивнул.
— По крайней мере, ты понимаешь разницу между признанием и капитуляцией.
После короткого перерыва разговор продолжился. Деметрий рассказал Одиссею о поддельном письме, которое когда-то получил с царской печатью. Он объяснил, как это послание лишило его возможности встретиться с Иарасом и как спустя годы выяснилось, что письмо было частью большой системы подмены.
Одиссей слушал внимательно, не перебивая.
— Ты хочешь сказать, что кто-то намеренно разрывал связи между людьми, которые могли повлиять на судьбу Трои?
— Именно так. Письма исчезали, адресаты менялись, одни люди получали ложные известия о смерти близких, другие верили, что их друзья предали царя. В результате каждый принимал решения, исходя из неправды.
— И ты думаешь, что всё это было сделано ради войны?
— Я пока не знаю, ради чего. Возможно, ради власти, возможно, ради контроля над царским домом. Но последствия оказались шире замыслов тех, кто начал подменять послания.
Одиссей задумчиво посмотрел на него.
— Подобные вещи происходят не только в Трое. Я видел, как одно неверно переданное сообщение приводило к гибели целого отряда. Иногда достаточно одного человека, который боится признаться в ошибке, чтобы погубить десятки других.
— Именно поэтому я и хотел, чтобы ты услышал эту историю, — сказал Деметрий. — Ты умеешь различать то, что человек говорит, и то, что он пытается скрыть.
Одиссей улыбнулся.
— Не всегда. Но стараюсь.
Он встал и подошёл к окну. За ним виднелась бухта, где троянский корабль стоял рядом с небольшими рыбацкими судами.
— Я не стану обещать тебе, что смогу остановить Агамемнона, — произнёс он. — Он уже собрал достаточно царей, чтобы считать поход делом решённым. Но я могу попытаться убедить их, что война не принесёт того, чего они ожидают.
— А сам ты чего хочешь? — спросил Парис.
— Я хочу вернуться на Итаку. Хочу, чтобы мой сын вырос в доме, а не среди рассказов о том, как его отец погиб под чужими стенами. Хочу торговать с теми, с кем сегодня вынужден спорить. Но я также хочу, чтобы мои союзники не считали меня человеком, который отказывается от обязательств при первой трудности.
— Значит, ты тоже связан прошлым.
— Все мы связаны прошлым. Вопрос только в том, кто сумеет первым перестать быть его пленником.
К вечеру на остров прибыл гонец из Спарты. Он привёз письмо от Менелая, в котором тот сообщал, что намерен присоединиться к переговорам, но пока не может покинуть дворец без согласия Агамемнона.
Одиссей прочитал послание и нахмурился.
— Брат держит его под контролем.
— Значит, Менелай не свободен в своих решениях? — спросил Парис.
— Он свободен. Но каждый его шаг будет иметь последствия для всего ахейского союза. Агамемнон прекрасно понимает это и использует своё положение.
— Тогда мы должны встретиться с ним, — сказал Парис. — Неважно, где и когда.
Одиссей покачал головой.
— Не всё зависит от желания. Если Менелай покинет Спарту без разрешения, Агамемнон может объявить это нарушением союзных обязательств. Он способен представить переговоры как предательство.
Деметрий вмешался:
— А если мы предложим встретиться не на острове, а в Спарте?
Одиссей посмотрел на него.
— Это опасно.
— Но если Менелай сам пригласит нас, Агамемнону будет труднее обвинить его в тайных переговорах.
Парис задумался.
— Я не хочу подвергать Елену опасности.
— Тогда не нужно приезжать большой группой, — ответил Деметрий. — Достаточно тебя, меня и нескольких сопровождающих. Если Менелай согласится, мы сможем поговорить в его доме, без военных знамен и лишних свидетелей.
Одиссей некоторое время размышлял.
— Это может сработать. Но сначала нужно получить от Менелая прямой ответ. Я отправлю ему гонца с предложением встретиться в Спарте, если он сумеет обеспечить безопасность посольства.
Парис посмотрел на Одиссея.
— А ты приедешь?
— Если Менелай согласится, я буду рядом.
— Значит, мы ещё не потеряли надежду.
— Не потеряли, — ответил Одиссей. — Но не следует думать, что одного разговора достаточно, чтобы изменить намерения целого войска.
Ночь на Крании выдалась тихой. Парис и Деметрий расположились в небольшом доме неподалёку от храма. Они не спешили возвращаться на корабль, поскольку Одиссей предложил дождаться ответа Менелая.
Перед сном Парис вышел к морю. На берегу горел небольшой костёр, возле которого сидели несколько рыбаков. Один из них узнал троянцев и предложил им разделить ужин.
Парис согласился. Он сел рядом с людьми, которые ничего не знали о царских спорах, письмах и военных советах. Они говорили о погоде, о рыбе, о ремонте лодок, о детях, которые не слушались родителей, и о том, как трудно стало торговать из-за постоянных перемещений ахейских кораблей.
Один из рыбаков, пожилой человек с обветренным лицом, спросил:
— Ты действительно царский сын?
— Да.
— Тогда почему сидишь с нами, а не в доме Одиссея?
Парис улыбнулся.
— Потому что здесь теплее.
Старик рассмеялся.
— Хороший ответ. Но я хотел спросить другое. Если вы с ахейцами помиритесь, что изменится для таких людей, как мы?
Парис задумался.
— Вы сможете выходить в море, не опасаясь, что вас остановят и обвинят в помощи врагу. Сможете продавать рыбу и покупать зерно. Ваши дети будут расти, не слыша каждую ночь разговоров о войне.
— А если не помиритесь?
— Тогда всё останется так, как есть, или станет хуже.
Старик подбросил в костёр несколько сухих веток.
— Значит, тебе есть ради чего стараться.
Парис посмотрел на огонь. В этих простых словах было больше смысла, чем во многих речах царских советников.
На следующее утро Одиссей встретился с троянцами ещё раз. Он сообщил, что отправил гонца в Спарту и получил предварительное согласие Менелая на встречу. Однако окончательное решение зависело от ответа Агамемнона.
— Я не думаю, что он позволит брату спокойно принять вас, — сказал Одиссей. — Но Менелай намерен настаивать.
— А если Агамемнон запретит? — спросил Парис.
— Тогда Менелай должен будет решить, готов ли он пойти против брата ради собственного убеждения.
Деметрий посмотрел на Одиссея.
— А ты готов пойти против Агамемнона?
Одиссей долго не отвечал.
— Я готов выступить против решения, которое считаю неправильным. Но не стану делать вид, будто это не будет иметь последствий для моего народа.
— Иногда последствия возникают и тогда, когда человек ничего не делает, — заметил Деметрий.
— Это верно. Но я предпочитаю выбирать последствия, за которые смогу отвечать.
Парис поблагодарил его за откровенность.
— Мы вернёмся в Трою и будем ждать ответа Менелая.
— Передай Иарасу, что я не забыл о его предложении. И скажи ему, что если переговоры состоятся, я приеду не как представитель Агамемнона, а как царь Итаки, который хочет услышать правду.
— Я передам.
Одиссей проводил троянцев до пристани. Перед расставанием он задержал Париса.
— Ещё одно. Не думай, что я уже стал твоим союзником.
— Я этого и не ожидаю.
— Но и врагом я себя пока не считаю.
Парис протянул ему руку.
— Для начала этого достаточно.
Они пожали друг другу руки.
Когда корабль вышел из бухты, Парис долго смотрел на остров, постепенно исчезавший за кормой. Встреча не принесла мира, но дала ему то, чего он не ожидал: возможность говорить с человеком, который не был ни другом, ни врагом и не пытался скрывать собственных сомнений.
Деметрий стоял рядом.
— Что ты думаешь? — спросил Парис.
— Одиссей осторожен, но он слушает. Это уже больше, чем мы могли ожидать.
— А Менелай?
— Он хочет встречи. Теперь всё зависит от того, насколько далеко готов зайти Агамемнон, чтобы ему помешать.
Парис посмотрел на море.
— Значит, следующая встреча может оказаться опаснее первой.
— Да. Особенно если Агамемнон решит, что переговоры угрожают его власти над союзом.
Корабль взял курс на Трою. На палубе матросы готовили снасти, капитан проверял направление ветра, а Парис убрал письмо Одиссея в дорожный футляр. Он возвращался домой не с мирным договором, но и не с пустыми руками.
Впереди оставались Спарта, Менелай и решение Агамемнона. А за всем этим уже вырисовывалась опасность, которую пока никто не хотел называть вслух: если мирные переговоры окажутся успешными, Агамемнон может потерять власть над ахейским союзом. И тогда для него война станет не только способом вернуть старые притязания, но и единственным средством сохранить собственное положение.
Глава восемьдесят первая. Возвращение с надеждой
Обратный путь к Трое оказался спокойнее, чем плавание к Крании, но Парис почти не замечал ни ровного дыхания моря, ни мягкого ветра, наполнявшего парус. Он стоял у борта и смотрел на удалявшийся остров, где всего несколько часов назад разговаривал с человеком, которого ещё недавно считал одним из самых опасных противников.
Одиссей не обещал мира. Он вообще ничего не обещал, что могло бы связать его руки перед собственными союзниками. Но Парис увозил с собой нечто более существенное, чем красивые слова: впервые за долгое время один из ахейских царей признал, что война не является единственным возможным решением.
Деметрий подошёл к нему, опираясь на деревянную опору мачты.
— Ты надеешься, что Менелай сумеет настоять на своём?
— Надеюсь, что он хотя бы получит возможность сказать то, что думает.
— А если Агамемнон не позволит ему даже этого?
Парис некоторое время молчал.
— Тогда мы будем знать, что мешает миру. Но я не хочу заранее считать человека своим врагом только потому, что его брат обладает большей властью.
Деметрий усмехнулся.
— Ты говоришь так, словно за время нашего плавания успел стать старше на несколько лет.
— Возможно, так и есть.
— Не спеши. В нашем возрасте некоторые люди становятся мудрее, а некоторые просто устают от собственных ошибок.
Парис рассмеялся. Это был первый настоящий смех за последние дни, и Деметрий, заметив его, тоже улыбнулся.
Вечером они говорили о Трое. Деметрий спрашивал, как отреагирует Приам на предложения, переданные Одиссею, и не сочтёт ли совет царя опасным сближением с ахейцами. Парис ответил, что отец умеет отличать осторожность от страха, хотя не всегда показывает окружающим, насколько тяжело ему даются решения.
— А Гектор? — спросил Деметрий.
— Он потребует, чтобы мы готовились к войне, даже если будем вести переговоры.
— И будет прав.
— Конечно. Но я не хочу, чтобы однажды мой брат посмотрел на меня и подумал, что я предпочёл красивую надежду безопасности города.
Деметрий внимательно посмотрел на него.
— Тогда не заставляй его выбирать между тобой и Троей. Дай ему возможность защищать и то и другое.
Эти слова Парис запомнил.
В Трое известие о приближении корабля пришло ещё до рассвета. Наблюдатель на южной башне заметил знакомый силуэт и передал сигнал на городскую стену.
Гектор находился во внутреннем дворе крепости, когда к нему подошёл молодой воин.
— Корабль Париса возвращается. На носу знак Мнесарха.
— Сколько судов сопровождения?
— Два небольших корабля держатся на расстоянии. Похоже, торговые.
Гектор поднял голову к небу. Утро обещало быть ясным, но он не доверял спокойствию моря. За последние недели слишком многое зависело от людей, которые могли появиться у берега с мирными словами и уйти, оставив после себя приказ о нападении.
Он распорядился не поднимать тревогу, но усилил наблюдение за гаванью.
Вскоре к нему присоединился Парис.
Братья встретились у причала. Гектор крепко обнял его, а затем отступил на шаг, внимательно оглядев лицо младшего брата.
— Ты вернулся.
— Как видишь.
— Я вижу также, что ты привёз с собой больше мыслей, чем увёз.
— На острове было с кем поговорить.
— Одиссей?
Парис кивнул.
— Он согласен поддержать переговоры. Менелай тоже хочет встретиться с нами, но Агамемнон пока удерживает его в Спарте.
Гектор нахмурился.
— Значит, всё зависит от того, насколько далеко Менелай готов пойти против брата.
— Не совсем. Одиссей считает, что у Менелая есть возможность пригласить нас официально. Если приглашение будет отправлено, он готов прибыть на встречу.
— А если приглашения не будет?
— Тогда мы не станем вторгаться в чужой дом.
Гектор посмотрел на море.
— Хорошо. Но пока мы ждём ответа, город должен быть готов ко всему.
— Я и не прошу тебя ослаблять оборону.
— Я знаю. Но хочу, чтобы ты тоже понял: переговоры могут стать для Агамемнона поводом ускорить поход. Он способен решить, что мы пытаемся расколоть его союз.
— Возможно, он уже так думает.
— Тогда нам придётся убедить его, что Троя не стремится разрушить ахейский союз. Мы хотим лишь, чтобы этот союз перестал считать нашу гибель своей общей целью.
Парис задумался.
— Одиссей сказал почти то же самое, только другими словами.
— Значит, вы нашли общий язык.
— Не уверен. Но хотя бы научились слушать друг друга.
Гектор положил руку ему на плечо.
— Иногда это уже немало.
Во дворце Париса ждали Приам, Лаомедонт и Иарас. Рядом с ними находился Деметрий, которому предстояло рассказать о встрече с Одиссеем подробнее.
Приам выслушал сына, не перебивая. Когда Парис закончил, царь некоторое время смотрел на лежавшую перед ним карту побережья.
— Одиссей не дал обязательств, — произнёс он наконец.
— Нет, отец.
— И не мог дать. Он царь Итаки, а не правитель всех ахейцев.
— Именно так он и сказал.
Лаомедонт, стоявший возле окна, обернулся.
— Но если Менелай пригласит нас в Спарту, мы должны принять приглашение.
— Разумеется, — ответил Приам. — Однако прежде необходимо понять, кто будет отвечать за безопасность посольства.
Гектор, вошедший следом за Парисом, остановился у стола.
— Я бы предложил отправить достаточно людей, чтобы никто не мог позволить себе задержать наших послов без последствий.
Приам посмотрел на него.
— А я бы предложил не превращать мирную встречу в военный поход.
— Я не говорю о походе, отец. Я говорю о защите.
Иарас поднял ладонь, призывая сыновей к спокойствию.
— Оба правы. Посольство должно быть достаточно малочисленным, чтобы не выглядеть угрозой, и достаточно защищённым, чтобы его безопасность не зависела от доброй воли хозяев.
— Кто должен ехать? — спросил Лаомедонт.
Парис посмотрел на Деметрия.
— Я готов отправиться снова. Но на этот раз хотел бы, чтобы рядом был кто-нибудь, кто умеет говорить не только с царями, но и с людьми, стоящими за ними.
— Ты имеешь в виду меня? — спросил Деметрий.
— Если согласишься.
Старый посол улыбнулся.
— Я уже однажды оказался в стороне от событий из-за чужого письма. Не собираюсь повторять эту ошибку, когда появилась возможность самому увидеть, что происходит.
Приам одобрительно кивнул.
— Тогда будем ждать приглашения. А пока подготовим условия соглашения в письменном виде.
Иарас, до этого молчавший, неожиданно произнёс:
— Не забудьте включить туда один пункт, о котором редко вспоминают цари.
Все повернулись к нему.
— Какой?
— Возвращение домой тех, кто больше не хочет воевать. Не только знатных пленников, не только людей, за которых потребуют выкуп. Обычных воинов, моряков, слуг. Тех, кого война оторвала от семей и кто уже не понимает, ради чего продолжает оставаться вдали от них.
Парис посмотрел на деда.
— Ты думаешь, это возможно?
— Не знаю. Но если мы предлагаем мир, то должны помнить не только о границах и торговле. Люди не могут жить одними царскими договорами.
Лаомедонт тихо добавил:
— Иногда достаточно вернуть одному человеку возможность увидеть своих детей, чтобы он перестал желать смерти чужим детям.
В комнате воцарилось молчание. Каждый вспомнил кого-то, кого война уже успела отнять у него или у других.
В это время в Спарте Агамемнон созвал царей и военачальников в большой зал дворца.
Менелай сидел по правую руку от брата. Перед ним лежала карта Эгейского моря, на которой были отмечены пути к Трое и расположение островов, где могли укрыться небольшие суда.
Агамемнон говорил о необходимости единого командования, о дисциплине и о том, что промедление даёт троянцам время укреплять стены.
— Мы не можем позволить себе бесконечные разговоры, — заключил он. — Каждый день ожидания делает нашу задачу сложнее.
— А если сама задача поставлена неверно? — спросил Менелай.
В зале стало тихо.
Агамемнон медленно повернул голову.
— Повтори.
— Я спросил, не ошибаемся ли мы, считая войну единственным способом восстановить справедливость.
Один из военачальников опустил глаза. Другой сделал вид, что рассматривает карту.
— Ты снова говоришь о переговорах? — спросил Агамемнон.
— Да.
— Парис увёз Елену из Спарты. Он нарушил гостеприимство, унизил тебя и поставил под сомнение честь нашего дома. Ты хочешь, чтобы теперь он приехал сюда и мы встретили его как почётного гостя?
— Я хочу, чтобы мы выслушали его предложения. Это не означает, что я согласен со всем, что он сделал.
— А если он снова начнёт говорить о свободе Елены?
Менелай сжал пальцы на краю стола.
— Тогда я отвечу ему, что Елена сама решает, где ей жить. И никто не вправе требовать от неё другого решения ради удобства мужчин.
Агамемнон поднялся.
— Ты забываешь, что здесь речь идёт не только о твоём браке. За нами стоят десятки царей. Их войска, корабли, обещания, принесённые жертвы. Если мы отступим сейчас, каждый решит, что можно оскорбить одного из нас и отделаться несколькими словами.
— А если мы начнём войну, каждый решит, что достаточно оскорбить одного человека, чтобы погубить тысячи?
В зале никто не произнёс ни слова.
Агамемнон долго смотрел на брата. В его взгляде было не только раздражение. Там читалось что-то более сложное: страх перед тем, что власть, которую он собирал годами, может рассыпаться не от поражения, а от несогласия.
— Совет окончен, — произнёс он наконец. — Завтра мы продолжим обсуждение сроков выхода флота.
Цари стали подниматься со своих мест. Менелай остался сидеть.
Когда зал почти опустел, Агамемнон подошёл к нему.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Возможно. Но я хочу хотя бы попробовать понять, что делаем мы все.
— Если ты пригласишь троянцев, это будет воспринято как вызов мне.
— А если я не приглашу их, то буду знать, что отказался от возможности остановить войну только потому, что боялся твоего гнева.
Агамемнон отвернулся.
— Ты слишком много думаешь о том, что скажут потомки.
— Нет, брат. Я думаю о тех, кто может не дожить до этих потомков.
Менелай поднялся и вышел из зала, оставив Агамемнона одного перед картой, на которой ещё не было отмечено ни одной погибшей деревни, ни одного сожжённого дома и ни одного имени, которое предстоит выбить на камне.
В тот же вечер в Трое Мирина помогала Илариону разбирать новые записи, полученные от смотрителя гавани. Работа была кропотливой: некоторые таблички потемнели от времени, другие оказались повреждены влагой, а на нескольких надписи были сделаны поверх старых строк.
Иларион внимательно изучал одну из них, когда Мирина заметила на краю глиняной поверхности знакомый знак.
— Посмотри, — сказала она. — Здесь опять три точки.
Старик взял табличку ближе к свету.
— Да. Но это не знак царской дороги в том виде, в каком мы встречали его раньше.
— Что ты хочешь сказать?
— Посмотри на расположение. Точки находятся не внутри круга, а под ним. Возможно, это отметка писца, а возможно, обозначение места, куда следовало доставить документ.
Мирина задумалась.
— Значит, мы снова ничего не знаем?
Иларион улыбнулся.
— Нет, дитя. Мы знаем, что не должны путать незнание с отсутствием ответа.
Он положил табличку рядом с остальными.
— Но сегодня я хотел бы заняться чем-нибудь другим.
— Чем?
— Найти в архиве записи о тех людях, которые служили в гавани и после возвращения Иараса остались без работы. Если кто-то из них нуждается в помощи, мы должны это выяснить.
Мирина удивлённо посмотрела на него.
— Разве это относится к нашим поискам?
— Самым непосредственным образом. Мы слишком долго искали людей, которые могли изменить судьбу царей. Пора вспомнить о тех, чья судьба зависела от решений этих царей.
Мирина тихо улыбнулась и отложила табличку.
За окном темнело. В домах зажигались огни, на улицах слышались голоса возвращавшихся с работы людей. Где-то мать звала ребёнка ужинать, где-то старый ремесленник закрывал мастерскую, а в одной из таверн моряки спорили о том, действительно ли ахейский флот собирается выйти в море.
Троя продолжала жить, не зная, сколько времени ей осталось до встречи с большой войной.
А в Спарте Менелай уже сидел за столом перед чистой восковой дощечкой. Он собирался написать приглашение Парису, но долго не мог подобрать первые слова. Ему хотелось, чтобы послание не звучало ни как вызов, ни как уступка, ни как признание чужой правоты. Он хотел пригласить человека, которого считал причастным к величайшему потрясению своей жизни, и поговорить с ним без свидетелей, способных превратить каждое слово в оружие.
Наконец Менелай взял стилос и начал писать. Он понимал, что Агамемнон может не простить ему этого шага, а некоторые ахейские цари сочтут приглашение проявлением слабости. Но за стенами дворца уже готовились корабли, и если он промолчит теперь, следующего случая поговорить может не оказаться.
Когда письмо было закончено, Менелай поставил свою печать и подозвал верного слугу.
— Передашь это посланнику Одиссея. Лично в руки. Никому не показывать и не отдавать другому человеку.
Слуга принял свиток.
— А если царь Агамемнон спросит, куда я направляюсь?
Менелай посмотрел на него спокойно.
— Скажешь правду. Я приглашаю троянского посла в Спарту.
Он знал, что этим решением не остановил войну. Но впервые за долгое время сделал не то, чего от него ожидали другие, а то, что сам считал необходимым. И теперь ему предстояло выяснить, хватит ли у него мужества защитить это решение, когда брат потребует от него окончательного ответа.
Глава восемьдесят вторая. Письмо, которое нельзя отменить
Посланник Менелая покинул Спарту ещё до рассвета. Он ехал без сопровождения, меняя лошадей на заранее условленных станциях, и вёз небольшой свиток, запечатанный царской печатью. На первый взгляд письмо ничем не отличалось от обычной переписки между правителями. Но человек, которому оно предназначалось, должен был понять: Менелай сделал шаг, на который его брат не давал согласия.
Одиссей получил послание на следующий день. Он находился в своём временном доме у гавани, где обсуждал с капитаном одного из торговых судов возможность безопасного прохода через несколько островных проливов. Увидев печать Спарты, он прервал разговор и попросил оставить их наедине.
В письме было всего несколько строк:
«Одиссей, царь Итаки!
Я приглашаю Париса, сына Лаомедонта, и сопровождающих его послов прибыть в Спарту для личной встречи. Я готов выслушать предложения Трои и обсудить возможность прекращения вражды. Не прошу тебя выступать посредником против твоей воли, но надеюсь, что ты сочтёшь присутствие полезным.
Я не отказываюсь от своей чести и не отрекаюсь от того, что пережил. Однако не желаю, чтобы ради моего имени погибли люди, не имеющие отношения к случившемуся.
Менелай».
Одиссей перечитал письмо дважды, затем сложил его и задумался.
— Что там? — спросил капитан, вернувшийся к столу.
— Менелай пригласил троянцев в Спарту.
— А Агамемнон?
— Вот этого он, вероятно, не знает.
— Или знает, но не успел помешать.
Одиссей посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Ты начинаешь рассуждать как человек, который слишком долго плавал рядом с царями.
— Я плавал рядом с ними достаточно, чтобы понимать: когда два брата спорят о власти, море обычно наполняется кораблями.
Одиссей спрятал письмо в кожаный футляр.
— Подготовь судно. Я отправлюсь в Спарту.
— Один?
— Нет. Но и большой отряд мне не нужен. Я поеду как царь Итаки, а не как участник похода Агамемнона.
Капитан хотел что-то возразить, но передумал. Он слишком хорошо знал своего правителя, чтобы пытаться удерживать его от решения, которое тот уже принял.
В Трое письмо Менелая встретили без торжеств. Приам приказал собрать небольшой совет, пригласив Гектора, Париса, Лаомедонта, Иараса и Деметрия.
Послание лежало на столе, рядом с картой морских путей.
— Это официальное приглашение, — произнёс Парис. — Менелай не просто передаёт желание встретиться. Он обращается ко мне как к послу Трои.
— И всё же не забывай, — сказал Гектор, — что приглашение исходит от царя, который не распоряжается всеми войсками ахейцев.
— Я помню.
— Тогда нужно решить, как мы будем действовать, если Агамемнон попытается задержать тебя.
Приам посмотрел на сына.
— Мы не можем строить решение на предположении, что посла обязательно задержат.
— Но не можем и отправить его туда, надеясь, что этого не произойдёт, — ответил Гектор.
Лаомедонт, внимательно изучавший письмо, поднял голову.
— Здесь нет требования о том, чтобы Парис прибыл один. Менелай приглашает послов и сопровождающих. Значит, мы вправе выбрать людей, которым доверяем.
— Я предлагаю взять Деметрия, — сказал Парис. — Он знает историю старых писем и сможет объяснить, почему мы не считаем все прежние обвинения достоверными.
Деметрий слегка поклонился.
— Я поеду, если царь позволит. Но хочу предупредить: моё присутствие может вызвать дополнительные вопросы. Некоторые ахейцы знают, что я долгое время отсутствовал и что меня считали предателем.
— Тем важнее, чтобы ты был там, — произнёс Иарас. — Человек не должен всю жизнь оправдываться за ложь, которую кто-то однажды вложил ему в руки.
Приам согласился.
— Вместе с вами отправится небольшой отряд охраны. Его возглавит Мнесарх. Но я хочу, чтобы каждый воин понимал: мы едем не угрожать Спарте, а защищать посольство.
Гектор добавил:
— Я останусь здесь. Если переговоры сорвутся, город должен быть готов.
Парис посмотрел на брата.
— Я хотел бы, чтобы ты поехал со мной.
— Нет.
Ответ прозвучал спокойно, без раздражения.
— Почему?
— Потому что Трое нужен не только тот, кто умеет говорить с врагами. Ей нужен человек, который останется, когда разговоры закончатся. Ты едешь искать возможность остановить войну, а я должен позаботиться о том, чтобы город не оказался беззащитным во время твоего отсутствия.
Парис кивнул. Он не стал спорить.
— Тогда я вернусь.
Гектор улыбнулся, но в его глазах оставалась тревога.
— Я буду ждать тебя. И постараюсь сделать всё, чтобы тебе было куда возвращаться.
В тот же день Елена получила известие о приглашении Менелая. Он сам пришёл к ней, когда она находилась в саду за дворцом.
Она сидела возле старого оливкового дерева и читала небольшую дощечку, на которой записывала расходы по хозяйству. Увидев мужа, отложила её в сторону.
— Ты выглядишь так, словно принял решение, которое не понравится твоему брату.
— Ты слишком хорошо меня знаешь.
— Я знаю, что после таких решений ты обычно долго не спишь.
Менелай сел рядом.
— Я пригласил Париса в Спарту.
Елена не сразу ответила. Она посмотрела на него внимательно, словно пыталась понять, что именно он хотел сказать этим поступком.
— Зачем?
— Чтобы поговорить. Не как человек, который требует возвращения того, что считает своим, и не как царь, который должен доказать свою силу. Просто поговорить.
— Ты действительно готов его выслушать?
— Да.
— Даже если он будет говорить о том, что я сама выбрала уехать?
Менелай отвёл взгляд.
— Особенно тогда.
Елена долго молчала. Затем осторожно коснулась его руки.
— Я не хочу, чтобы эта встреча стала ещё одним судом надо мной.
— Не станет.
— Ты не можешь этого обещать. Агамемнон способен превратить любой разговор в обвинение. Он будет искать виновного, даже если перед ним окажутся люди, которые хотят остановить войну.
— Я знаю.
— И ты должен помнить, Менелай: я не прошу тебя защищать меня от Париса. Я не прошу тебя обвинять его ради меня. Я хочу, чтобы ты наконец перестал видеть во мне причину всего, что произошло.
Менелай опустил голову.
— Я долго не мог этого понять.
— А теперь?
— Теперь я начинаю понимать, что потерял не только тебя. Я потерял самого себя, когда позволил другим решать, каким должен быть мой гнев.
Елена отвернулась к саду. Ветер шевелил листья оливы, и несколько серебристых веточек коснулись каменной скамьи.
— Если Парис приедет, я не хочу присутствовать на первой встрече, — сказала она. — Не потому, что боюсь его увидеть. Просто вы должны поговорить без меня. Иначе каждый будет следить за моим лицом, пытаясь угадать, кому я сочувствую.
— Я согласен.
— Но позже я хотела бы поговорить с ним сама. Не как с человеком, который увёз меня из Спарты, а как с человеком, чьё имя стало частью моей судьбы.
Менелай сжал её руку.
— Я не стану тебе препятствовать.
Елена посмотрела на него с грустью.
— Мне хотелось бы, чтобы однажды ты смог сказать это без усилия.
Он не ответил. Некоторые слова требуют времени, чтобы стать правдой.
Агамемнон узнал о письме вечером.
Он вошёл в покои Менелая без предупреждения. На столе лежали документы, связанные с предстоящим выходом флота, и несколько писем от союзных царей.
— Ты пригласил Париса?
Менелай поднялся.
— Да.
— Без моего согласия?
— Я пригласил его как царь Спарты.
— Ты забываешь, что мы договорились действовать сообща.
— Мы договорились не начинать поход без обсуждения. Но ты уже собираешь флот и назначаешь сроки, словно решение принято.
Агамемнон подошёл к столу и положил ладонь на карту.
— Ты поставил меня в трудное положение.
— Я не ставил тебя ни в какое положение. Я предложил возможность поговорить.
— Для тебя это возможность. Для остальных — признак слабости.
— А для людей, которые могут погибнуть, это шанс вернуться домой.
Агамемнон резко выпрямился.
— Ты думаешь только о людях, которых никогда не видел. А я отвечаю за всех царей, которые доверили мне свои корабли и войска. Если каждый из них начнёт самостоятельно вести переговоры, наш союз перестанет существовать.
— Может быть, союз, который держится только на страхе перед несогласием, и не заслуживает того, чтобы его сохраняли любой ценой.
Агамемнон побледнел.
— Ты говоришь со мной как с врагом.
— Нет. Я говорю с тобой как брат, который не хочет однажды узнать, что потерял тебя на войне, которую оба могли остановить.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Агамемнон, казалось, хотел ответить, но сдержался.
— Парис не войдёт в Спарту без моего ведома.
— Он приглашён мною. Я отвечаю за его безопасность.
— А если я запрещу встречу?
— Тогда ты должен будешь сказать это сам. Не посылать других, не прятаться за советом царей и не обвинять меня в том, что я попытался сделать то, что считал правильным.
Агамемнон медленно убрал руку с карты.
— Ты изменился, Менелай.
— Возможно. Но, брат, я не уверен, что это плохо.
Агамемнон вышел, не попрощавшись.
Менелай остался стоять у стола. Он понимал, что теперь спор перестал быть частным семейным разногласием. Его приглашение стало открытым вызовом привычному порядку, в котором Агамемнон говорил от имени всех, а остальные должны были соглашаться.
На следующее утро Одиссей прибыл в Спарту. Его встретили у дворцовых ворот с почестями, но он сразу заметил необычное напряжение среди стражи. Люди отвечали коротко, переглядывались, а некоторые старались не смотреть ему в глаза.
Менелай встретил его в небольшом зале, где обычно принимал иностранных послов.
— Ты получил моё письмо?
— Получил. И решил, что лучше приехать лично.
— Рад тебя видеть.
— Я тоже. Хотя должен сказать, что твой брат вряд ли будет рад моему присутствию.
Менелай усмехнулся.
— Он уже выразил своё мнение.
— Тогда, вероятно, мне стоит говорить с ним раньше, чем он успеет выразить его ещё раз.
Менелай покачал головой.
— Не торопись. Сначала мы должны согласовать условия встречи. Я хочу, чтобы Парис и Деметрий прибыли как послы Трои. Без унижений, без требования преклонить колени и без попытки заставить их признать то, что ещё предстоит обсудить.
Одиссей внимательно посмотрел на него.
— Ты понимаешь, что многие сочтут это уступкой?
— Понимаю.
— А если Парис потребует, чтобы Елена сама подтвердила своё решение?
— Он вправе спросить её, если она согласится говорить. Но я не позволю превратить её присутствие в условие переговоров.
Одиссей одобрительно кивнул.
— Тогда у нас есть основа для встречи.
Менелай подошёл к окну.
— Я хочу, чтобы ты отправил в Трою подтверждение. Пусть Парис знает: приглашение остаётся в силе. Я готов принять его в Спарте через три дня после получения ответа.
— А Агамемнон?
— Он узнает о моём решении. Но не будет принимать его вместо меня.
Одиссей не сразу ответил.
— Менелай, я видел много людей, которые начинали войну ради чужой обиды. И немало тех, кто продолжал её, потому что уже не мог признать, что ошибся. Самое трудное — остановиться, когда все вокруг требуют идти дальше.
— Я знаю.
— Нет, пока не знаешь. Но, возможно, скоро узнаешь.
Менелай протянул ему запечатанное подтверждение приглашения.
— Отправь это Парису.
Одиссей принял письмо.
— Отправлю. И надеюсь, что к тому времени, когда мы снова встретимся, у нас будет не только повод для разговора, но и возможность услышать друг друга.
Выйдя из дворца, он задержался на ступенях и посмотрел на город. Спарта жила обычной жизнью: женщины несли воду, торговцы раскладывали товары, дети играли возле домов. Никто из них не знал, что в нескольких залах дворца решается вопрос, от которого может зависеть судьба тысяч людей.
Одиссей подумал, что именно ради этих людей и стоило рисковать неудовольствием царей. Он слишком хорошо знал цену победам, после которых победители возвращались домой с пустыми руками и именами погибших в памяти.
В Трое Парис получил подтверждение на третий день после отправления первого послания.
Приам прочитал его вслух, затем передал письмо сыну.
— Значит, через три дня после нашего ответа, — произнёс Лаомедонт.
— Мы можем отплыть завтра, — сказал Парис.
— Нет, — возразил Гектор. — Сначала нужно проверить судно, подготовить охрану и ещё раз согласовать маршрут. Я не хочу, чтобы ты вышел в море только потому, что тебе кажется, будто каждая потерянная ночь приближает войну.
Парис улыбнулся.
— Ты начинаешь говорить как отец.
— А ты начинаешь вести себя так, словно море обязано подчиняться твоим желаниям.
Деметрий рассмеялся.
— Оставьте его, Гектор. Молодому послу иногда полезно думать, что он способен ускорить ход времени.
— А старому послу полезно помнить, что его собственное время не бесконечно, — ответил Гектор.
— Именно поэтому я и не собираюсь тратить его на пустые споры.
Иарас, сидевший возле окна, внимательно слушал их. Когда разговор стих, он обратился к Парису:
— Перед отъездом зайди ко мне. Я хочу дать тебе одну вещь.
Позднее, когда остальные разошлись, Парис пришёл в покои деда. Иарас сидел за небольшим столом и держал в руках старую бронзовую застёжку с изображением льва — ту самую, которую Лаомедонт подарил сыну перед первым плаванием.
— Ты уже получил подарок от отца, — сказал Иарас. — Но есть ещё одна вещь, которую я хотел бы тебе передать.
Он достал из деревянного ларца небольшой перстень. На нём не было ни царской печати, ни изображения оружия. Только простая оливковая ветвь.
— Это принадлежало моей матери, — объяснил Иарас. — Она носила его не как знак власти, а как напоминание о доме.
Парис осторожно взял перстень.
— Почему ты отдаёшь его мне?
— Потому что ты едешь к людям, которые могут попытаться заставить тебя говорить от имени всей Трои. Помни: ты действительно представляешь свой город, но не должен забывать, что город состоит не из одних царей и воинов. За твоими словами стоят люди, которые хотят спокойно растить детей, работать, любить и стареть.
— Я постараюсь помнить.
— Не старайся. Помни. И ещё одно: не соглашайся на мир, который требует от тебя предать собственную совесть. Но и не отвергай мир только потому, что он предложен человеком, которому ты не доверяешь.
Парис надел перстень на палец.
— Ты когда-то тоже стоял перед таким выбором?
Иарас посмотрел в окно, где вечерний свет ложился на стены дворца.
— Не однажды. И не всегда выбирал правильно. Иногда я слишком долго молчал, потому что боялся причинить боль близким. Иногда позволял другим принимать решения за меня. Я думал, что защищаю семью, но не замечал, как моё молчание отдаляет её от меня. Не повторяй этого, Парис.
Он положил руку на плечо внука.
— Ты не обязан быть безошибочным. Но должен быть честным с теми, ради кого принимаешь решения.
Вечером Парис вышел на стену. Внизу зажигались огни, и Троя казалась спокойной, почти безмятежной. Он знал, что впереди его ждёт трудная встреча. Возможно, Менелай действительно хотел мира, но за его спиной стоял Агамемнон, а за Агамемноном — целый союз царей, каждый из которых имел собственные причины продолжать войну.
И всё же теперь у Париса было приглашение, написанное рукой человека, который когда-то считал его своим врагом. Это ещё не означало примирения, но означало, что между двумя берегами появилась дорога, по которой можно было пройти не с оружием в руках, а с открытым словом. Парис смотрел на огни города и понимал, что отныне его задача заключалась не только в том, чтобы добиться согласия Менелая, но и в том, чтобы доказать всем участникам этой встречи: мир не является слабостью, если ради него человек готов отвечать за каждое своё слово.
Глава восемьдесят третья. Дорога в Спарту
На рассвете Троя проснулась раньше обычного. В гавани уже слышались голоса моряков, скрипели канаты, перекликались грузчики. Корабль Мнесарха готовился к отплытию, и хотя предстоящее путешествие было объявлено дипломатической миссией, каждый понимал, что от него может зависеть гораздо больше, чем судьба нескольких послов.
Парис пришёл в гавань вместе с Гектором. На нём была простая дорожная одежда, поверх которой он накинул короткий плащ с застёжкой в виде льва. На пальце поблёскивал подаренный Иарасом перстень с оливковой ветвью.
— Ты взял его? — спросил Гектор, заметив перстень.
— Да. Дед сказал, что он должен напоминать мне о доме.
— Хорошее напоминание. Особенно если встреча окажется не такой гостеприимной, как обещает Менелай.
Парис посмотрел на брата.
— Ты всё ещё думаешь, что нас могут задержать?
— Я думаю, что в Спарте сейчас есть люди, которым наше появление совершенно не нужно. И если Агамемнон решит, что мы угрожаем его планам, он может воспользоваться любым поводом.
— Тогда зачем Менелай приглашает нас?
— Потому что он хочет поступить по совести. Но желание одного человека ещё не означает, что остальные позволят ему сделать это.
Гектор говорил без раздражения. Парис знал, что за внешней суровостью брата скрывалась тревога, которую тот не хотел передавать другим.
— Я не прошу тебя доверять Менелаю, — сказал Парис. — Только не мешай мне попытаться договориться.
— Я никогда не мешал тебе говорить. Я лишь хочу, чтобы ты помнил: иногда молчание врага опаснее его угроз.
К ним подошёл Мнесарх.
— Всё готово. Ветер благоприятный. Если выйдем сейчас, к вечеру минуем южный пролив.
Гектор обнял брата.
— Возвращайся.
— Обязательно.
— Не обещай того, чего не можешь знать.
Парис улыбнулся.
— Тогда скажу иначе: я сделаю всё, чтобы вернуться.
Гектор отпустил его и отступил. Парис поднялся на борт, где его уже ждал Деметрий. Через несколько минут корабль отошёл от причала, и Троя медленно стала уменьшаться за кормой.
На берегу Гектор оставался до тех пор, пока парус не превратился в светлое пятно на горизонте.
В Спарте Агамемнон провёл утро в совете. Он получил сообщения от нескольких ахейских правителей, обеспокоенных слухами о переговорах. Некоторые выражали поддержку Менелаю, другие требовали не допускать троянцев в город без предварительных гарантий.
Особенно настойчивым оказался царь одного из островных владений, прибывший в Спарту накануне.
— Если Парис войдёт сюда как почётный гость, — говорил он, — другие решат, что наша сила больше ничего не значит.
Агамемнон внимательно слушал.
— А если мы откажемся принять посла, что решат остальные?
— Что мы не желаем разговаривать с человеком, совершившим преступление против нашего союзника.
— Но Менелай сам приглашает его.
— Именно поэтому, мой царь, тебе следует вмешаться.
Агамемнон посмотрел на говорившего.
— Ты предлагаешь мне запретить брату распоряжаться в собственном доме?
— Я предлагаю сохранить единство ахейцев.
— Иногда, — медленно произнёс Агамемнон, — люди прикрывают словами о единстве собственное желание командовать другими.
Царь острова замолчал. Он не ожидал такого ответа.
После совета Агамемнон остался с советником Эвримахом, который много лет служил при его дворе и умел говорить с ним без излишней осторожности.
— Ты не станешь препятствовать встрече? — спросил Эвримах.
— Я ещё не решил.
— Если запретишь, Менелай всё равно может принять Париса тайно. Тогда ты потеряешь возможность влиять на разговор.
— А если позволю, Парис получит то, чего добивается: признание Трои равноправной стороной.
— Разве это не так?
Агамемнон резко посмотрел на советника.
— Ты тоже решил выступить в защиту троянцев?
— Нет. Я пытаюсь понять, чего мы хотим добиться. Если наша цель — наказать Париса, это одно. Если уничтожить Трою — другое. Если же мы хотим вернуть спокойствие на море и прекратить потери, то должны говорить о конкретных условиях.
Агамемнон подошёл к окну.
— Ты говоришь так, словно война ещё не началась.
— Она началась задолго до выхода флота. Но окончательное решение всё ещё можно изменить.
Царь ничего не ответил.
Эвримах не стал продолжать. Он знал, что иногда человеку требуется не убеждение, а время, чтобы услышать собственные мысли.
В Трое Клеомена сидела у окна и перебирала старые ткани, которые привезла с Киферы. Дорий находился рядом и помогал ей разложить вещи. В соседней комнате Эрифила разговаривала с Агенором, стараясь не показывать, что возвращение Клеомены до сих пор причиняет ей боль.
Клеомена заметила, что сын задумался.
— Ты опять думаешь о Парисе?
— Да. Он снова отправился в Спарту.
— Ты беспокоишься за него?
— Не только. Я думаю о том, как странно устроена наша жизнь. Мы столько лет пытались понять, кто кому приходится родственником, кто кого обманул, кто кого спас. А теперь выясняется, что всё это может оказаться неважным, если начнётся война.
Клеомена отложила ткань.
— Не совсем так. Всё это важно. Просто иногда жизнь требует от нас думать не только о собственных ранах.
Дорий посмотрел на неё.
— Ты жалеешь, что вернулась?
— Нет.
— Даже после всего, что произошло?
Клеомена улыбнулась, хотя в её глазах появилась печаль.
— Особенно после всего, что произошло. Я слишком долго жила с мыслью, что однажды снова увижу тебя. Теперь, когда это случилось, мне не хочется тратить время на сожаления.
Дорий сел напротив неё.
— А Эрифила?
— Что Эрифила?
— Я не хочу, чтобы она думала, будто теперь ты занимаешь её место.
Клеомена долго смотрела на сына, затем взяла его руку.
— Она была твоей матерью тогда, когда меня не было рядом. Она кормила тебя, утешала, учила говорить и помогала делать первые шаги. Я не имею права отнимать у неё ни одного воспоминания. И ты не должен выбирать между нами.
— Я боюсь, что однажды вам придётся.
— Тогда я первая скажу, что этого не будет.
В дверях появилась Эрифила. Она, вероятно, услышала последние слова, но не стала делать вид, что вошла только что.
— Клеомена, — произнесла она, — я хотела спросить, не нужна ли тебе помощь с вещами.
Клеомена поднялась.
— Спасибо. Но я почти закончила.
Эрифила посмотрела на Дория.
— Мы с Агенором собирались пройтись по рынку. Если хочешь, пойдём с нами.
Дорий взглянул на мать, затем на Эрифилу.
— Я пойду.
Клеомена улыбнулась и не стала удерживать его.
Когда они вышли, она осталась у окна. Ей было непросто привыкать к новой жизни, но впервые за долгие годы она могла видеть сына не через чужие рассказы и письма, а каждый день. И этого пока было достаточно.
Тем временем в Спарте Елена получила письмо от Париса. Оно пришло неофициальным путём, через человека, которому Менелай доверял и который прежде служил в доме царской семьи.
Елена долго держала свиток в руках, прежде чем решилась раскрыть его.
«Елена.
Я знаю, что моё имя может вызвать у тебя неприятные воспоминания. Не хочу оправдываться и не стану просить тебя изменить своё отношение ко мне. Я лишь хочу, чтобы ты знала: на встречу с Менелаем я еду не для того, чтобы требовать от тебя чего-либо.
Я сказал Одиссею, что ты свободна сама решать, где тебе жить. Я повторю это и в Спарте, если потребуется. Твоя судьба не должна становиться предметом соглашения между мужчинами.
Я надеюсь, что однажды мы сможем поговорить спокойно, без страха и взаимных обвинений.
Парис».
Елена перечитала письмо. В нём не было просьбы о прощении, и именно это тронуло её сильнее всего. Парис не пытался заставить её ответить, не напоминал о прошлом, не требовал признать его правоту.
Вечером она показала письмо Менелаю.
Он прочитал его молча и вернул ей.
— Ты хочешь встретиться с ним? — спросил он.
— Да. Но не сейчас. Пусть сначала состоится ваш разговор.
— Я не возражаю.
Елена посмотрела на мужа.
— Ты действительно готов к этому?
— Я не знаю, каким окажется наш разговор. Но теперь понимаю, что не могу требовать от тебя молчания ради собственного спокойствия.
Она подошла к нему и осторожно поправила складку на его плаще.
— Это уже больше, чем ты говорил мне раньше.
Менелай улыбнулся, но улыбка вышла усталой.
— Я слишком долго учился тому, что должен был понять гораздо раньше.
На третий день плавания корабль Мнесарха вошёл в воды, ведущие к спартанскому побережью. Ветер ослаб, и морякам пришлось поднять дополнительные вёсла.
Деметрий стоял рядом с Парисом.
— Знаешь, что меня беспокоит больше всего? — спросил он.
— Что?
— Мы едем туда, где каждый человек уже составил собственное мнение о нас. Одни считают тебя похитителем Елены, другие — наследником троянского престола, третьи — посланником, который хочет расколоть ахейцев. А меня, вероятно, назовут предателем.
— Ты ведь не предавал Трою.
— Я знаю. Но правда не всегда приходит первой.
Парис посмотрел на приближавшийся берег.
— Тогда будем говорить так, чтобы нас могли проверить.
— Это хорошее правило.
— И ещё одно, Деметрий. Если во время переговоров выяснится, что кто-то из нас ошибался, мы должны иметь мужество признать это.
Старый посол усмехнулся.
— Ты хочешь, чтобы мы ехали в Спарту с открытыми руками и готовностью признать собственные ошибки?
— Я хочу, чтобы мы не боялись правды.
— Тогда тебе придётся быть осторожнее. Люди часто говорят, что желают правды, пока она не касается их самих.
Корабль приблизился к берегу. Впереди показалась небольшая гавань, над которой развевался спартанский знак. На причале стояли несколько воинов и человек в светлом плаще.
Мнесарх отдал приказ уменьшить ход.
— Похоже, нас ждут.
Парис всмотрелся в берег. Он узнал фигуру Одиссея, стоявшего немного в стороне от остальных.
— Значит, он всё-таки приехал раньше нас.
Деметрий кивнул.
— Это хороший знак.
— Или просто знак того, что встреча будет сложнее, чем мы думаем.
Когда корабль коснулся причала, Парис первым ступил на землю. Одиссей подошёл к нему и протянул руку.
— Добро пожаловать в Лакедемон, Парис. Менелай ждёт тебя.
— А Агамемнон?
Одиссей на мгновение задержал взгляд на молодом троянце.
— Он тоже знает о твоём прибытии.
Парис понял, что простого разговора не получится. Однако он не стал задавать новых вопросов. Вместо этого обернулся к Деметрию и своим людям, убедился, что все сошли на берег, и лишь затем снова посмотрел на Одиссея.
— Тогда не будем заставлять Менелая ждать.
Одиссей кивнул и повёл их к дороге, ведущей к дворцу. По обеим сторонам стояли спартанские воины, но никто не преграждал послам путь. Впервые за долгое время троянец входил на землю ахейского царства не как пленник и не как противник, которого собирались убить, а как человек, приглашённый для разговора.
И всё же Парис чувствовал, что за стенами дворца его ждёт не только Менелай. Там находился Агамемнон, человек, для которого эта встреча могла стать началом утраты власти над союзом. И если Парис хотел добиться мира, ему предстояло говорить не только с теми, кто мечтал о прекращении войны, но и с теми, кто уже не представлял себе собственного будущего без победы.
Глава восемьдесят четвёртая. За закрытыми дверями
Дворец Менелая встретил троянских послов сдержанным молчанием. Слуги провели их через внутренний двор, где возле каменного бассейна стояли несколько молодых воинов. Они внимательно рассматривали прибывших, стараясь не показывать любопытства, но Парис замечал, как менялись их лица, когда они узнавали его.
Один из воинов, высокий широкоплечий мужчина с заметным шрамом над бровью, не выдержал и произнёс достаточно громко, чтобы услышали все:
— Вот он, человек, из-за которого мы должны были собирать войско.
Парис остановился.
Деметрий слегка коснулся его локтя, предупреждая, чтобы тот не отвечал. Но Парис уже повернулся к воину.
— Возможно, ты прав. Но я приехал не для того, чтобы оправдываться перед тобой. Я приехал поговорить с твоим царём.
— Удобно говорить о мире, когда за твоей спиной стоят стены Трои.
— А ещё удобнее требовать чужой смерти, когда сам находишься далеко от тех, кто будет умирать.
Воин шагнул вперёд, но Одиссей поднял руку.
— Довольно. Если у кого-то есть вопросы к троянским послам, он сможет задать их в присутствии Менелая. А пока пусть каждый вспомнит, что перед ним люди, прибывшие по приглашению царя.
Парис ничего не ответил. Он последовал за Одиссеем, чувствуя, как напряжение постепенно уступает место сосредоточенности. Первое испытание оказалось несложным, но он понимал: настоящие трудности начнутся не во дворе.
В большом зале их ожидал Менелай.
Он стоял возле длинного стола, на котором лежали свитки и карта морских путей. Увидев Париса, царь не сделал ни шага навстречу, но и не остался сидеть на своём месте. Они некоторое время смотрели друг на друга, словно каждый пытался увидеть за лицом другого человека все события, приведшие их к этой встрече.
— Добро пожаловать в Спарту, — наконец произнёс Менелай.
— Благодарю за приглашение.
— Ты приехал с небольшим отрядом.
— Я не хотел, чтобы моя охрана выглядела как войско.
Менелай кивнул.
— Это разумно.
Он перевёл взгляд на Деметрия.
— А ты, должно быть, Деметрий.
— Да, царь.
— Я слышал о тебе разные истории.
— Боюсь, некоторые из них были написаны людьми, которые никогда меня не видели.
Менелай внимательно посмотрел на него.
— Возможно, именно поэтому нам и стоит поговорить.
Он указал на места за столом.
— Прошу вас. Здесь не будет посторонних. Одиссей останется с нами, если не возражаете.
Парис согласился.
Когда все расселись, Менелай некоторое время молчал. Затем обратился к Парису:
— Прежде чем мы начнём обсуждать условия мира, я хочу задать тебе один вопрос. Не как царь, принимающий посла, а как человек, чья жизнь изменилась после твоего появления.
— Спрашивай.
— Ты когда-нибудь думал о том, что произошло бы, если бы Елена осталась в Спарте?
Парис не ответил сразу.
— Думал.
— И?
— Возможно, Троя и Спарта продолжали бы торговать. Возможно, мы никогда не встретились бы с тобой. Возможно, твой брат не собрал бы войско. Но я не знаю, была бы Елена счастлива. И не считаю, что имею право отвечать за неё.
Менелай опустил глаза.
— Ты говоришь, что не считаешь себя виновным?
— Я говорю, что не хочу превращать её жизнь в спор о моей вине и твоей обиде. Я совершал ошибки. Но не собираюсь утверждать, будто Елена была вещью, которую я мог взять или вернуть.
Менелай долго смотрел на него.
— А если бы она сегодня сказала, что хочет вернуться ко мне?
— Я не стал бы её удерживать.
— А если бы сказала, что хочет остаться с тобой?
— Я не стал бы требовать от неё этого.
В зале стало тихо.
Одиссей наблюдал за обоими мужчинами, не вмешиваясь. Он понимал, что этот разговор важнее всех торговых соглашений, которые троянцы могли предложить. Пока Менелай не сможет говорить о Елене без желания доказать собственную правоту, любые договоры останутся лишь словами.
Наконец царь Спарты отодвинул стул.
— Хорошо. Теперь поговорим о том, ради чего ты приехал.
Парис развернул подготовленный свиток. В нём были изложены основные положения троянского предложения: прекращение военных действий, восстановление торговых связей, обеспечение безопасности морских путей, обмен пленными, возвращение торговых кораблей и создание постоянной комиссии для разрешения споров между городами.
Менелай внимательно прочитал документ.
— Ты предлагаешь открыть гавани для всех торговых судов, независимо от того, под каким флагом они ходят?
— При условии, что эти суда не перевозят оружие для нападения на одну из сторон и не участвуют в военных действиях.
— А кто будет определять, что считается военным грузом?
— Совместные представители портовых властей.
Одиссей наклонился над свитком.
— Это можно организовать. Но потребуется единый порядок досмотра судов.
— Мы готовы его обсуждать, — ответил Парис.
Менелай перевернул следующую страницу.
— Здесь говорится о возвращении пленных без выкупа.
— Да.
— Ты понимаешь, что некоторые из них захвачены в боях, в которых погибли наши люди?
— Понимаю. Но если мы будем считать каждого пленника средством возмещения за погибшего, то никогда не закончим обмен. Погибшего уже не вернуть. Живого ещё можно вернуть его семье.
Деметрий добавил:
— Мы предлагаем начать с тех, кто болен, ранен или не способен продолжать службу. Затем обменять остальных по согласованным спискам.
Менелай задумался.
— Это потребует времени.
— Лучше потратить время на возвращение людей, чем на подготовку новых похорон, — сказал Парис.
Одиссей чуть заметно улыбнулся.
— Ты умеешь формулировать предложения так, что отказ от них выглядит почти неприлично.
— Я не прошу принимать их только потому, что они хорошо звучат. Я прошу рассмотреть их по существу.
Менелай отложил свиток.
— А что ты предлагаешь в отношении Елены?
Парис посмотрел на него.
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Её решение не должно быть частью договора. Если она захочет поговорить с тобой, я не стану препятствовать. Если не захочет, никто не должен принуждать её. Я не требую, чтобы ты признал меня правым, а ты не должен требовать, чтобы она доказала твою правоту.
Менелай медленно кивнул.
— Я согласен с этим.
Деметрий удивлённо посмотрел на него. Парис тоже не ожидал столь быстрого ответа.
— Но я хочу, чтобы ты понимал, — продолжил Менелай, — что между нами не исчезнет всё, что произошло. Я не могу просто забыть прошлое.
— Я и не прошу.
— Тогда, возможно, мы сможем начать с того, что не станем добавлять к нему новые ошибки.
Разговор продолжался несколько часов. Менелай задавал вопросы, Одиссей уточнял условия, Деметрий рассказывал о прежних торговых соглашениях и объяснял, какие пункты можно восстановить без длительных переговоров.
Постепенно обсуждение перешло от общих принципов к конкретным вопросам. Стороны договорились подготовить предварительный перечень пленных, определить безопасные торговые маршруты и установить временное прекращение нападений на гражданские суда.
Но когда Парис предложил назначить срок начала переговоров между полномочными представителями обеих сторон, Менелай неожиданно замолчал.
— Есть ещё одно препятствие, — сказал он.
— Агамемнон? — спросил Деметрий.
— Да.
Одиссей откинулся на спинку кресла.
— Он не согласен с самой встречей?
— Он считает, что я не имею права вести переговоры отдельно от общего совета ахейских царей.
— Но приглашение было твоим, — заметил Парис.
— И я не отказываюсь от него. Однако Агамемнон считает, что любое соглашение, заключённое без его участия, не будет иметь силы для всего союза.
— Тогда пусть направит своего представителя, — предложил Парис.
Менелай покачал головой.
— Он хочет присутствовать лично.
— Это не проблема, если он действительно хочет обсуждать мир.
— Ты не знаешь его так, как знаю я, — ответил Менелай. — Он может приехать на переговоры, но не для того, чтобы заключить соглашение. Он может потребовать, чтобы Троя признала себя побеждённой ещё до начала обсуждения.
Парис спокойно выдержал его взгляд.
— Тогда мы откажемся от таких условий.
— И переговоры прекратятся.
— Значит, прекратятся. Но я не могу привезти в Трою договор, который требует от её жителей отказаться от собственного достоинства.
Одиссей поднял руку.
— Не будем торопиться. Агамемнон ещё не высказал окончательного решения. Я поговорю с ним.
Менелай посмотрел на него с благодарностью.
— Это может оказаться непросто.
— Я редко выбираю только лёгкие дороги.
В это время Агамемнон находился в своих покоях. Перед ним лежало письмо от одного из союзных царей, в котором тот предупреждал о растущем недовольстве среди воинов. Многие уже устали ждать, но не все хотели отправляться к Трое.
Царь перечитал последние строки и бросил свиток на стол.
— Они начинают сомневаться, — произнёс он.
Эвримах, стоявший у окна, ответил не сразу.
— Люди всегда сомневаются, когда не понимают, ради чего им предлагают рисковать жизнью.
— Они понимают. Их честь задета.
— Честь — важное слово. Но им ещё нужно кормить семьи.
Агамемнон резко повернулся.
— Ты считаешь, что я должен отказаться от похода?
— Я считаю, что ты должен понять, чего именно добиваешься. Если хочешь добиться признания справедливости, переговоры могут помочь. Если хочешь доказать, что никто не смеет оспаривать твою власть, тогда никакое соглашение тебя не устроит.
Агамемнон приблизился к советнику.
— Ты слишком свободно говоришь со мной.
— Я служу тебе много лет. Если теперь начну говорить только то, что тебе приятно слышать, моя служба потеряет смысл.
Царь отвернулся.
— Одиссей уже в Спарте?
— Да. Он присутствует на встрече с Парисом.
— Разумеется. Одиссей всегда находит возможность оказаться там, где можно получить выгоду.
— Возможно, он просто не хочет новой войны.
— А ты?
Эвримах посмотрел на него.
— Я не хочу, чтобы ты однажды вернулся домой победителем и обнаружил, что тебе больше не с кем разделить победу.
Агамемнон ничего не ответил.
За окном ветер шевелил ветви кипарисов. Царь стоял неподвижно, словно пытался увидеть в их движении ответ, которого не находил в собственных мыслях.
Когда встреча закончилась, Менелай предложил Парису и Деметрию отдохнуть во дворце. Их разместили в гостевых покоях, где находилась небольшая терраса с видом на сад.
Одиссей задержался у двери.
— Завтра я поговорю с Агамемноном. До этого времени не предпринимайте ничего, что может быть истолковано как попытка обойти его.
— Мы приехали по приглашению Менелая, — ответил Парис. — И не собираемся нарушать правила гостеприимства.
— Хорошо. И ещё один совет: не пытайся убедить Агамемнона, что он неправ. Он услышит в этом обвинение. Лучше спроси его, что он хочет получить в результате войны.
— А если он ответит, что хочет победы?
— Тогда спроси, что он собирается делать на следующий день после неё.
Парис задумался.
— Ты полагаешь, он сам не знает?
— Я полагаю, что многие люди прекрасно знают, как начать войну, но редко задумываются, как жить после победы.
Одиссей попрощался и ушёл.
Деметрий, оставшись с Парисом, подошёл к террасе.
— Ты заметил, что Менелай ни разу не потребовал от нас признать его обиду справедливой?
— Заметил.
— Возможно, он действительно изменился.
Парис посмотрел на сад.
— Возможно. Но я не хочу судить о нём по одному разговору.
— А о нас самих?
Парис повернулся к нему.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы тоже приехали сюда с убеждением, что знаем, чего хотим. Но ведь и нам придётся услышать то, что нам неприятно.
Парис кивнул.
— Да. Иначе это будут не переговоры, а две речи, произнесённые по очереди.
Поздним вечером Менелай пришёл в сад, где его ожидала Елена. Он рассказал ей о встрече, но не стал пересказывать каждое слово. Ему хотелось поделиться главным: Парис не требовал от неё ничего и не пытался использовать её имя как условие мира.
— Ты ему поверил? — спросила Елена.
— Не знаю. Но я впервые услышал от него то, что хотел услышать: что ты имеешь право сама распоряжаться своей жизнью.
— А ты?
Менелай посмотрел на неё.
— Я тоже должен этому научиться.
Она взяла его за руку.
— Тогда, возможно, у нас ещё есть время.
Они некоторое время сидели молча. Впервые за долгое время между ними не было необходимости доказывать, кто прав и кто виноват. Но оба понимали, что это спокойствие может оказаться недолгим.
В другом конце дворца Агамемнон уже узнал, что переговоры состоялись и что Менелай не собирается отказываться от приглашения троянцев.
Он стоял перед картой, на которой были отмечены все союзные города, и медленно передвигал бронзовые фигурки кораблей. Его беспокоило не столько содержание разговора, сколько то, что впервые за долгое время события развивались без его разрешения.
Если Менелай сумеет договориться с Парисом, остальные цари могут начать задавать вопросы. Если Одиссей поддержит соглашение, за ним последуют те, кто не желает воевать. А если Троя окажется готова к разумным уступкам, Агамемнону придётся объяснить, почему он продолжает требовать похода.
Он понимал, что его власть держится не только на силе оружия, но и на уверенности союзников в том, что именно он способен привести их к победе. И теперь эта уверенность впервые дала трещину.
Агамемнон позвал начальника дворцовой стражи.
— Завтра утром собери командиров. Я хочу знать, сколько кораблей готовы выйти в море без дополнительного ожидания.
— Будет исполнено, царь.
— И ещё. Никто не должен препятствовать троянским послам, пока они находятся под защитой Менелая. Но за каждым их шагом необходимо наблюдать.
Начальник стражи поклонился и вышел.
Агамемнон снова склонился над картой. Он ещё не приказал начинать войну, но уже готовился к тому, что переговоры могут закончиться не так, как ему хотелось. А в гостевых покоях Парис, не зная о новом распоряжении, смотрел на далёкие огни Спарты и думал о Трое, где Гектор в эту минуту, вероятно, обходил стены и проверял караулы.
Они оба ждали завтрашнего дня, но каждый по-своему понимал его значение: для Париса это была возможность приблизить мир, для Гектора — ещё один день, который следовало использовать для защиты города, а для Агамемнона — день, когда ему предстояло решить, готов ли он разделить власть с теми, кто больше не желает безоговорочно следовать за ним.
Глава восемьдесят пятая. Цена молчания
Утро в Спарте выдалось прохладным. Над городом ещё держалась лёгкая дымка, когда Парис вышел на террасу гостевого дворца. Он почти не спал: мысли о предстоящем разговоре с Агамемноном не давали покоя. Вчерашняя встреча с Менелаем оставила надежду, но теперь становилось ясно, что одного желания двух людей недостаточно, чтобы остановить движение целого союза к войне.
Внизу, во дворе, уже собирались воины. Одни проверяли оружие, другие седлали коней. В стороне стоял Деметрий и разговаривал с Одиссеем.
— Ты рано поднялся, — заметил Одиссей, когда Парис подошёл к ним.
— В незнакомом доме сон приходит не сразу.
— А в доме, где живёт Агамемнон, он иногда вообще не приходит.
Деметрий усмехнулся.
— Значит, сегодня нам предстоит знакомство с человеком, который умеет лишать сна даже тех, кто ещё не успел с ним поссориться.
Одиссей посмотрел на него.
— Не торопись с шутками. Агамемнон не любит, когда его считают человеком, которого можно понять заранее.
— А ты понимаешь его?
— Я понимаю, чего он боится. Это не всегда одно и то же.
Парис остановился возле каменной колонны.
— Чего же он боится?
Одиссей ответил не сразу.
— Потерять положение, которое строил много лет. Он привык быть тем, кто собирает царей вокруг общего решения. Если теперь выяснится, что часть союзников готова вести переговоры без него, он может почувствовать, что теряет не только власть, но и уважение.
— Но разве уважение можно сохранить, заставляя людей молчать?
— Можно заставить их молчать, — ответил Одиссей. — Но уважение таким способом не сохраняется.
Агамемнон принял их в большом зале, где вчера проходил совет царей. Сегодня там не было длинного стола и множества гостей. Только сам царь, Менелай, Эвримах и несколько доверенных воинов.
Агамемнон стоял возле окна. Когда вошли Парис и Деметрий, он повернулся и внимательно оглядел обоих.
— Итак, ты всё-таки приехал, Парис.
— Я прибыл по приглашению Менелая.
— Ты умеешь напоминать о приглашении. Возможно, считаешь его достаточной защитой.
— Я считаю, что слово царя должно чего-то стоить.
Агамемнон усмехнулся.
— Хорошее начало. Посмотрим, насколько хорошо ты умеешь соблюдать собственные слова.
Менелай указал гостям на места.
— Мы собрались, чтобы обсудить предложения Трои. Я надеюсь, что разговор будет спокойным.
— Я тоже, — ответил Парис.
Агамемнон сел напротив него.
— Прежде всего ответь мне: почему мы должны верить, что Троя действительно желает мира?
Парис посмотрел на него.
— Потому что мы приехали сюда без войска.
— У тебя за спиной крепостные стены, а у меня перед глазами люди, которые считают тебя причиной нашего унижения.
— Я не могу отвечать за чувства каждого человека в твоём союзе. Но могу отвечать за собственные действия и за предложения, которые привёз.
— Ты говоришь так, словно твои поступки не имеют последствий.
— Нет. Я говорю, что последствия нельзя исправить новыми преступлениями.
Агамемнон прищурился.
— Ты считаешь, что ахейцы собираются совершить преступление?
— Я считаю, что война всегда заставляет людей совершать то, чего они не сделали бы в мирное время. И не хочу, чтобы наши народы проверяли это на себе.
Менелай внимательно слушал. Одиссей стоял у колонны, не вмешиваясь.
— Хорошо, — произнёс Агамемнон. — Допустим, ты действительно хочешь мира. Что ты готов предложить взамен?
Парис развернул свиток и изложил основные условия. Он говорил спокойно, не стараясь произвести впечатление. Объяснял порядок обмена пленными, предлагал открыть торговые пути, установить временное прекращение нападений на корабли и создать совместную комиссию, которая рассматривала бы спорные случаи.
Агамемнон слушал, иногда задавая уточняющие вопросы.
— А что насчёт возмещения ущерба? — спросил он. — Некоторые наши корабли были захвачены, торговые грузы потеряны, люди убиты.
— Мы готовы рассмотреть доказанные претензии и определить справедливое возмещение.
— То есть ты признаёшь, что Троя несёт ответственность?
— Я признаю, что в ходе столкновений обе стороны понесли ущерб. И не считаю, что вся ответственность автоматически лежит на одном народе.
Агамемнон постучал пальцами по столу.
— Ты осторожно подбираешь слова.
— Потому что знаю цену необдуманным словам.
— А если я скажу, что для прекращения войны Троя должна выдать мне людей, которых я назову виновными?
— Тогда я спрошу, на основании каких доказательств ты требуешь их выдачи.
— Ты отказываешься?
— Я отказываюсь выдавать людей только потому, что кто-то назвал их виновными. Но если будет доказано, что человек совершил преступление, мы готовы рассмотреть его дело.
Агамемнон откинулся на спинку кресла.
— Значит, ты приехал не уступать, а торговаться.
— Я приехал договариваться. Это разные вещи.
Разговор продолжался, и постепенно становилось очевидно, что Агамемнон не собирается принимать предложения в том виде, в каком они были представлены. Он возвращался к вопросам чести, ответственности и признания вины, словно хотел добиться от Париса не столько соглашения, сколько публичного признания собственного поражения.
Наконец он спросил:
— Скажи мне, Парис, если бы ты мог вернуться в тот день, когда всё началось, ты поступил бы иначе?
Вопрос прозвучал неожиданно.
Парис опустил глаза на свиток. Он мог бы ответить резко, напомнить о Елене, о её свободе, о том, что Агамемнон не имеет права распоряжаться чужой судьбой. Но вместо этого произнёс:
— Да. Я многое сделал бы иначе.
Менелай поднял голову.
— Что именно?
— Я не позволил бы событиям развиваться так, чтобы Елена оказалась между двумя домами и двумя народами. Я не позволил бы чужим решениям определять её жизнь. И, возможно, раньше понял бы, что любовь не даёт человеку права забывать об ответственности.
Агамемнон усмехнулся.
— Значит, ты всё-таки признаёшь свою вину.
— Я признаю собственные ошибки. Но не буду признавать того, чего не совершал, только ради того, чтобы тебе было легче согласиться на мир.
На лице Агамемнона появилось раздражение.
— Ты приехал сюда с намерением поучать меня?
— Нет. Я приехал, потому что Менелай пригласил меня. И потому что надеюсь, что мы ещё способны разговаривать, прежде чем наши армии встретятся на поле боя.
Одиссей наконец вмешался:
— Думаю, сейчас мы подошли к главному вопросу. Агамемнон, ты хочешь получить от Трои признание вины или хочешь добиться такого положения, при котором больше не будет необходимости воевать?
Царь повернулся к нему.
— Ты тоже решил стать судьёй?
— Нет. Я всего лишь пытаюсь понять, какой результат ты считаешь приемлемым.
— Приемлемый результат — это победа.
— А что будет после неё?
Агамемнон посмотрел на Одиссея с нескрываемым раздражением.
— После неё ахейцы получат то, ради чего собрались.
— Что именно?
— Безопасность. Возмещение ущерба. Уважение.
— И Троя исчезнет?
— Если не выполнит наши требования.
Одиссей кивнул.
— Тогда ты говоришь не о мире, а о подчинении. Это твоё право как предводителя похода, но не называй это соглашением.
В зале повисла тяжёлая тишина.
Менелай поднялся.
— Я хочу сказать кое-что от себя. Не как брат Агамемнона и не как человек, чьё имя связано с началом этой вражды.
Он подошёл к окну, затем повернулся к присутствующим.
— Я не хочу уничтожения Трои. Я не хочу, чтобы люди погибали ради моего унижения. Я не отказываюсь от того, что пережил, но больше не считаю, что чужая смерть способна вернуть мне прежнюю жизнь.
Агамемнон резко поднялся.
— Ты говоришь от имени себя или всего ахейского союза?
— От своего имени.
— Тогда не ставь под сомнение решения остальных.
— Я не ставлю. Я предлагаю им возможность сделать собственный выбор.
Агамемнон посмотрел на брата так, словно впервые увидел в нём человека, способного не подчиниться.
— Ты готов отказаться от похода?
Менелай ответил спокойно:
— Если будет достигнуто соглашение, я не отправлю свои корабли против Трои.
— Даже если остальные пойдут?
— Я не могу отвечать за решения других царей. Но не стану посылать своих людей на смерть, если появится возможность мира.
Агамемнон медленно обошёл стол.
— Ты понимаешь, что этим раскалываешь союз?
— Нет, брат. Союз раскалывается тогда, когда в нём перестают слышать друг друга.
Эвримах, стоявший у стены, опустил голову. Он видел, что разговор достиг точки, после которой ни один из братьев уже не сможет сделать вид, будто ничего не произошло.
Агамемнон повернулся к Парису.
— Ты доволен? Ты приехал сюда и уже сумел поссорить двух братьев.
Парис покачал головой.
— Я не приехал ссорить вас. И не собираюсь использовать разногласия между вами. Но если мир возможен только при условии, что один брат должен заставить другого замолчать, такой мир не будет прочным.
Встреча завершилась без подписания соглашения. Агамемнон потребовал дополнительного времени, чтобы обсудить условия с союзными царями. Менелай согласился, но настоял на том, чтобы предварительное прекращение нападений на торговые суда вступило в силу немедленно.
Парис не стал возражать.
Когда троянские послы вышли из зала, Одиссей задержался возле них.
— Вы сделали всё, что могли на этой встрече.
— Но результата нет, — сказал Деметрий.
— Результат есть. Теперь Менелай открыто заявил, что не хочет участвовать в уничтожении Трои. Это уже нельзя отменить простым распоряжением.
Парис посмотрел на Одиссея.
— А Агамемнон?
— Он будет думать. Но не обольщайтесь: иногда человек думает не о том, как изменить решение, а о том, как заставить других принять его.
Вечером Парис получил разрешение посетить Елену. Встреча состоялась в небольшом саду, куда Менелай распорядился не допускать посторонних.
Елена вышла к нему в светлом платье. Она выглядела спокойной, но Парис заметил, что её руки слегка дрожали.
— Здравствуй, Парис.
— Здравствуй, Елена.
Они остановились друг перед другом. Некоторое время оба молчали.
— Я получила твоё письмо, — сказала она.
— Я рад, что оно дошло.
— Ты написал, что не станешь требовать от меня ничего.
— Так и есть.
Елена посмотрела на него.
— Тогда скажи мне честно: ты счастлив?
Парис задумался.
— Я не уверен, что умею сейчас отвечать на этот вопрос. Я многое потерял, многое понял слишком поздно. Но я счастлив, что сегодня могу говорить с тобой без страха, что наши слова станут причиной чьей-то смерти.
Елена опустила взгляд.
— А я долго думала, что должна выбрать одну из двух жизней и отказаться от другой. Но теперь понимаю, что моя жизнь не обязана принадлежать ни одному из мужчин.
— Ты всегда имела на это право.
— Жаль, что не все понимали это раньше.
Парис не стал оправдываться.
— Да. Жаль.
Елена посмотрела на него с тихой благодарностью.
— Я хочу, чтобы ты вернулся в Трою живым. И чтобы Менелай тоже остался жив. Не ради меня, а потому, что оба вы заслуживаете возможности прожить свою жизнь не только воспоминаниями о том, что произошло.
— Я постараюсь.
— А теперь иди. У тебя ещё много дел.
Парис поклонился и направился к выходу из сада. Елена не стала его останавливать. Она знала, что некоторые встречи не должны заканчиваться обещаниями, которые никто не может выполнить.
Ночью Агамемнон собрал нескольких доверенных командиров. Он не пригласил Менелая и не сообщил Одиссею о совещании.
Перед ними лежала карта побережья Трои.
— Мы должны быть готовы к выходу флота, — сказал царь. — Переговоры могут продолжаться, но подготовку прекращать нельзя.
Один из командиров спросил:
— Каковы будут наши действия, если Менелай откажется участвовать?
— Он не откажется.
— А если откажется?
Агамемнон посмотрел на него.
— Тогда мы будем действовать силами тех, кто готов выполнить свои обязательства.
— Это означает, что союз может разделиться.
— Союз существует для того, чтобы действовать сообща, а не для того, чтобы каждый царь следовал собственным желаниям.
Командиры переглянулись.
— И ещё, — продолжил Агамемнон. — Мне нужны сведения о троянской обороне. Не только о стенах и башнях. Я хочу знать, какие дороги ведут к городу, где находятся запасы продовольствия, какие поселения расположены за пределами крепости.
Один из военачальников поднял голову.
— Ты собираешься начинать осаду?
— Я собираюсь быть готовым к любому исходу.
Он не сказал больше ничего. Но люди, сидевшие перед ним, поняли, что подготовка к войне продолжается независимо от переговоров.
В Трое Гектор получил первые сведения о тайном совещании в Спарте через торгового капитана, прибывшего с островов. Тот не знал всех подробностей, но слышал, что Агамемнон приказал собирать сведения о дорогах и поселениях вокруг Трои.
Гектор внимательно выслушал его и отпустил с благодарностью.
Затем он отправился к Приаму.
— Переговоры идут, но Агамемнон продолжает готовиться к походу.
Приам некоторое время молчал.
— Парис знает?
— Пока нет. Я не хотел тревожить его раньше времени.
— Он должен знать правду.
— Конечно. Но сначала я хочу убедиться, что сведения достоверны.
Иарас, присутствовавший при разговоре, поднялся со своего места.
— Не превращайте осторожность в недоверие. Парис должен понимать, что его усилия важны, но они не отменяют необходимости защищать город.
Гектор кивнул.
— Я уже усилил наблюдение за дорогами и побережьем. Но не хочу, чтобы жители почувствовали, будто война уже началась.
— А она может начаться? — спросил Приам.
Гектор посмотрел на отца.
— Может. И мы обязаны быть готовы.
Приам подошёл к окну. Внизу, во дворе, дети играли возле фонтана. Один из них упал, поднялся и снова побежал за товарищами. Обычная жизнь продолжалась, словно никакой опасности не существовало.
— Я не хочу снова видеть город, наполненный страхом, — тихо сказал царь.
Иарас положил руку ему на плечо.
— Тогда сделай всё, чтобы страх не стал нашим правителем.
Гектор посмотрел на отца и деда.
— Я защищу Трою. Но хочу, чтобы, когда Парис вернётся, у него была возможность продолжить переговоры, а не принимать командование вместо меня.
Приам улыбнулся.
— Ты уже давно доказал, что способен защищать город. Не нужно каждый день доказывать это заново.
Поздней ночью Парис стоял у окна своего покоя в Спарте. Он ещё не знал о новых приказах Агамемнона, но чувствовал, что встреча изменила положение сторон.
Менелай сделал шаг, который мог стоить ему поддержки части союзников. Одиссей решил не оставаться в стороне. Агамемнон впервые столкнулся с открытым несогласием внутри собственного дома.
Всё это давало надежду, но одновременно делало опасность более реальной.
Парис достал из дорожного ларца перстень с оливковой ветвью, подаренный Иарасом, и долго рассматривал его в свете лампы. Он вспомнил слова деда о доме, о людях, ради которых следует принимать решения, и о совести, которую нельзя обменивать на удобное соглашение.
Он понимал, что не сможет заставить Агамемнона отказаться от войны. Не сможет заставить Менелая забыть прошлое. Не сможет решить за Елену, где ей жить. Но он мог сделать одно: не позволить страху и гордости превратить переговоры в ещё одну причину для гибели людей.
И пока в Спарте одни готовили новые распоряжения для флота, а в Трое другие проверяли крепостные стены, Парис впервые ясно осознал, что мир иногда начинается не с подписанного договора, а с отказа человека повторить чужую ошибку. Он ещё не знал, удастся ли ему убедить ахейских царей, но уже понимал, что возвращаться домой с пустыми руками будет легче, чем возвращаться с соглашением, которое потребует от него отказаться от всего, во что он верил.
Глава восемьдесят шестая. Весть с южного берега
Утро в Спарте началось с ветра. Он шёл со стороны моря, проникал в узкие переулки, трепал полотнища над крышами и приносил запах соли, водорослей и далёкого дыма. В гавани уже поднимали паруса несколько торговых судов, однако обычная суета казалась обманчивой: возле причалов стояли вооружённые люди, а на возвышенности над портом появился новый дозорный пост.
Парис заметил это, когда вместе с Деметрием вышел из дома, отведённого им для пребывания в Спарте.
— Вчера здесь было спокойнее, — произнёс Деметрий.
— Вчера Агамемнон ещё не знал, что Менелай готов говорить с нами без его разрешения.
— Думаешь, дело только в этом?
Парис посмотрел на гавань.
— Нет. Но иногда человеку достаточно увидеть, что его привычная власть перестала быть бесспорной, чтобы он начал искать врагов даже среди тех, кто вчера называл его союзником.
Они направились к дворцу. У входа их встретил один из служителей Менелая и сообщил, что царь просит Париса прийти без промедления. Деметрию предложили остаться в ожидании, но тот предпочёл сопровождать посла до зала совета.
Менелай находился там один. Перед ним лежала карта побережья, на которой несколько участков были отмечены красной охрой. Рядом стояла чаша с нетронутым вином.
— Я получил сообщение от человека, которому доверяю, — сказал царь Спарты, едва гости вошли. — Оно касается ваших берегов.
Парис подошёл к столу.
— Что произошло?
— Два торговых судна, шедших из южных поселений в сторону Трои, были остановлены вооружёнными кораблями. Груз осмотрели, часть товаров забрали, а капитанам приказали больше не появляться в этих водах без особого разрешения.
— Чьи это корабли?
Менелай не сразу ответил.
— Они не подняли знамён. Но один из капитанов узнал людей, которые прежде служили в отрядах Агамемнона.
Деметрий нахмурился.
— Значит, он начал действовать ещё до того, как получил ответ на наши предложения.
— Именно этого я и опасался, — сказал Менелай. — Пока мы говорили о прекращении нападений, кто-то уже создавал положение, при котором любое новое столкновение можно будет представить как неизбежность.
Парис долго рассматривал карту. Отмеченные участки находились далеко от самой Трои, но контролировали подходы к нескольким небольшим гаваням, через которые город получал зерно, древесину и масло.
— Если мы ответим вооружённым выходом, Агамемнон назовёт это нападением, — произнёс он. — Если промолчим, наши торговцы решат, что договорённости ничего не стоят.
— Ты должен понимать, — сказал Менелай, — что я не могу приказать всем ахейским царям отвести корабли. Но я могу потребовать объяснений от тех, кто действует под именем нашего союза.
— Тогда потребуй их открыто.
Менелай посмотрел на Париса.
— Ты предлагаешь мне выступить против брата?
— Я предлагаю тебе выступить за собственные слова. Ты сказал, что не хочешь войны и не пошлёшь корабли против Трои. Теперь у тебя есть возможность показать, что это не было сказано только ради спокойствия в твоём дворце.
В голосе Париса не было упрёка, и именно поэтому Менелай не смог отмахнуться от его слов.
Он подошёл к окну. Внизу слуги переносили конические сосуды с маслом, а у ворот двое стражников спорили о чём-то совершенно обыденном. Жизнь продолжалась, хотя над ней уже сгущалась тень решений, принятых людьми, которые редко видели последствия собственных приказов.
— Когда-то я думал, что достаточно вернуть то, что у меня отняли, — сказал Менелай. — Потом понял, что даже если человек получит желаемое, он не обязательно вернёт прежнюю жизнь. Теперь я вижу, что могу потерять ещё больше, если позволю другим решать за меня.
— Ты не обязан оправдывать прошлое, — ответил Парис. — Но можешь выбрать, что делать сегодня.
Менелай повернулся к нему.
— Я направлю послание Агамемнону. Потребую прекратить задержание торговых судов и назвать командиров, которые отдали этот приказ. Одновременно приглашу нескольких царей, чьи земли зависят от морской торговли. Пусть они сами услышат, что происходит.
— Это может расколоть союз.
— Возможно. Но если союз сохраняется только потому, что никто не смеет задавать вопросы, значит, он уже расколот, просто никто не хочет произнести это вслух.
Деметрий впервые за утро улыбнулся, хотя улыбка вышла усталой.
— Пожалуй, это самое разумное, что я слышал здесь со времени нашего прибытия.
Менелай не улыбнулся в ответ.
— Не спеши радоваться. Агамемнон умеет превращать разумные решения в повод для гнева.
В тот же час в лагере неподалёку от Спарты Агамемнон выслушивал донесение капитана, прибывшего с южного побережья.
— Торговцы не оказали сопротивления, — докладывал тот. — Их капитаны требуют вернуть груз и отпустить суда.
— А вы?
— Мы удерживаем только часть товаров. Корабли могут продолжать путь после проверки.
— Кто дал им право требовать объяснений?
Капитан замолчал.
Агамемнон поднялся из-за стола и прошёл вдоль ряда кресел. В помещении находились несколько военачальников, писец и двое посланников, ожидавших его распоряжений.
— Вы слишком часто забываете, что море не принадлежит тем, кто первым поднял парус, — сказал он. — Если мы позволим каждому торговцу решать, какие воды ему открыты, скоро каждый остров объявит себя независимым царством.
— Но эти суда не принадлежат Трое, — осторожно заметил один из военачальников. — Среди них есть купцы с островов, которые ещё не определились, кого поддерживать.
— Тем важнее показать им, что неопределённость имеет цену.
— Менелай уже направил запрос.
Агамемнон резко повернулся.
— Откуда ты знаешь?
— Его посланник прибыл к одному из наших кораблей. Он передал требование освободить торговцев и вернуть груз.
Агамемнон несколько мгновений молчал, затем обратился к писцу:
— Запиши: действия наших кораблей связаны с проверкой безопасности морских путей. Никаких нападений не совершалось. Если Менелай хочет вмешиваться, пусть сначала вспомнит, кто отвечает за безопасность всего союза.
— А если он потребует созвать совет царей? — спросил военачальник.
— Тогда мы соберём совет.
Ответ прозвучал слишком спокойно, чтобы присутствующие могли понять, насколько сильно Агамемнона задело происходящее.
Он не боялся разговора с Менелаем. Его тревожило другое: если каждый царь начнёт самостоятельно определять пределы собственной верности, то во время войны, которой он добивался, ему придётся не командовать союзом, а бесконечно убеждать его участников.
Агамемнон подошёл к карте, на которой были обозначены земли Трои.
— Мне нужны сведения о запасах зерна, дорогах и местах, где можно высадить людей, — сказал он. — Не о том, что было десять лет назад, а о том, что существует сейчас. И никаких действий, которые можно будет назвать началом войны без общего решения.
Один из командиров поднял голову.
— Значит, мы пока не нападаем?
— Я сказал именно то, что сказал.
Он понимал, что его распоряжения могут быть истолкованы по-разному. Но ему хотелось сохранить за собой право выбирать момент, когда осторожность закончится и начнётся действие.
В Трое Гектор получил известие о задержанных судах ближе к полудню. Гонец прибыл из южного поселения, где его встретили люди, давно знакомые с троянскими дозорными.
Гектор выслушал рассказ, затем попросил принести карту и пригласил к себе начальника гавани.
— Сколько груза было на судах?
— Зерно, масло, сушёная рыба, немного железа. Ничего военного.
— Были ли среди экипажей раненные?
— Нет. Людей не избивали, но держали под охраной до рассвета. Потом отпустили, оставив корабли у чужого берега.
— Значит, это не случайная проверка, — сказал Гектор. — Они хотят, чтобы торговцы боялись выходить в море.
— Мы можем отправить корабли сопровождения.
Гектор посмотрел на него.
— Можем. Но пока не будем.
— Если они продолжат задерживать суда, жители южных поселений останутся без припасов.
— Поэтому отправим туда зерно по суше и предупредим капитанов, чтобы они не пытались прорываться через вооружённые посты. Я не собираюсь подставлять наших людей под чужую стрелу ради того, чтобы доказать, что мы способны ответить.
Начальник гавани кивнул, но тревога не исчезла с его лица.
— А если они начнут высаживаться?
— Тогда мы будем защищаться. Не раньше.
Гектор вышел на стену. С высоты были видны крыши домов, внутренние дворы и дальние дороги, по которым двигались повозки. Внизу мальчик нёс корзину с хлебом, а женщина звала его домой. Возле мастерской кузнец спорил с учеником, не замечая, что тот давно перестал слушать.
Гектор смотрел на город и думал о том, что оборона начинается не с оружия. Она начинается с решения не позволить страху превратить жителей в беспомощную толпу.
К нему подошёл Иларион.
— Я слышал о судах, — сказал архивариус.
— Весть быстро распространяется.
— Люди спрашивают, будет ли война.
— А что ты им отвечаешь?
— Что пока никто не объявлял её. И что хлеб в пекарнях будет завтра так же, как был сегодня.
Гектор слегка улыбнулся.
— Хороший ответ.
— Не уверен, что он правдив.
— Пока он правдив. Если наступит день, когда хлеба не будет, я не стану скрывать это от людей.
Иларион посмотрел на южную дорогу.
— В старых записях я встречал немало войн, которые начинались с одного корабля, одной обиды или одного письма. Но редко находил там ответ на вопрос, почему никто не остановил их в самом начале.
— Потому что остановить войну иногда труднее, чем выиграть сражение.
— А иногда труднее признать, что ты можешь её остановить.
Гектор ничего не ответил. Он знал, что Иларион говорит не только об ахейцах. В истории их собственного города было достаточно людей, которые слишком поздно поняли цену молчания.
Вечером Парис получил разрешение посетить Менелая ещё раз. Царь Спарты находился в саду, где уже зажгли несколько масляных светильников. Елена сидела неподалёку, держа на коленях раскрытую книгу, но не читала.
— Ты уезжаешь? — спросила она, когда Парис приблизился.
— Пока нет. Менелай намерен созвать совет царей.
Елена закрыла книгу.
— Значит, разговоры продолжаются.
— Да. Но теперь они касаются не только нас троих.
Она посмотрела на него внимательнее.
— А ты всё ещё надеешься, что сможешь остановить войну?
Парис не стал отвечать сразу.
— Я надеюсь, что смогу сделать всё, что от меня зависит. Этого мало, но другого мне не дано.
— Когда ты приехал, я боялась, что снова окажусь в центре спора, который давно перестал быть моим. Теперь я вижу, что ты действительно не собираешься требовать от меня решения.
— Ты не обязана ничего решать ради меня.
Елена опустила взгляд на книгу.
— Знаешь, что самое тяжёлое? Люди постоянно говорят о судьбе, словно она освобождает их от ответственности. Один считает, что обязан мстить, другой — что обязан победить, третий — что должен сохранить честь. А потом все вместе говорят, что так распорядилась судьба.
— Возможно, потому что признать собственный выбор страшнее.
— Да. Ведь тогда нельзя обвинить богов в том, что сделал сам.
В саду послышались шаги. Менелай подошёл к ним и остановился возле каменной скамьи.
— Посланник уже отправлен, — сообщил он Парису. — Агамемнон получит моё требование до рассвета. Я также направил приглашения нескольким царям, которые ещё не присоединились к его решению.
— Он согласится на совет?
— Он не сможет отказаться, не показав всем, что боится услышать чужое мнение.
— Но он может попытаться превратить совет в формальность.
— Может. И, вероятно, попытается.
Менелай посмотрел на Елену. В его взгляде не было прежней мучительной обиды, но оставалась печаль человека, который слишком долго пытался вернуть прошлое.
— Я не знаю, чем всё закончится, — произнёс он. — Но сегодня я впервые за долгое время сделал то, что считал правильным, не спрашивая, как это будет выглядеть в глазах других.
Елена протянула руку и коснулась его ладони.
— Тогда, возможно, сегодня ты уже сделал больше, чем думаешь.
Парис не стал вмешиваться. Он почувствовал, что эта короткая сцена принадлежит им двоим, а не ему, и отошёл к дорожке, ведущей к воротам сада.
Над Спартой сгущались сумерки. Вдалеке слышались голоса моряков, возвращавшихся с причалов, а на башне дворца зажигали огонь. Где-то за морем находилась Троя, где Гектор готовил город к обороне, не желая, чтобы люди жили в постоянном ожидании смерти. Между двумя берегами лежало море, которое ещё недавно соединяло торговцев и путешественников, а теперь всё чаще становилось границей, проведённой чужой волей.
Парис остановился у ворот и оглянулся на сад. Ему предстояло вернуться домой, но теперь он понимал, что возвращение не станет концом переговоров. Агамемнон не отступит только потому, что несколько человек нашли в себе мужество возразить ему. И всё же в Спарте произошло нечто важное: Менелай впервые открыто поставил собственное решение выше требований брата, а значит, ахейский союз уже не был таким единым, каким хотел его видеть предводитель. Парис уходил с надеждой, но не с уверенностью. Он знал, что впереди ещё будут трудные дни, и теперь его главной обязанностью было не допустить, чтобы первые выстрелы стали единственным языком, на котором два берега смогут разговаривать друг с другом.
Глава восемьдесят седьмая. Совет перед бурей
Послание Менелая достигло лагеря Агамемнона ещё до восхода солнца. Его доставил молодой всадник, измученный долгой дорогой и почти не спавший всю ночь. Он передал запечатанную табличку начальнику дворцовой стражи и попросил немедленно вручить её царю Спарты. Однако приказ Менелая был однозначен: послание следовало доставить самому Агамемнону, минуя посредников.
Агамемнон прочитал его дважды. В письме не было ни угроз, ни обвинений, но каждая строка ставила под сомнение его право единолично определять действия всего союза. Менелай требовал созвать совет царей, обсудить задержание торговых судов и установить общие правила, которые исключали бы самовольные действия военных командиров.
В конце стояла фраза, которую Агамемнон перечитал особенно внимательно: «Я не позволю использовать имя моего царства для решений, которых не принимал и за которые не готов отвечать».
Царь положил табличку на стол.
— Он решил стать самостоятельным, — произнёс он.
Стоявший рядом военачальник не ответил.
— Ты слышал меня, Евримах?
— Да, царь.
— И что скажешь?
Евримах помедлил.
— Менелай имеет право распоряжаться собственными кораблями. Но если он начнёт убеждать других царей, что поход на Трою не нужен, наше положение осложнится.
— Наше положение осложнится не от его слов, а от того, что другие захотят последовать его примеру.
Агамемнон подошёл к окну. На равнине уже собирались люди, прибывшие из соседних владений. Одни привезли продовольствие, другие — лошадей, третьи ожидали распоряжений о размещении воинов. Всё это требовало денег, времени и согласия тех, кто ещё не решил, насколько далеко готов зайти ради общего дела.
— Ответь Менелаю, что я согласен на совет, — наконец сказал он. — Но место встречи должно быть нейтральным. Не в Спарте и не здесь.
— Где именно?
— На острове Крании. Там уже встречались Парис и Одиссей. Пусть теперь каждый увидит, что я не боюсь разговаривать с троянцами через посредников и с собственными союзниками без посредников.
Евримах поклонился.
— А торговые суда?
— Вернуть груз, если его можно отделить от военных поставок. Экипажи отпустить. Но наблюдение за побережьем продолжать.
— Это может показаться уступкой.
— Тогда пусть считают это уступкой. Я не собираюсь начинать войну из-за нескольких кораблей, если впереди нас ждёт решение гораздо более важное.
Когда военачальник вышел, Агамемнон ещё долго стоял возле карты. Он не сомневался, что Троя рано или поздно окажется перед необходимостью защищать себя. Но теперь впервые за долгое время он был вынужден задуматься, не станет ли главным препятствием для его замысла не троянская стена, а люди, которых он привык считать своими.
В Спарте Менелай получил ответ в тот же день. Он прочитал его в присутствии Одиссея, Париса и Деметрия.
— Совет состоится на Крании, — сообщил он. — Агамемнон согласился вернуть торговые суда и груз, если не обнаружит среди него оружия.
— Значит, он уже нашёл способ представить собственную уступку как проверку нашей добросовестности, — заметил Одиссей.
— В этом он не изменился, — сказал Менелай.
Парис внимательно прочитал письмо.
— Главное, что суда освободят.
— Не торопись считать это победой, — ответил Одиссей. — Агамемнон умеет уступать там, где уступка приносит ему время. Вопрос в том, что он намерен делать с этим временем.
— Мы тоже не должны терять его напрасно, — произнёс Деметрий. — Если совет соберётся, нужно представить не только условия мира, но и доказательства того, что Троя не готовится к нападению.
Одиссей повернулся к нему.
— А если кто-нибудь спросит, почему у вас столько воинов на стенах?
— Потому что Троя имеет право защищать собственные стены.
— Разумеется. Но попробуй объяснить это человеку, который уже убеждён, что твоя оборона является угрозой.
Парис посмотрел на карту островов.
— Мы не станем скрывать оборонные приготовления. Но и не будем преувеличивать их. Я хочу, чтобы совет увидел разницу между защитой города и подготовкой похода.
Менелай задумчиво кивнул.
— Я отправлю приглашения тем царям, которые могут поддержать прекращение морских столкновений. Не обещаю, что они выступят против Агамемнона, но их присутствие не позволит ему говорить от имени всех.
— А ты сам? — спросил Парис.
— Я скажу то же, что говорил раньше. Я не хочу уничтожения Трои. И не позволю превращать мою личную историю в оправдание чужих завоеваний.
Одиссей усмехнулся.
— Это будет интересный совет. Агамемнон рассчитывал обсуждать условия похода, а теперь ему придётся объяснять, почему он вообще необходим.
— Возможно, именно поэтому он и согласился, — заметил Деметрий.
В Трое известие о возвращении торговых судов встретили с осторожной радостью. Люди не кричали и не устраивали празднеств, но в гавани впервые за несколько дней снова заговорили о поставках, ценах и сроках прибытия товаров.
Гектор лично встретил капитана первого освобождённого судна. Тот сошёл на берег с усталым лицом, держа в руках небольшую деревянную шкатулку.
— Они вернули почти всё, — сказал капитан. — Только задержали несколько мешков с железными заготовками. Утверждают, что это могло быть оружием.
— А ты объяснил, для чего они предназначались?
— Объяснил. Но они решили оставить их до дополнительной проверки.
Гектор осмотрел список груза.
— Здесь нет ничего, что могло бы угрожать их царям.
— Я сказал им то же самое.
— Знаю. Возвращайся домой, отдохни. Завтра мы разберёмся с остальным.
Капитан помедлил.
— Господин, мне сказали, что скоро будет совет царей. Значит ли это, что войны не будет?
Гектор не стал обещать того, чего не мог знать.
— Это значит, что некоторые люди ещё готовы говорить. Пока они говорят, у нас есть обязанность слушать и готовиться одновременно.
Капитан кивнул и направился к своим людям.
Гектор остался у причала. Ветер раскачивал корабельные снасти, а на берегу несколько мальчишек собирали выброшенные волнами раковины. Один из них заметил Гектора и поднял найденную раковину, словно хотел показать ему редкую драгоценность.
— Смотри, какая большая!
Гектор остановился и взял её в ладонь.
— Хорошая находка. Сохрани её.
— А зачем?
— Когда-нибудь ты вырастешь и вспомнишь, что однажды нашёл её на берегу, когда море было спокойным.
Мальчик задумался, потом бережно спрятал раковину в карман.
Гектор смотрел ему вслед и думал, что ради таких воспоминаний город и стоит защищать. Не ради славы царей и не ради песен, которые сложат после победы, а ради того, чтобы у детей оставались простые дни, в которых самое важное событие — найденная на берегу раковина.
Вечером Парис получил письмо от Гектора. Оно было коротким, написанным без обычных приветствий и подробностей.
«Мы знаем о совете. Город спокоен, гавань работает, дороги охраняются. Я не собираюсь предпринимать ничего, что может помешать твоим переговорам. Но хочу, чтобы ты помнил: если разговоры окончатся безрезультатно, Троя должна быть готова к последствиям. Возвращайся, когда сочтёшь нужным. Здесь тебя ждут».
Парис перечитал письмо и передал его Деметрию.
— Гектор прав, — сказал тот. — Нельзя бесконечно оставлять город в ожидании.
— Я знаю.
— Ты должен решить, сколько времени готов отдать переговорам.
Парис подошёл к окну. В саду Менелая уже зажглись светильники. За стеной слышались голоса слуг, доносился звон посуды, кто-то смеялся. Всё вокруг казалось удивительно мирным для места, где решалась судьба стольких людей.
— Я не хочу возвращаться с пустыми руками, — произнёс Парис. — Но ещё меньше хочу возвращаться с обещанием мира, которое через несколько дней окажется ложью.
— Тогда не принимай обещаний, которым не веришь.
— А если другого не будет?
Деметрий посмотрел на него с той серьёзностью, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор касался ответственности.
— Тогда придётся сказать правду. Иногда это единственное, что можно привезти домой, не стыдясь собственного возвращения.
Парис сложил письмо Гектора и убрал его в дорожную сумку.
В эту ночь он долго не мог уснуть. Вспоминал Трою, её узкие улицы, дворец, где Приам и Иарас старались вновь научиться быть отцом и сыном, лица людей, встречавших его после возвращения, и Гектора, который никогда не требовал от него доказательств родства или права на власть. Он понимал, что его собственная судьба уже давно перестала быть только семейной историей. Всё, что он скажет на совете, будет иметь последствия для тысяч людей, которые даже не узнают его имени.
И всё же больше всего его тревожило не это. Он боялся, что однажды придётся объяснять ребёнку, почему его отец не вернулся с моря, почему мать каждую ночь прислушивается к шагам за дверью и почему взрослые, которые могли договориться, предпочли проверить силу своих мечей.
На следующий день в Спарту прибыл Одиссей. Он вернулся из гавани, где встречался с капитанами нескольких торговых судов, и попросил Менелая собрать небольшой совет до отплытия на Краний.
В зале присутствовали Менелай, Парис, Деметрий и несколько спартанских советников. Одиссей положил на стол две таблички.
— Я получил сведения от людей, которые не принадлежат ни Агамемнону, ни Менелаю, — сказал он. — В последние недели несколько ахейских царей получили предложения присоединиться к походу. Им обещали долю будущих трофеев, расширение торговых прав и защиту от возможных нападений Трои.
— Значит, Агамемнон готовит союз заранее, — произнёс Деметрий.
— Он и не скрывает, что хочет собрать флот. Но есть ещё одна деталь. Некоторые правители получили разные условия. Одним обещали земли, другим — гавани, третьим — право распоряжаться торговыми путями.
Менелай нахмурился.
— Он раздаёт то, чем ещё не владеет.
— Именно. И это может стать его слабостью. Люди, которые рассчитывают получить одинаковую награду, не всегда готовы сражаться друг за друга, когда выясняется, что обещания противоречат одно другому.
Парис внимательно посмотрел на таблички.
— Ты хочешь, чтобы мы использовали это на совете?
— Я хочу, чтобы ты понял: Агамемнон не единственный, кто должен отвечать за свои слова. Если он говорит о безопасности, спроси, почему обещает чужие гавани. Если говорит о справедливости, спроси, почему заранее распределяет чужие земли. Но не обвиняй его в том, чего не можешь доказать.
— А ты сам? — спросил Менелай. — Что собираешься сказать?
Одиссей некоторое время молчал.
— Я скажу, что Итака не станет участвовать в войне, если её причины останутся неясными, а цели будут меняться в зависимости от того, кто задаёт вопросы. Но я не обещаю, что смогу убедить остальных.
— Этого достаточно, — ответил Парис.
Одиссей покачал головой.
— Нет, Александр. Для того, кто хочет мира, всегда недостаточно того, что он сам не желает войны. Нужно, чтобы хотя бы несколько других людей были готовы защищать это решение, когда станет опасно.
Парис понял, что Одиссей говорит не о красоте мирных предложений, а о цене, которую придётся заплатить за их исполнение. Он посмотрел на Менелая и увидел, что тот уже принял решение, хотя ещё не знал, насколько тяжёлым оно окажется.
Через два дня им предстояло отплыть на Краний. Там встретятся цари, чьи интересы давно переплелись с троянской судьбой. Одни будут искать мира, другие — выгоды, третьи — возможности не потерять собственное положение. И каждому придётся ответить на вопрос, который Парис уже задавал себе не раз: чего стоит победа, если ради неё приходится уничтожить то, что человек собирался защищать?
Вечером он вышел к морю один. Волны мягко касались берега, и в их ровном движении не было ни угрозы, ни обещания. Парис подумал о Трое, о Гекторе, о Елене, о Менелае и даже об Агамемноне, который, возможно, искренне считал себя человеком, обязанным привести греков к величию. Он больше не пытался представить всех участников этой истории простыми врагами или друзьями. Впереди было слишком много неизвестного, чтобы позволить себе такую роскошь.
Но одно он знал твёрдо: если на совете ему предложат спасти город ценой унижения его жителей, он не назовёт это миром. А если война всё-таки придёт к троянским стенам, он не станет оправдывать её тем, что переговоры были бесполезны. Потому что даже перед лицом неизбежной беды человек должен помнить, какие решения он принимал сам, а какие ему навязали страх, гордыня или чужая воля.
Глава восемьдесят восьмая. Остров трёх ветров
Краний встретил прибывших неприветливым морем. Небольшой остров лежал между торговыми путями, которыми пользовались и троянские, и ахейские суда. Здесь не было богатых дворцов, больших храмов или крепостных стен. На скалистом берегу стояли несколько рыбацких домов, небольшая пристань и старое святилище Посейдона, куда моряки приносили дары перед дальними путешествиями.
Именно это место Агамемнон выбрал для совета. Возможно, ему нравилось, что остров не принадлежал ни одному из крупных царств. Возможно, он рассчитывал, что вдали от собственных владений участники встречи будут чувствовать себя менее уверенно. Но у Париса возникло другое ощущение: здесь никто не мог спрятаться за величием своего дворца. Каждый прибывал на корабле, зависел от погоды и должен был ступать на одну и ту же каменистую землю.
Первым пришёл Менелай. Его корабль вошёл в гавань под спартанским знаменем, и встречавшие его рыбаки почтительно склонили головы. Вслед за ним прибыл Одиссей, а чуть позже показались паруса Париса и Деметрия.
Агамемнон уже находился на острове. Он расположился в доме, принадлежавшем местному старейшине, и прибыл на пристань в сопровождении нескольких воинов. Увидев Париса, он не сделал ни шага навстречу, но и не отвернулся.
— Александр, — произнёс он. — Надеюсь, ты понимаешь, что сегодняшний разговор не является продолжением ваших личных переговоров с Менелаем.
— Понимаю, — ответил Парис. — Сегодня мы говорим о том, что касается многих царств.
— В том числе о безопасности ахейских земель.
— И о безопасности троянских.
Агамемнон задержал на нём взгляд, затем повернулся к Менелаю.
— Ты пригласил их сюда как равных участникам союза?
— Я пригласил их, чтобы мы могли услышать друг друга, — ответил Менелай. — Равенство здесь не требуется. Требуется хотя бы готовность выслушать.
Одиссей, стоявший чуть позади, внимательно наблюдал за обоими братьями. Он знал, что самое трудное начнётся не тогда, когда они заговорят о Трое, а когда разговор коснётся их собственных отношений.
Совет собрался в полдень в просторном помещении возле святилища. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, а в центре находился широкий стол, на котором лежали карты морских путей. Прибыли несколько правителей небольших островов и прибрежных областей, а также представители царей, которые не смогли лично присутствовать.
Среди них был пожилой правитель по имени Алкей, владевший небольшой гаванью на западном побережье. Его земли жили торговлей, и любое закрытие морских путей означало для жителей потерю заработка. Рядом сидел молодой царь Ликург, недавно унаследовавший владения от отца. Он больше слушал, чем говорил, и явно не хотел принимать решение, последствия которого переживут его собственное правление.
Агамемнон начал первым.
— Мы собрались, чтобы обсудить положение, которое уже нельзя считать обычным спором между отдельными царствами. Троя долгие годы остаётся источником нестабильности в восточной части моря. Торговые пути подвергались опасности, наши посланники не всегда получали справедливый ответ, а события, связанные с Еленой, показали, насколько далеко может зайти пренебрежение чужими правами.
Парис спокойно выслушал его.
— Я не собираюсь отрицать, что между Троей и ахейскими землями были конфликты. Не стану отрицать и собственных ошибок. Но мы не можем обсуждать сегодняшний день так, словно за прошедшие годы ничего не изменилось. Троя не просит признать её невиновной во всех спорах. Она предлагает прекратить то, что приносит ущерб обеим сторонам.
Агамемнон поднял руку.
— Ты говоришь о прекращении конфликтов, но не предлагаешь никакой гарантии, что Троя не станет использовать мир для усиления своей армии.
— А какую гарантию ты предлагаешь нам? — спросил Парис. — Что ахейские корабли не появятся у наших берегов под предлогом защиты торговли? Что наши гавани не будут проверяться вооружёнными людьми? Что наши торговцы смогут свободно возвращаться домой?
— Это вопросы, которые должны решаться в рамках общего соглашения.
— Именно поэтому я и предлагаю соглашение.
На некоторое время в помещении воцарилась тишина.
Алкей первым нарушил её.
— Я хотел бы услышать, что именно предлагается. Мои люди не могут жить одними рассуждениями о справедливости. Им нужно знать, смогут ли они завтра выйти в море.
Парис повернулся к нему.
— Троя предлагает взаимное открытие торговых путей, запрет на задержание торговых судов без доказанных оснований, обмен пленными и совместное рассмотрение споров. Если одна сторона считает, что другая нарушила договор, она должна представить свидетельства, а не посылать вооружённые корабли.
— Кто будет рассматривать эти свидетельства? — спросил Ликург.
— Представители нескольких царств, не участвующих непосредственно в споре. Их решения не должны зависеть от одного правителя.
Агамемнон усмехнулся.
— Ты предлагаешь создать совет, который будет контролировать действия царей?
— Я предлагаю создать порядок, при котором цари не будут вынуждены решать каждый спор мечом.
Одиссей слегка наклонился вперёд.
— В этом предложении есть смысл. Но оно не отвечает на вопрос о нарушениях, совершённых прежде. Что делать с теми, кто потерял имущество, людей или корабли?
— Рассматривать каждое требование отдельно, — ответил Парис. — Подтверждённый ущерб возмещать. Неподтверждённые обвинения не превращать в основание для войны.
— А если Троя откажется возместить доказанный ущерб? — спросил Агамемнон.
— Тогда она нарушит соглашение, и другие царства будут вправе потребовать ответа.
— Ты готов принять такое условие?
— Да.
Парис произнёс это без колебаний. Деметрий повернулся к нему, но промолчал. Он знал, что именно такой ответ Парис и собирался дать: мир не должен быть пустым обещанием, которое одна сторона может нарушить без последствий.
После первого обсуждения совет сделал перерыв. Участники вышли во двор, где возле колодца стояли слуги с водой и хлебом. Несколько правителей собрались небольшими группами, обсуждая услышанное.
Одиссей подошёл к Парису.
— Ты был убедителен.
— Но не все убеждены.
— Это разные вещи. Убедительность не всегда заставляет человека изменить решение. Иногда она заставляет его внимательнее искать причины, по которым он не хочет этого делать.
Парис посмотрел на Агамемнона, беседовавшего с молодым царём Ликургом.
— Он уже говорит с теми, кто сомневается.
— Он не хочет потерять их, — ответил Одиссей. — И это естественно. Но я бы посоветовал тебе обратить внимание не только на него.
— На кого?
Одиссей указал на Алкея.
— Этот человек зависит от торговли. Если морские пути будут закрыты, его земли пострадают первыми. Но если он поддержит Трою, Агамемнон может лишить его защиты и доступа к общим рынкам. Для него мир — не только нравственный выбор. Это вопрос выживания.
Парис подошёл к пожилому правителю.
— Царь Алкей, могу я задать вам один вопрос?
— Разумеется.
— Если бы вы могли выбрать, чего бы вы хотели от этого соглашения прежде всего?
Старик внимательно посмотрел на него.
— Чтобы мои внуки не думали, что море принадлежит людям с копьями. Мой отец торговал с восточными городами, я торговал с ними, а теперь мои сыновья боятся отправлять корабли за пределы собственной гавани. Они спрашивают меня, зачем я всю жизнь учил их морскому делу, если теперь каждый выход в море может закончиться пленом.
— Я понимаю.
— Нет, Александр. Ты можешь понимать как человек, который хочет спасти свой город. Но я говорю о людях, которым не нужен ни Троянский берег, ни ахейская слава. Им нужно просто жить.
Парис опустил глаза.
— Тогда, возможно, именно они должны стать главной причиной, по которой мы не допустим войны.
Алкей посмотрел на него с неожиданной теплотой.
— Если ты сумеешь убедить царей в этом, я поддержу твоё предложение. Но не обещаю, что смогу убедить всех своих соседей.
— Я не прошу вас обещать невозможное.
Вторая часть совета началась ближе к вечеру. На этот раз первым заговорил Менелай.
— Я хочу внести отдельное предложение. Имя Елены не должно использоваться ни в одном соглашении между нашими царствами. Она не является собственностью ни Спарты, ни Трои, ни какого-либо союза. Она сама определяет свою жизнь.
Агамемнон резко повернулся к брату.
— Ты считаешь, что вопрос, который привёл нас к нынешнему положению, больше не имеет значения?
— Он имеет значение для меня. Но это не значит, что я позволю использовать его как оправдание для войны.
— Ты забываешь, сколько царей поддержали тебя в тот день, когда ты потребовал вернуть жену.
— Я ничего не забыл, — ответил Менелай. — Но я не просил их уничтожать города.
— Ты просил восстановить честь.
— И я получил достаточно, чтобы понять: честь нельзя вернуть, если ради неё приходится отнимать жизнь у тысяч невиновных.
Агамемнон посмотрел на присутствующих.
— Вы слышите? Царь Спарты предлагает забыть прежние обязательства. Сегодня он говорит, что Елена не должна быть частью договора. Завтра он скажет, что весь поход был ошибкой.
— Если он был ошибкой, — неожиданно произнёс Алкей, — то её нельзя исправить ещё большей ошибкой.
Несколько человек повернулись к старику. Агамемнон не ответил сразу.
— Ты не понимаешь, о чём говоришь.
— Возможно. Но я понимаю, что мои корабли задерживают люди, которые не спрашивают моего разрешения. И я понимаю, что если начнётся война, мои сыновья окажутся между двумя армиями, хотя никогда не желали участвовать в вашей вражде.
Ликург поднялся со своего места.
— Я тоже хочу высказаться. Мой отец присоединился к союзу, потому что верил в защиту общих интересов. Он не оставлял мне распоряжения идти на Трою. Я готов защищать свои земли, если им будет угрожать опасность, но не хочу отправлять воинов туда, где ещё можно договориться.
Агамемнон медленно обвёл взглядом собравшихся.
— Значит, теперь каждый будет решать сам, какие обязательства ему исполнять?
— Каждый должен понимать, за что именно он отвечает, — сказал Одиссей. — Иначе мы получим войну, в которой одни будут искать славу, другие — добычу, а третьи — способ не потерять то, что у них уже есть.
— Ты тоже решил выступить против меня?
— Я выступаю против решения, которое ещё не объяснили.
Впервые за весь день Агамемнон не нашёл немедленного ответа. Он сел, сложил руки на столе и некоторое время смотрел на карту.
Совет не завершился заключением большого мирного договора. Агамемнон отказался признать троянские предложения достаточным основанием для окончательного соглашения и потребовал дополнительного обсуждения условий безопасности. Однако участники приняли несколько предварительных решений: задержанные торговые суда должны быть освобождены, вооружённые корабли не должны препятствовать мирному судоходству без согласованного основания, а спорные случаи будут передаваться на рассмотрение представителей заинтересованных царств.
Самым неожиданным стало заявление Ликурга. Он сообщил, что его владения не станут отправлять воинов в поход на Трою, пока совет не получит убедительных доказательств необходимости войны.
Алкей поддержал его.
Это ещё не означало раскола ахейского союза, но впервые несколько правителей открыто отказались считать военный поход неизбежным.
Агамемнон покинул собрание последним. На пристани его ожидал Евримах.
— Как прошёл совет? — спросил военачальник.
— Так, как я и предполагал. Люди хотят мира, пока не приходится платить за него собственными интересами.
— Но они не согласились на поход.
— Пока не согласились.
— Что будем делать?
Агамемнон посмотрел на море. Солнце уже опускалось к горизонту, и его свет ложился на воду длинными багряными полосами.
— Продолжим подготовку. Только теперь мне нужно знать, кто действительно готов выполнить свои обещания, а кто просто хочет выглядеть благоразумным перед соседями.
— А Менелай?
Агамемнон не сразу ответил.
— С Менелаем я поговорю сам.
На другом берегу острова Парис стоял рядом с Одиссеем. Деметрий ушёл к кораблю проверить приготовления к отплытию, а Менелай беседовал с Алкеем и Ликургом.
— Сегодня произошло больше, чем кажется, — сказал Одиссей.
— Мы не получили мира.
— Но ты заставил людей задуматься, зачем им война. Иногда это важнее, чем получить подпись под договором, который никто не собирается исполнять.
— Агамемнон не изменил своего решения.
— Нет. И, возможно, не изменит.
Парис посмотрел на него.
— Ты всё ещё считаешь, что он хочет войны ради собственной власти?
— Я считаю, что он боится потерять влияние. Это не одно и то же. Человек может начать с желания защитить союз, а закончить тем, что будет защищать только своё место во главе него. Самое опасное происходит тогда, когда он перестаёт замечать эту перемену.
Одиссей помолчал и добавил:
— Но не думай, что его противники автоматически окажутся твоими друзьями. Алкей хочет сохранить торговлю. Ликург хочет избежать ответственности за чужую войну. Менелай хочет жить без прежней обиды. Каждый преследует собственную цель. Тебе придётся найти между ними не дружбу, а общее решение.
— Разве этого недостаточно?
— Для начала — вполне.
Когда Парис поднялся на корабль, солнце уже коснулось линии горизонта. Он оглянулся на остров, где остались люди, ещё недавно считавшие войну неизбежной. Теперь они разъезжались с сомнениями, разногласиями и новыми обязательствами. Ничего окончательно не решилось, но прежняя уверенность исчезла.
На борту Деметрий передал ему небольшой свёрток.
— От Менелая. Он просил вручить тебе перед отплытием.
Внутри лежала табличка с короткой надписью:
«Я не обещаю, что смогу остановить всех. Но если Троя не начнёт войну, Спарта не станет первой, кто поднимет против неё оружие».
Парис прочитал слова дважды и бережно убрал табличку.
Корабль медленно отошёл от пристани. Ветер наполнил парус, и берег начал удаляться. Парис знал, что привозит в Трою не мир, а нечто менее надёжное и одновременно более ценное — возможность мира, которую теперь поддерживали не только отдельные люди, но и несколько царств.
Он думал о том, как встретит его Гектор, что скажет Приам, как отнесётся к новым известиям Иарас и поверит ли Гекуба, что опасность ещё можно отвести. А потом вспомнил слова Алкея о внуках, которым он хотел оставить свободное море, и понял, что именно ради таких людей следовало продолжать переговоры.
За кормой оставался Краний, впереди лежала Троя, а между ними тянулся морской путь, по которому ещё могли ходить торговые корабли, посланники и обычные путешественники. Парис смотрел на темнеющую воду и надеялся, что однажды этот путь снова станет дорогой между берегами, а не дорогой к войне.
Глава восемьдесят девятая. Возвращение без победы
Троя увидела корабль Париса на рассвете третьего дня. Сначала дозорные заметили лишь тёмную точку на линии моря, затем различили очертания паруса и подняли условный знак, сообщавший о приближении дружественного судна. В гавани начали готовиться к приёму корабля, хотя никто ещё не знал, с какими вестями возвращался посол.
Гектор находился на стене, когда к нему подошёл один из молодых воинов.
— Князь, корабль вошёл в бухту.
— Я вижу.
— Это Парис?
— Да.
Гектор ещё некоторое время смотрел на приближающееся судно. Он не испытывал нетерпения, которое заставляло бы его спешить навстречу брату. За последние недели он привык к мысли, что возвращение Париса может принести как хорошие вести, так и новые причины для тревоги.
Когда корабль причалил, Гектор спустился к гавани. Парис сошёл на берег первым, за ним появился Деметрий. Они выглядели уставшими, но держались спокойно.
Братья обнялись.
— Ты вернулся, — сказал Гектор.
— Как и обещал.
— А мир?
Парис посмотрел на него.
— Пока нет.
Гектор кивнул, словно ожидал именно такого ответа.
— Тогда пойдём. Отец ждёт.
В большом зале дворца собрались Приам, Гекуба, Лаомедонт и Иарас. Рядом находились Дорий, Агенор, Эвримедонт и несколько советников. Иларион тоже присутствовал, поскольку царь попросил его записать основные итоги переговоров.
Парис рассказал о встрече на Крании подробно, не скрывая ни одного неудобного обстоятельства. Он передал слова Менелая, изложил предложения Алкея и Ликурга, рассказал о позиции Одиссея и о том, что Агамемнон не отказался от военных приготовлений.
Когда рассказ закончился, Приам некоторое время молчал.
— Значит, у нас появились союзники, которые не хотят войны, но нет тех, кто готов гарантировать мир.
— Пока так, — ответил Парис.
— Агамемнон согласился вернуть торговые суда?
— Да. И согласился обсуждать правила морского судоходства.
— Но не согласился прекратить подготовку флота.
— Нет.
Гектор, стоявший возле окна, повернулся к брату.
— Тогда нам следует исходить из того, что война возможна.
— Я именно это и предложил бы, — сказал Парис. — Но подготовка к обороне не должна превращаться в повод для нападения.
Лаомедонт посмотрел на сына.
— Ты вернулся с пустыми руками?
Вопрос прозвучал неожиданно, но Парис не обиделся.
— Нет, отец. Я вернулся без договора. Но не с пустыми руками. Теперь несколько царей открыто заявили, что не станут отправлять воинов против Трои без доказанной необходимости. Менелай пообещал не направлять свои корабли против нас. Торговые суда будут возвращены, а морские столкновения вынесены на обсуждение.
— Это ещё не мир, — заметил Агенор.
— Нет. Но это уже не прежнее положение.
Иарас внимательно слушал, опираясь руками на посох. С возрастом он стал меньше говорить, но каждое его слово по-прежнему заставляло присутствующих внимательнее относиться к разговору.
— Когда я был царём, — произнёс он, — мне казалось, что самое трудное для правителя — сохранить город. Теперь я понимаю, что иногда труднее сохранить людей от решений, которые принимаются ради самого города.
Приам повернулся к отцу.
— Что ты предлагаешь?
— Не торопиться объявлять переговоры провалом. Но и не строить оборону на надежде, что Агамемнон передумает. Пусть Троя будет готова, однако не должна жить так, словно враг уже стоит у ворот.
Гектор одобрительно кивнул.
— Я продолжу наблюдение за морем и дорогами. Усилю охрану гавани, но не стану стягивать людей со всех поселений. Нам нужны рабочие руки не меньше, чем воины.
— И продовольствие, — добавил Дорий. — Если торговля снова окажется под угрозой, нужно заранее распределить запасы между районами города.
— Хорошо, — сказал Приам. — Подготовьте расчёты. Но никаких изъятий у жителей без необходимости. Мы не должны сами превращать город в осаждённый лагерь.
После совета Парис вышел во внутренний двор. Гекуба ждала его возле старой смоковницы. Она обняла сына и некоторое время не отпускала, словно хотела убедиться, что он действительно вернулся.
— Ты похудел, — сказала она.
— Дорога была долгой.
— И переговоры, вероятно, тоже.
Парис улыбнулся.
— Иногда мне казалось, что я больше времени провожу за разговорами, чем за едой.
— Тогда сегодня ты будешь есть дома. И не станешь рассказывать о царях, кораблях и договорах, пока не поужинаешь.
— Это приказ?
— Материнская просьба. Она обычно действует надёжнее царских приказов.
Парис рассмеялся. Впервые за долгое время он почувствовал, что может позволить себе несколько минут не думать о судьбе города.
За столом собрались близкие. Гекуба сама распорядилась подать еду, Кассандра сидела неподалёку от окна, а Гектор пришёл позже, закончив осмотр южной стены. Дорий рассказывал о возвращении Клеомены к привычной жизни в Трое, о том, как она постепенно осваивается в доме и старается не вмешиваться в его отношения с Эрифилой.
— Она сегодня помогала Мирине разбирать старые ткани, — сказал он. — Они спорили почти час о том, какой узор лучше подходит для новой занавеси.
— И кто победил? — спросила Гекуба.
— Никто. В конце концов они решили оставить обе ткани.
— Значит, в нашем городе наконец-то научились решать споры без победителей, — заметил Гектор.
Все улыбнулись.
Парис слушал их разговор и чувствовал, как постепенно возвращается к жизни, которую на время оставил ради переговоров. Но в глубине души он понимал, что спокойствие этого вечера может оказаться недолгим.
На следующее утро Гектор пригласил Париса на южную стену. Там уже находились начальники дозоров, несколько инженеров и люди, отвечавшие за снабжение.
— Я хочу показать тебе, что изменилось за время твоего отсутствия, — сказал Гектор.
Они прошли вдоль укреплений. В некоторых местах обновили кладку, возле башен укрепили деревянные настилы, а на дороге, ведущей к южным поселениям, появились новые наблюдательные пункты.
— Мы не строим новых укреплений без необходимости, — объяснял Гектор. — Но проверяем старые. Некоторые башни требуют ремонта, а на двух участках стены нужно заменить повреждённые камни.
— Сколько людей занято?
— Не больше, чем необходимо. Я не хочу отрывать земледельцев от полей. Если война начнётся, нам понадобится продовольствие, а не только стены.
Парис остановился возле одной из башен. Там молодой мастер устанавливал новую деревянную балку.
— Хорошо сделано, — сказал он.
— Мастер Тарент. Его сын недавно вернулся из южного поселения.
— Тот самый, который потерял дом после пожара?
— Да. Мы помогли семье восстановить жилище. Теперь он работает здесь.
Парис некоторое время смотрел на людей.
— Знаешь, Гектор, я думал о том, что скажу тебе, когда вернусь. Хотел объяснить, почему не смог добиться соглашения.
— Ты ничего не обязан мне объяснять.
— Но я хотел, чтобы ты понял: я не пытался купить мир ценой Трои.
Гектор положил руку ему на плечо.
— Я никогда в этом не сомневался. Ты отправился туда не за разрешением чужих царей распоряжаться нашим городом. Ты отправился туда, чтобы выяснить, осталась ли возможность избежать войны. Теперь мы знаем, что она ещё есть. Этого достаточно, чтобы продолжать.
Парис посмотрел на брата.
— А если следующая попытка окажется последней?
— Тогда мы должны использовать её с умом.
В тот же день в Трою прибыл посланник из Спарты. Он привёз письмо Менелая, адресованное Приаму, и отдельную табличку для Париса.
Приам прочитал послание вслух. Менелай сообщал, что задержанные торговые суда освобождены, а их владельцам возвращён груз. Он также подтверждал своё намерение не направлять спартанские корабли против Трои, пока не будет совершено нападение на его владения или нарушено предварительное соглашение.
В письме содержалось ещё одно важное сообщение: Менелай намеревался продолжить переговоры с Алкеем и Ликургом, чтобы расширить круг царей, готовых поддержать морское перемирие.
— Это хорошая новость, — сказал Приам.
— Но не окончательная, — добавил Гектор.
— Окончательных новостей в такие времена не бывает, — заметил Иарас. — Есть только решения, которые люди готовы подтверждать своими поступками.
Парис раскрыл свою табличку.
Менелай писал:
«Я много думал о нашем разговоре. Ты сказал, что человек не должен требовать от другого отказаться от собственной совести ради мира. Я понял, что эти слова относятся и ко мне. Не знаю, сумею ли я убедить Агамемнона, но не позволю ему говорить от моего имени там, где речь идёт о судьбе твоего города. Если снова понадобится встреча, я буду готов».
Парис медленно свернул табличку.
— Он действительно изменился, — сказал он.
— Или наконец перестал скрывать то, что думал давно, — ответил Деметрий, стоявший рядом.
Тем временем в лагере Агамемнона происходило нечто, о чём в Трое пока никто не знал.
После совета на Крании несколько командиров стали задавать вопросы о распределении будущих трофеев и обещанных торговых привилегиях. Особенно недовольны оказались те, кому прежде обещали доступ к гаваням, которые теперь поддерживали мирные переговоры.
Агамемнон собрал их вечером.
— Я слышал, что некоторые из вас сомневаются в целесообразности дальнейшей подготовки, — начал он.
Никто не ответил.
— Вы получили обещания, которые должны были убедить вас присоединиться к общему делу. Теперь вы услышали, что несколько царей не желают участвовать в походе. И, вероятно, решили, что наши планы изменились.
Один из командиров поднялся.
— Мы не против переговоров, царь. Но если война начнётся, мы должны знать, за что сражаемся и что получат наши люди.
— Они получат безопасность.
— А торговые права?
Агамемнон посмотрел на него.
— Если мы победим, никто не станет оспаривать наши условия.
— А если победы не будет?
Вопрос прозвучал слишком прямо. Несколько человек опустили глаза, но никто не сделал замечания.
Агамемнон подошёл к столу.
— Вы пришли сюда как военачальники или как торговцы?
— Как люди, которые отвечают за тех, кого поведут в бой.
Царь некоторое время смотрел на говорившего. Он понимал, что перед ним не изменник и не трус. Это был опытный командир, который видел достаточно сражений, чтобы знать: обещания, данные до войны, редко совпадают с тем, что остаётся после неё.
— Вы получите ответы, — наконец сказал Агамемнон. — Но сначала каждый должен понять, что отступление сейчас будет воспринято как слабость.
— Иногда слабость — это продолжать идти туда, куда уже не хочешь идти, — тихо произнёс командир.
Агамемнон сделал вид, что не услышал.
Вечером Парис поднялся на одну из башен Трои. Отсюда город был виден почти целиком: крыши домов, внутренние дворы, храмовые колонны, узкие улицы, уходившие к воротам. В нескольких окнах горел свет. Где-то играли дети, где-то женщина звала мужа к ужину, а возле мастерской ещё работали кузнецы.
К нему подошла Кассандра.
— Ты вернулся другим, — сказала она.
— Разве?
— Ты больше не смотришь на море как на дорогу, по которой обязательно должен прийти ответ.
Парис улыбнулся.
— А как же мне на него смотреть?
— Как на море. Оно не обещает ни спасения, ни гибели. Оно просто существует, а люди сами решают, что делать с его берегами.
Она встала рядом.
— Я видела сегодня сон. Не страшный, но тревожный.
Парис повернулся к ней.
— Что тебе приснилось?
— Большой зал, полный людей. Они спорили, а за их спинами стояли закрытые двери. Никто не замечал, что за дверями уже ждут те, кто не участвовал в разговоре.
— Кто они?
— Не знаю. Но мне кажется, что опасность может прийти не от тех, кто громче всех требует войны, а от тех, кто устал ждать решения и решит действовать самостоятельно.
Парис задумался.
— Ты говоришь о командирах Агамемнона?
— Я говорю о людях, которые однажды перестают верить, что их кто-нибудь услышит.
Кассандра ушла, оставив его одного.
Парис ещё долго смотрел на город. Он вернулся домой без договора, но принёс с собой первые признаки перемен. Несколько царей задумались, прежде чем отправить своих воинов к троянским берегам. Менелай сделал выбор, который мог дорого ему обойтись. Даже среди военачальников Агамемнона появились люди, не желавшие слепо следовать за ним.
Но всё это было лишь началом. Мир ещё не стал общей волей, а война пока не перестала быть возможностью. И Парис понимал: теперь необходимо не только продолжать переговоры, но и внимательно следить за тем, чтобы никто не попытался разрушить их одним необдуманным поступком. Впервые за долгое время он почувствовал, что судьба Трои зависит не от одного царя, одного пророчества или одного сражения, а от множества человеческих решений, каждое из которых может оказаться важнее громких слов.
Глава девяностая. Человек, который не вернулся
Первые дни после возвращения Париса прошли в Трое относительно спокойно. Торговые суда снова появлялись в гавани, на рынках постепенно восстанавливалось привычное оживление, а жители, привыкшие за последнее время прислушиваться к каждому незнакомому звуку, понемногу возвращались к повседневным заботам. Однако Гектор не позволял себе считать это затишьем окончательным.
Каждое утро он получал донесения от дозорных, проверял состояние укреплений и беседовал с начальниками поселений. Он не хотел, чтобы тревога овладела городом раньше времени, но и не собирался повторять ошибки тех правителей, которые принимали отсутствие неприятельских кораблей за доказательство отсутствия опасности.
Однажды утром к нему пришёл начальник южной гавани.
— Господин, ночью к берегу приблизилось небольшое судно. Оно не вошло в гавань и держалось в стороне от основных торговых путей.
— Кто-нибудь высаживался?
— Нет. Но дозорные заметили огонь на берегу. Кто-то подавал сигнал с мыса.
— Наши люди?
— Нет. Мы проверили. На мысе никого не нашли, но обнаружили следы костра и обрывок ткани.
Гектор взял ткань. Она была грубой, тёмной, с остатками синей краски.
— Это может быть от одежды моряка, — сказал он.
— Или от знамени.
— Пока не будем делать выводов. Усильте наблюдение, но не трогайте торговые суда. И выясните, кто из жителей находился ночью возле мыса.
Начальник гавани поклонился и ушёл.
Гектор ещё некоторое время держал ткань в руках. Он не любил случайностей, особенно тех, которые появлялись именно тогда, когда город начинал надеяться на мир.
В полдень к Парису пришёл Деметрий.
— Я хочу поговорить с тобой о человеке, которого встретил на пристани.
— О ком?
— О капитане торгового судна. Его зовут Мнесарх. Он вернулся из западных земель и утверждает, что несколько дней назад видел человека, которого давно считал погибшим.
— Кого именно?
Деметрий не сразу ответил.
— Фалеса.
Парис нахмурился. Имя было знакомым. Фалес, бывший помощник северной гавани, когда-то сопровождал письма и исчез из Трои в период, когда царская переписка подвергалась подменам. Впоследствии выяснилось, что он покинул город вместе с молодым писцом Дамоном, позднее служившим при дворе Агамемнона.
— Где он его видел?
— На одном из островов, неподалёку от западного торгового пути. Мнесарх говорит, что Фалес находился на небольшом судне, которое не имело обычных торговых знаков. Он узнал его по походке и голосу.
— Почему не сообщил раньше?
— Потому что не был уверен. И потому что боится связываться с людьми, которые могут иметь отношение к ахейскому двору.
Парис задумался.
— Ты считаешь, что Фалес может быть связан с нынешними событиями?
— Я считаю, что его исчезновение до сих пор не объяснено. А теперь он появляется на морском пути, по которому проходят корабли, задержанные людьми Агамемнона.
— Это ещё не доказательство.
— Я знаю. Но мне кажется, настало время узнать, что он делал все эти годы.
Парис поднялся.
— Позовём Илариона. Он лучше нас помнит старые записи.
Иларион выслушал рассказ Деметрия в архивной комнате. Мирина сидела за соседним столом, переписывая несколько повреждённых табличек, а рядом с ней лежала стопка документов, привезённых из старого хранилища северной гавани.
— Фалес, — повторил архивариус. — Странно, что мы снова возвращаемся к этому имени.
— Ты помнишь, что он делал перед отъездом? — спросил Парис.
— По официальным записям он сопровождал несколько посланий. Но в одной из старых книг его имя появляется рядом с именем Никандра. Они не были родственниками и не служили в одном подразделении. Однако оба имели доступ к переписке, которая проходила через северную гавань.
Мирина подняла голову.
— Я нашла кое-что похожее, когда разбирала записи о выдаче перстней.
Иларион подошёл к её столу.
— Покажи.
Она развернула небольшую табличку, на которой сохранилось несколько строк.
— Здесь указано, что в год исчезновения царских писем один из сопровождающих получил право пользоваться знаком морского союза. Имя повреждено, но рядом сохранилось слово «Фалес».
— Ты уверена?
— Нет. Я не хочу утверждать то, чего не могу прочитать полностью.
Иларион одобрительно посмотрел на девушку.
— Именно так и следует работать с архивами. Не каждый обломок глины обязан становиться доказательством.
Парис взял табличку.
— А что означает этот знак?
— Пока неясно. Возможно, это был знак допуска к определённому кораблю или служебному помещению. Но если Фалес действительно пользовался перстнем морского союза, это объясняет, почему его имя появлялось в разных местах.
Деметрий нахмурился.
— А Дамон?
— О нём у нас меньше сведений, — ответил Иларион. — Мы знаем лишь, что он покинул Трою вместе с Фалесом, а позднее служил при дворе Агамемнона. Но мы не знаем, по какой причине и при каких обстоятельствах.
— Значит, придётся искать обоих, — сказал Парис.
— Осторожно, — предупредил Иларион. — Если они действительно знают что-то важное, то могут не захотеть, чтобы мы их нашли.
В тот же вечер Гектор сообщил Парису о ночном сигнале на южном мысе.
— Я не думаю, что это совпадение, — сказал он. — Сначала неизвестное судно, затем огонь на берегу, теперь сведения о Фалесе.
— Возможно, кто-то пытается установить связь с Троей.
— Или проверить, насколько внимательно мы следим за побережьем.
— Ты собираешься отправить людей?
— Уже отправил. Но не хочу устраивать облаву. Если человек действительно пытается передать сообщение, он может испугаться и исчезнуть.
Парис подошёл к столу.
— Я хотел бы поговорить с капитаном Мнесархом.
— Он находится в городе?
— Да. Деметрий обещал привести его завтра.
Гектор задумался.
— Тогда пусть встреча состоится не во дворце. Лучше в доме у гавани. Там он будет чувствовать себя спокойнее.
— Ты думаешь, он боится?
— Человек, который несколько лет молчал о встрече с бывшим служителем царской переписки, вероятно, имеет причины для осторожности.
Парис согласился.
На следующий день Мнесарх пришёл к ним незадолго до полудня. Это был худощавый мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и небольшим шрамом возле левого виска. Он держался спокойно, но время от времени поглядывал на дверь.
— Я не знаю, зачем вы меня вызвали, — сказал он, когда они остались втроём с Парисом, Гектором и Деметрием.
— Мы хотим узнать о человеке, которого ты видел на западном пути, — ответил Парис.
— Я уже говорил Деметрию, что не уверен.
— Расскажи всё, что помнишь. Даже если некоторые подробности покажутся незначительными.
Мнесарх потёр ладонью щёку.
— Это было четыре дня назад. Мы шли от одного острова к другому, когда увидели небольшое судно. Оно стояло на якоре возле скал. Я заметил человека на палубе. Он повернулся, и я узнал его.
— Ты разговаривал с ним?
— Нет. Но он меня заметил.
— Что произошло потом?
— Он приказал поднять парус и уйти от берега. Я попытался приблизиться, но он изменил курс.
— Ты уверен, что это был Фалес?
— Да. Я торговал с северной гаванью много лет. Знал его ещё молодым. Он всегда немного прихрамывал на правую ногу.
Деметрий посмотрел на Париса.
— Это важная подробность.
— Почему? — спросил Мнесарх.
— Потому что раньше мы не знали о его походке, — ответил Парис.
Мнесарх немного успокоился.
— Есть ещё кое-что. Когда его судно уходило, я заметил на корме знак. Круг и три точки.
Гектор и Парис переглянулись.
— Ты уверен? — спросил Гектор.
— Да. Я видел такой знак прежде. Не на корабле Фалеса, а на небольших табличках, которые носили служители старой царской дороги.
Иларион, которого пригласили к встрече, внимательно посмотрел на капитана.
— Ты понимаешь, что этот знак не принадлежал одному человеку?
— Теперь понимаю. Но тогда мне показалось, что это может быть связано с прежними событиями.
— А почему ты не сообщил об этом раньше?
Мнесарх опустил глаза.
— Потому что в ту же ночь мне передали предупреждение. Сказали, что если я стану расспрашивать о Фалесе, мои корабли больше не будут допускать к некоторым пристаням.
— Кто передал?
— Человек, которого я не знаю. Он назвал себя торговым посредником, но говорил как военный.
— Ты можешь его описать?
— Высокий, худой, седые волосы. На руке кольцо с изображением корабля.
Иларион медленно выпрямился.
— Ты видел это кольцо прежде?
— Нет. Но рисунок был очень похож на тот, который я видел на старой печати северной гавани.
Гектор посмотрел на Париса.
— Теперь у нас есть причина искать этого человека.
— Но не обвинять его, — ответил Парис.
— Я и не собирался.
Вечером в архиве Иларион долго изучал старые записи. Мирина помогала ему, сверяя имена и даты. В одном из ящиков они нашли небольшую деревянную пластину, на которой был вырезан круг с тремя точками. Она лежала отдельно от остальных документов и не имела никаких надписей.
— Я помню эту вещь, — сказал Иларион. — Её передал нам Ферон. Он говорил, что такие знаки использовали служители старой царской дороги.
— Значит, Фалес мог быть связан с ними?
— Мог. Но не обязательно был их членом. Иногда знаки использовали люди, которым просто поручали доставить важное сообщение.
Мирина провела пальцем по краю пластины.
— А если он не скрывался, а выполнял чьё-то поручение?
Иларион посмотрел на неё.
— Тогда нам нужно понять, кто его посылал и почему он не вернулся.
В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Ферон.
— Вы ищете Фалеса? — спросил он.
— Откуда ты знаешь? — удивился Иларион.
— Мне сообщили, что в городе расспрашивают о знаке старой дороги. Я решил, что пора рассказать то, о чём раньше предпочитал молчать.
Ферон вошёл и положил на стол небольшую кожаную сумку.
— Я не знаю, где сейчас Фалес. Но знаю, что однажды он действительно получил поручение, связанное с царской перепиской. И поручение это было дано не Леонтием и не морским союзом.
— Кем же? — спросил Иларион.
Ферон некоторое время молчал.
— Человеком из дворца. Человеком, который хотел сохранить письмо, предназначенное Иарасу, но не решился передать его лично.
— Кто это был?
Ферон посмотрел на них обоих.
— Имя я назову, когда найду подтверждение. Я не хочу, чтобы ещё один человек оказался обвинённым только потому, что кто-то помнит его имя в старой записи.
Иларион кивнул.
— Ты поступаешь правильно.
— Но есть кое-что ещё. В ту ночь Фалес покинул Трою не один. С ним был человек, которого я прежде не видел. Он нёс небольшой свёрток и постоянно оглядывался на дорогу.
— Дамон? — спросил Иларион.
Ферон удивлённо посмотрел на него.
— Откуда ты знаешь это имя?
— Мы нашли запись, что Фалес покинул город вместе с молодым писцом Дамоном.
Ферон медленно сел.
— Тогда, возможно, вы ищете не того, кто увёз письмо, а того, кто должен был его доставить.
Поздно ночью Парис получил записку от Гектора. В ней сообщалось, что дозорные вновь заметили огонь на южном мысе. На этот раз сигнал был коротким, словно кто-то хотел убедиться, что его увидели.
Гектор просил брата прийти к нему до рассвета.
Парис положил записку на стол и долго смотрел на неё. Он вспомнил слова Кассандры о людях, которые перестают ждать решения и начинают действовать самостоятельно. Возможно, именно такой человек сейчас находился где-то за пределами города, пытаясь установить связь с теми, кому не доверял.
Он не знал, был ли это Фалес, Дамон или кто-то другой. Но теперь старые события перестали казаться окончательно завершёнными. Некоторые люди всё ещё хранили тайны, которые могли повлиять на настоящее, и, возможно, среди них были не только те, кто стремился причинить вред.
Парис подошёл к окну. На востоке небо начинало светлеть, а над крышами Трои медленно поднимался утренний ветер. Город просыпался, не подозревая, что где-то на его южном берегу кто-то снова зажёг огонь, надеясь, что его увидят.
Парис понимал, что впереди его ждут новые вопросы, но впервые за долгое время он не хотел торопить события. Он слишком хорошо знал, какую цену может заплатить человек, если принимает подозрение за доказательство. Поэтому он решил сначала выслушать тех, кто ещё не успел рассказать свою историю, и только потом делать выводы, от которых могла зависеть жизнь целого города.
Глава девяносто первая. Цена ожидания
Утро в Трое выдалось ясным, но над морем стояла такая плотная дымка, что дальние острова исчезли из виду. С крепостных стен едва различались очертания рыбацких лодок, возвращавшихся к берегу, и только голоса торговцев на пристани напоминали, что город продолжает жить своей обычной жизнью.
Парис долго стоял у окна, наблюдая за улицей. После возвращения из Спарты он всё чаще ловил себя на мысли, что мирные дни требуют от человека не меньшей решимости, чем военные. В сражении противник обычно известен, его намерения можно предположить, его движение заметить. Но когда опасность ещё не обрела определённого лица, когда каждый слух может оказаться и правдой, и ошибкой, принимать решения становилось гораздо труднее.
В дверь постучали.
— Входи.
На пороге появился Гектор. Он был одет для поездки за город, плащ застёгнут у плеча, на поясе висел короткий меч.
— Я собираюсь осмотреть южные поселения, — сказал он. — За последние дни оттуда поступило несколько сообщений. Ничего тревожного, но люди беспокоятся. Некоторые уже спрашивают, не следует ли отправлять семьи за стены.
— И что ты им ответишь?
— Что пока нет оснований покидать дома. Но если мы станем повторять это слишком часто, люди решат, что мы сами чего-то боимся.
Парис отошёл от окна.
— Тогда не говори им, что бояться нечего. Скажи, что мы следим за дорогами и морем, а решение о безопасности каждого поселения будет принято вовремя. Люди не дети, Гектор. Они должны понимать, что происходит, насколько мы сами это понимаем.
Гектор кивнул.
— Я согласен. Но есть ещё одно обстоятельство. Несколько землевладельцев попросили разрешения держать вооружённых людей при своих хозяйствах. Говорят, что на дорогах появились незнакомцы, которые расспрашивают о запасах зерна, колодцах и численности работников.
— Торговцы?
— Возможно. Но их вопросы слишком похожи на те, которые задаёт военный разведчик.
Парис задумался.
— Не запрещай людям защищать свои дома, но и не позволяй превращать каждое хозяйство в отдельную крепость. Если начнут собирать вооружённые отряды без общего командования, мы сами создадим то, чего опасаемся.
— Я поговорю с ними.
Гектор уже направился к двери, когда Парис остановил его:
— И ещё. Не посылай людей задерживать каждого незнакомца. Пусть сначала наблюдают, запоминают лица, выясняют, откуда пришли и куда направляются. Мне не нужна война, начавшаяся из-за испуганного крестьянина и человека, который просто искал дорогу.
— Ты становишься осторожнее, — заметил Гектор.
— Нет. Просто всё чаще думаю о тех, кто будет расплачиваться за нашу поспешность.
Гектор посмотрел на брата с пониманием и вышел.
В это же утро в доме Приама собрались Иарас, Лаомедонт, Парис и несколько старших советников. Приам хотел обсудить сообщения с южного побережья, но разговор быстро перешёл к положению ахейского союза.
— Менелай прислал ещё одно письмо, — сообщил он. — Он подтверждает прежние слова, однако предупреждает, что не все спартанские военачальники довольны его решением.
— Это неудивительно, — сказал Лаомедонт. — Для некоторых мир означает не спасение людей, а потерю добычи.
— А для других война стала делом чести, — добавил Иарас. — Такие люди особенно опасны, потому что не умеют отличать собственную гордость от интересов государства.
Парис развернул письмо.
— Менелай пишет, что Агамемнон собирает военачальников и требует от них подтвердить готовность к походу. При этом он не объявляет общего сбора войск. Похоже, он хочет получить обещания заранее, чтобы затем представить их как решение всего союза.
— Значит, он снова пытается поставить остальных перед свершившимся фактом, — произнёс Приам.
— Возможно, — ответил Парис. — Но я не хочу приписывать ему то, чего мы не знаем. У него есть свои причины опасаться ослабления союза. Вопрос в том, почему он считает, что сохранить его можно только войной.
Иарас внимательно посмотрел на внука.
— Потому что для некоторых правителей власть становится единственным доказательством собственной необходимости. Если они не ведут людей в поход, им кажется, что люди перестанут нуждаться в них.
— Но ведь царя выбирают не для того, чтобы он непременно вёл людей на смерть, — тихо сказал Лаомедонт.
— Ты прав, сын мой. Однако не все правители способны признать это, особенно когда вокруг них уже собрались те, кто ждёт войны.
Приам положил ладонь на стол.
— Троя не должна зависеть от того, договорятся ли между собой ахейцы. Мы обязаны продолжать укрепление обороны.
— И обязаны оставить открытой дорогу к переговорам, — добавил Парис.
— Никто не предлагает её закрывать, — ответил Приам.
— Иногда достаточно одного неверно понятого приказа, чтобы открытая дорога превратилась в закрытые ворота.
Иарас слегка улыбнулся.
— Хорошо, что ты это понимаешь. Но помни и другое: осторожность не должна становиться оправданием бездействия. Если кто-то действительно готовит нападение, мы не можем ждать, пока он пришлёт нам письменное уведомление.
Разговор продолжался ещё долго. Решили усилить наблюдение за южным берегом, проверить сообщения о незнакомцах на дорогах и одновременно направить торговым городам подтверждение, что Троя не намерена ограничивать мирное судоходство. Приам настоял, чтобы эти меры не сопровождались публичными объявлениями о военной угрозе.
Когда советники разошлись, Парис задержался у двери.
— Дедушка, ты думаешь, что Агамемнон действительно решится на поход?
Иарас не сразу ответил.
— Я думаю, что он уже слишком много сил вложил в эту мысль, чтобы отказаться от неё легко. Но между намерением и поступком иногда лежит целая жизнь человека. Возможно, он ещё увидит, что цена победы окажется выше самой победы.
— А если не увидит?
— Тогда нам придётся защитить тех, кто не давал ему повода для войны.
В Спарте Агамемнон принимал посланников из нескольких ахейских городов. Они прибыли почти одновременно, и каждый привёз собственные вопросы, опасения и требования.
В большом зале стояли длинные столы. На них лежали карты побережья, списки кораблей, расчёты запасов и письма, которые Агамемнон уже успел перечитать несколько раз. Он слушал внимательно, но по его лицу было трудно понять, какие слова действительно достигали его, а какие лишь усиливали раздражение.
Первым выступил военачальник из Аргоса.
— Наши люди готовы к походу, если союз примет общее решение. Но я должен знать, ради чего мы собираемся отправить их за море. В прошлый раз говорили о возвращении Елены. Теперь сам Менелай говорит, что не хочет делать её причиной войны.
Агамемнон медленно поднял глаза.
— Менелай может говорить то, что считает нужным. Но речь идёт не только о его семье. Речь идёт о достоинстве всех ахейских царей.
— Достоинство не всегда требует оружия, — осторожно заметил другой посланник.
— Ты приехал обсуждать достоинство или военные приготовления?
— Я приехал узнать, какое решение мы должны сообщить своим людям.
В зале стало тихо.
Агамемнон посмотрел на говорившего. Это был немолодой человек, много лет служивший своему царю и не привыкший спорить с более могущественными правителями. Однако сейчас он не отводил взгляда.
— Сообщи им, что союз сохраняет готовность к защите своих интересов, — наконец произнёс Агамемнон.
— А если нас спросят, против кого именно мы готовимся выступить?
— Скажи, что враг не всегда предупреждает о своём появлении.
Посланник поклонился, но на его лице не было удовлетворения.
Когда встреча закончилась, Агамемнон остался с одним из своих ближайших военачальников.
— Они начинают сомневаться, — сказал тот.
— Я заметил.
— Возможно, стоит дать им больше времени.
— Время работает против того, кто не умеет им распоряжаться.
— Но если мы соберём флот без согласия большинства, некоторые цари могут просто не прислать корабли.
Агамемнон подошёл к карте.
— Ты думаешь, я этого не понимаю? Каждый из них хочет получить выгоду, но никто не желает первым принять на себя ответственность. Менелай говорит о мире, Одиссей — о необходимости выслушать всех, Алкей и Ликург отказываются поддерживать поход. А если завтра Троя усилит флот и начнёт угрожать нашим торговым путям, кто будет отвечать за то, что мы ничего не сделали?
— Пока Троя не угрожает нашим путям.
— Пока.
Военачальник помолчал.
— Есть ещё одно обстоятельство. Несколько капитанов жалуются, что торговцы отказываются перевозить военные припасы без письменных гарантий оплаты. Они не верят, что поход состоится, и не хотят рисковать собственными судами.
Агамемнон резко обернулся.
— Кто распорядился использовать торговые суда?
— Никто не отдавал такого приказа. Но люди говорят, что подготовка идёт слишком долго, а обещанные выгоды остаются лишь словами.
На этот раз Агамемнон не ответил сразу. Он понимал, что сопротивление может исходить не только от царей, но и от тех, кто обычно выполнял их распоряжения. Война начиналась не тогда, когда первый корабль покидал гавань. Иногда она начиналась значительно раньше — в тот день, когда люди переставали верить, что их жертвы кому-нибудь нужны.
После полудня Парис встретился с Мнесархом в доме неподалёку от гавани. Капитан пришёл без сопровождения, но выглядел настороженным. Он несколько раз оглянулся, прежде чем переступить порог.
— Ты хотел поговорить со мной, — сказал он.
— Да. Мне нужно уточнить некоторые обстоятельства твоей встречи с Фалесом. Но сначала хочу, чтобы ты понял: я не собираюсь обвинять тебя или заставлять вспоминать то, чего ты не видел.
Мнесарх уселся напротив.
— Я уже рассказал всё, что знал.
— Я помню. Но иногда человек замечает подробности лишь тогда, когда начинает рассказывать о них второй раз. Ты говорил, что судно Фалеса не имело обычных торговых знаков.
— Верно.
— Оно было военным?
— Нет. Военные суда устроены иначе. Но и торговым его назвать было трудно. Небольшое, быстрое, с низкой кормой. На нём могли перевозить людей или небольшой груз.
— Сколько человек находилось на борту?
— Я видел троих. Фалес стоял у кормы. Второй человек был возле мачты. Третий, кажется, находился ниже, потому что я заметил движение у люка.
— Ты уверен, что среди них был именно Фалес?
Мнесарх нахмурился.
— Я узнал его голос. Он произнёс всего несколько слов, но я слышал его раньше, когда он работал в северной гавани. И ещё я узнал походку. Он слегка прихрамывал на правую ногу. Я не ошибся.
— А человек, который позднее предупредил тебя?
— Он появился уже после того, как судно ушло. Высокий, худощавый, седой. На пальце перстень с кораблём. Говорил спокойно, будто мы были знакомы много лет.
— Он назвал своё имя?
— Нет.
— Угрожал?
— Не прямо. Сказал, что некоторые пристани могут перестать принимать мои корабли, если я продолжу задавать вопросы. Для торговца это серьёзная угроза. Но самое странное было не в его словах.
— Что именно?
Мнесарх помедлил.
— Он говорил о Фалесе так, будто тот не просто исчезнувший служитель, а человек, которого до сих пор ждут. Не сказал, что его надо найти или наказать. Сказал: «Не вмешивайся в дорогу, которая ещё не закончена».
Парис нахмурился.
— Ты запомнил эти слова?
— Да. Я тогда подумал, что он хочет напугать меня красивой фразой. Но теперь, после твоих вопросов, понимаю, что он мог сказать больше, чем собирался.
— Ты видел его раньше?
— Нет. Но у меня осталось впечатление, что он привык отдавать распоряжения и не ждать возражений.
Парис некоторое время молчал, затем спросил:
— Если ты снова встретишь его, узнаешь?
— Узнаю.
— Тогда пока не предпринимай ничего самостоятельно. Не ищи его, не расспрашивай людей в портах. Мы не знаем, с кем имеем дело, и я не хочу подвергать опасности твои корабли и команду.
Мнесарх поднялся.
— Значит, ты тоже считаешь, что за всем этим стоит какая-то старая служба?
— Я считаю, что знак старой царской дороги ещё не объясняет поступков людей, которые им пользуются. Возможно, они выполняют прежнее поручение. Возможно, кто-то присвоил себе чужое право. Пока мы не знаем даже этого.
Капитан кивнул.
— Ты говоришь разумно. Но я должен признаться: мне не нравится, что кто-то может распоряжаться морскими путями так, будто они принадлежат ему одному.
— Они не принадлежат никому одному, — ответил Парис. — И если мы сумеем сохранить это понимание, у нас ещё будет шанс избежать большой беды.
В архиве Иларион и Мирина работали над старыми записями. На столе лежали несколько табличек, копии морских реестров и список служителей, которые когда-то имели право сопровождать царские послания.
Мирина внимательно изучала одну из строк, написанную неровной рукой.
— Здесь опять Фалес, — сказала она. — Но рядом нет ни должности, ни имени поручителя. Только отметка о выдаче допуска.
Иларион наклонился к табличке.
— Посмотри на край. Видишь эти три маленькие насечки?
— Да. Они похожи на точки на знаке царской дороги.
— Не совсем. Это может быть отметка писца, который сверял копию с оригиналом. В старых архивах такие обозначения встречаются часто. Не каждую похожую черту следует превращать в символ.
Мирина улыбнулась.
— Ты всегда говоришь, что надо замечать мелочи, а теперь запрещаешь мне замечать.
— Я запрещаю тебе делать вывод раньше времени. Это совсем другое.
Она снова посмотрела на табличку.
— Но если Фалес действительно получил поручение от человека из дворца, почему его имя не сохранилось?
— Возможно, потому что имя было записано на отдельной табличке. Возможно, потому что запись уничтожили. А возможно, поручение было настолько обычным, что писец не счёл нужным указывать его полностью.
— И как нам узнать?
Иларион осторожно отложил табличку.
— Найти человека, который помнит саму передачу поручения. Ферон уже сказал, что был свидетелем некоторых событий, но пока не хочет называть имя. Я не стану его торопить.
— А если он ошибается?
— Тогда мы должны иметь возможность проверить его слова. Архив нужен не для того, чтобы подтверждать наши подозрения, Мирина. Он нужен, чтобы не позволять им становиться правдой без доказательств.
Мирина задумалась и неожиданно спросила:
— А если правда окажется такой, что её лучше было бы не знать?
Старый архивариус посмотрел на неё.
— Тогда особенно важно, чтобы её узнали те, кто несёт за неё ответственность. Но правда не всегда требует немедленного оглашения. Иногда сначала надо понять, кого она может погубить и кого способна спасти.
В этот момент в архив вошёл Ферон. Он выглядел усталым, словно провёл ночь без сна.
— Я нашёл кое-что, — сказал он.
Иларион предложил ему сесть.
— О Фалесе?
— Да. Я вспомнил имя человека, который мог передать ему поручение. Но прежде чем произнести его, хочу увидеть одну из старых записей.
Мирина подала ему табличку с повреждённой строкой. Ферон долго рассматривал её, потом провёл пальцем вдоль края.
— Это не тот документ, который я искал. Но он подтверждает, что Фалес действительно имел право получать некоторые царские послания.
— Ты знаешь, от кого он получил это право? — спросил Иларион.
— Теперь думаю, что знаю. Однако есть одна трудность. Человек, которого я помню, мог действовать по поручению другого. Я видел только передачу свёртка и разговор. Не видел самого приказа.
— Значит, пока мы не можем утверждать, что он был распорядителем, — спокойно произнёс Иларион.
— Именно. Но я хочу проверить одну старую ведомость. Если она сохранилась, там должно быть указано, кто отвечал за передачу посланий в тот месяц.
— Где она может находиться?
Ферон посмотрел на него.
— В закрытом отделении северного архива. Там хранятся записи, которые после возвращения Иараса не успели перенести в общий каталог.
Иларион нахмурился.
— Ты уверен, что они ещё там?
— Нет. Но если кто-то и мог знать о них, так это прежний смотритель.
— Он жив?
— Жив. И находится в городе.
Мирина подняла голову.
— Тогда почему мы до сих пор его не расспросили?
Ферон посмотрел на девушку с неожиданной мягкостью.
— Потому что старый человек не всегда способен вспомнить то, что молодому кажется простым вопросом. Иногда он помнит не имя, а голос. Не дату, а погоду. Не лицо, а то, что человек держал в левой руке. Надо спрашивать так, чтобы не подсказать ему ответ.
Иларион одобрительно кивнул.
— Хорошо сказано. Мы не будем торопиться.
К вечеру Гектор вернулся с южного побережья. Он застал Париса в саду, где тот разговаривал с Дорием. Дорий рассказывал о Клеомене, которая в последние дни всё чаще находила общий язык с Эрифилой. Их отношения оставались непростыми, но обе женщины старались не превращать прошлое в постоянное состязание за любовь сына.
— Мать сегодня помогала Эрифиле в саду, — сказал Дорий. — Я думал, что это будет неловко для них обеих, но они долго разговаривали. Оказалось, у них гораздо больше общего, чем я предполагал.
— Например? — спросил Парис.
— Обе считают, что я слишком мало ем и слишком много работаю.
Парис рассмеялся.
— Значит, наконец-то в твоей жизни появились два человека, которые могут сообща исправить твои недостатки.
— Боюсь, мне придётся уступить.
Гектор подошёл к ним.
— Если вы закончили обсуждать семейные вопросы, у меня есть новости.
Дорий поднялся.
— Я не хотел мешать.
— Оставайся, — сказал Гектор. — Это касается не только нас.
Он рассказал, что на южной дороге задержали двух незнакомцев. Они назвались торговыми помощниками и предъявили документы, но не смогли убедительно объяснить, откуда прибыли. При этом один из них действительно оказался связан с торговым домом из соседнего города. Второй утверждал, что сопровождает его, однако в документах его имя отсутствовало.
— Они вооружены? — спросил Парис.
— У первого есть небольшой нож, обычный дорожный. У второго оружия не нашли. Но при нём оказались зарисовки нескольких участков побережья.
— Что за зарисовки?
— Береговая линия, колодцы, дороги к поселениям. Ничего такого, чего не мог бы знать торговец. Но рядом с некоторыми местами указаны расстояния до источников пресной воды.
Дорий нахмурился.
— Это уже похоже на подготовку высадки.
— Или на обычные торговые записи, — ответил Парис. — Мы не должны забывать об этом.
— Я не собираюсь объявлять их шпионами, — сказал Гектор. — Но хочу допросить обоих отдельно.
— Это разумно. Узнай, кто их нанял, какие товары они перевозят и почему один из них не вписан в документы. Если ответы не совпадут, мы сможем продолжить разговор.
— А если они откажутся отвечать?
— Тогда задержи их до выяснения обстоятельств, но не обращайся с ними как с пленными военного похода. Они пока не совершили ничего, что давало бы нам право считать их врагами.
Гектор посмотрел на брата.
— Ты понимаешь, что такая осторожность может однажды дорого нам обойтись?
— Понимаю. Но и обратное может обойтись ещё дороже. Если мы начнём видеть врагов в каждом путнике, то вскоре перестанем отличать настоящую угрозу от собственного страха.
Дорий, до сих пор молчавший, произнёс:
— Иногда человек приходит в чужой дом не с оружием, а с вопросом. И всё же именно вопрос может оказаться опаснее меча.
Парис повернулся к нему.
— Ты говоришь о том, что произошло с твоей семьёй?
— Да. Мы слишком долго жили среди чужих версий правды. Каждый знал только часть, а потому подозревал остальных. Я не хочу, чтобы Троя повторила нашу историю в большем масштабе.
Гектор положил руку ему на плечо.
— Не повторит, если мы будем помнить, чему она нас научила.
В ту ночь Кассандра долго не могла уснуть. Она сидела у открытого окна, прислушиваясь к далёким звукам города. Внизу кто-то закрывал ставни, на соседней улице переговаривались ночные сторожа, а из дворца доносился негромкий шум шагов.
Она не видела нового сна и не ждала его. Иногда ей казалось, что люди слишком охотно обращаются к ней за предсказаниями, надеясь получить от неё ответ, который избавит их от необходимости самостоятельно принимать решения. Но будущее редко открывалось целиком, а отдельные образы не всегда означали то, что казалось на первый взгляд.
В дверь тихо постучали.
Вошёл Парис.
— Ты ещё не спишь?
— А ты?
— Я сегодня слишком много думал.
Кассандра подвинула ему кресло.
— О войне?
— О людях, которые могут начать её без приказа. О тех, кто хочет заставить царей действовать. О тех, кто считает, что мир мешает им получить своё.
Кассандра посмотрела на брата.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь, кто они.
— Нет. И именно это меня беспокоит.
— Тогда, возможно, тебе следует перестать искать одного человека, который держит все нити. Иногда беда возникает не потому, что кто-то один управляет событиями, а потому, что многие люди по отдельности принимают решения, не думая об их последствиях.
Парис опустил глаза.
— Гектор сегодня задержал двух незнакомцев. У них были записи о побережье. Они могли быть разведчиками, а могли оказаться торговцами.
— И ты не знаешь, что с ними делать.
— Я хочу узнать правду, прежде чем решать.
— Это правильно. Но не думай, что правда всегда приходит к тому, кто терпеливо её ждёт. Иногда её приходится защищать от тех, кто хочет использовать её раньше времени.
Парис внимательно посмотрел на сестру.
— Ты снова что-то видела?
— Нет. Сегодня я ничего не видела. Просто вспомнила один из старых снов. В нём люди стояли у дверей и ждали, когда им позволят войти. Но никто не спрашивал, кто находится внутри. Все были заняты тем, чтобы получить разрешение, и никто не замечал, что дом уже давно горит.
— Ты думаешь, мы можем не заметить опасность, пока будем вести переговоры?
— Я думаю, что переговоры не должны мешать нам смотреть по сторонам. Но и страх не должен заставлять нас отказываться от них.
Парис поднялся.
— Иногда мне кажется, что я должен одновременно быть посланником мира, защитником города и человеком, который обязан разгадать все старые тайны.
Кассандра мягко улыбнулась.
— Ты не обязан разгадать всё один. В этом и заключается твоя главная ошибка, Парис. Ты слишком часто принимаешь чужую боль как собственный долг, а потом удивляешься, что тебе не хватает сил.
Он хотел возразить, но промолчал. В словах сестры было то, чего ему давно не хватало: не предсказание и не совет о политике, а простое напоминание о человеческих пределах.
— Я постараюсь помнить, — сказал он.
— Не старайся быть человеком, который никогда не ошибается. Старайся быть человеком, который способен признать ошибку, пока она ещё не стала чужой бедой.
Когда Парис вышел, Кассандра снова осталась у окна. Над крышами Трои медленно поднималась луна, освещая стены, башни и далёкое море. Город ещё не знал, что принесёт ему следующий день, но пока в его домах горели огни, матери укладывали детей спать, старики вспоминали прожитые годы, а люди, недавно вернувшиеся друг к другу, учились снова доверять, Троя оставалась не просто крепостью, которую можно осадить, но живым миром, ради которого стоило искать мирное решение. Именно это Парис должен был сохранить — не только от чужого оружия, но и от собственного страха, потому что порой самое трудное испытание для города начинается задолго до появления врага у его ворот.
Глава девяносто вторая. Те, кто выбирает сторону
На следующее утро Троя проснулась раньше обычного. С южной дороги ещё до восхода солнца вернулись два всадника, посланные Гектором к прибрежным поселениям. Они привезли вести, которые не могли считаться тревожными, но и не позволяли спокойно забыть о вчерашних событиях.
В нескольких деревнях люди действительно встречали незнакомцев, расспрашивавших о дорогах, колодцах и запасах продовольствия. Одни назывались торговцами, другие — посланниками из соседних областей. Никто не предъявлял оружия, никто не угрожал жителям, однако некоторые вопросы повторялись с такой точностью, словно их задавали по заранее составленному списку.
Гектор прочитал донесения и приказал пригласить задержанных с южной дороги на повторную беседу. Он не хотел устраивать показательный допрос перед толпой и распорядился, чтобы рядом присутствовали Парис и один из городских писцов.
Первым вошёл старший из двух путников. Его звали Сострат. Это был крепкий мужчина лет сорока, с обветренным лицом и спокойными движениями человека, привыкшего к долгим переходам. Второй, молодой, назвался Никоном. Он держался заметно напряжённее и почти не смотрел на троянцев.
— Вы утверждали, что направляетесь к торговому поселению на юге, — начал Гектор. — Но в ваших записях указаны места, которые не имеют отношения к торговле.
Сострат положил на стол небольшой кожаный свёрток.
— Мы не собирались скрывать эти записи. Мой хозяин поручил мне выяснить, какие дороги пригодны для перевозки зерна и строительного леса. Он хочет расширить торговлю с прибрежными поселениями.
— Тогда почему вы не назвали его имя сразу?
— Потому что я не был уверен, что имею право раскрывать его поручения каждому встречному.
— Ты находишься на земле Трои, — напомнил Гектор. — Здесь мы вправе знать, кто расспрашивает наших людей о дорогах и запасах.
Сострат посмотрел на Париса.
— Я понимаю. Но мне не хотелось бы, чтобы из-за моих слов пострадал человек, который не имеет отношения к вашим спорам с ахейцами.
— Назови его имя, — спокойно сказал Парис. — А затем объясни, почему твой спутник не указан в документах.
Молодой Никон заметно побледнел.
— Я не торговец, — произнёс он прежде, чем Сострат успел ответить. — Я сопровождаю его по просьбе человека, которого знаю много лет. Мне сказали, что здесь меня никто не станет искать.
Гектор обменялся взглядом с Парисом.
— Кто сказал?
Никон опустил голову.
— Один человек из Спарты.
— Его имя?
— Я не знаю.
— Ты хочешь, чтобы мы поверили, будто отправился в чужую страну по поручению безымянного человека?
— Я не хотел ехать. Но мне обещали, что после выполнения задания я смогу вернуться домой.
Парис внимательно посмотрел на юношу.
— Что именно тебе поручили?
— Записывать то, что говорит Сострат. Дороги, расстояния, места, где можно остановиться, где есть вода. Мне сказали, что это нужно для торговых караванов.
— А ты сам так считаешь?
Никон долго молчал.
— Сначала считал. Потом понял, что некоторые вопросы не имеют отношения к торговле. Например, меня просили узнать, сколько людей живёт в деревнях возле южного побережья и сколько времени понадобится, чтобы предупредить город, если там появятся вооружённые корабли.
Гектор медленно откинулся на спинку кресла.
— Вот теперь мы подошли к тому, что действительно важно.
Сострат резко повернулся к юноше.
— Ты не должен был говорить об этом!
— А что я должен был делать? — впервые с раздражением ответил Никон. — Продолжать притворяться, что мы ищем дорогу для торговцев? Я видел, как ты записывал количество повозок у колодцев. Видел, как спрашивал, сколько мужчин способны держать оружие. Ты говорил, что это обычные сведения, но сам не верил своим словам.
— Я выполнял поручение.
— Вот именно. Ты всегда выполняешь поручения, даже когда не знаешь, кому они нужны.
Парис поднял руку, останавливая спор.
— Достаточно. Сострат, теперь ты ответишь на вопросы. Кто дал тебе задание?
Мужчина сжал губы. Было видно, что он взвешивает последствия каждого слова.
— Мне передали письмо через посредника. В нём было сказано, что сведения предназначены для одного из ахейских военачальников. Имя не указали. Я получил плату и должен был передать записи на острове Крании.
— Кому именно?
— Человеку, который будет ждать у западной пристани.
— Как он будет выглядеть?
— Я не знаю. Мне обещали знак, по которому я его узнаю.
Гектор нахмурился.
— Какой знак?
— Перстень с изображением корабля.
Парис не сразу ответил. Он вспомнил рассказ Мнесарха о высоком седовласом человеке, который предупредил капитана и носил похожий перстень.
— Ты видел этого человека раньше?
— Нет.
— А знак на судне, которое должно было доставить тебя к Крании?
— На судне был другой знак. Круг с тремя точками.
Парис почувствовал, как внутри него вновь оживает тревога, но не позволил ей отразиться на лице.
— Вы свободны от обвинения в нападении или незаконном проникновении. Однако до выяснения обстоятельств вам придётся остаться в городе. Мы обеспечим вам жильё и питание. Никто не будет обращаться с вами как с пленными.
Сострат недоверчиво посмотрел на него.
— А если мы откажемся?
— Тогда вы останетесь здесь под охраной до решения царя. Я предпочитаю, чтобы вы сами помогли нам разобраться в происходящем.
Когда путников увели, Гектор некоторое время молчал.
— Теперь у нас есть связь между южным побережьем, Кранией и человеком с перстнем-кораблём.
— Есть совпадение, — поправил Парис. — Связь ещё предстоит доказать.
— Ты не устал от осторожности?
— Устал. Но я больше устал от того, что каждый раз, когда кто-нибудь произносит убедительное объяснение, мы обнаруживаем, что за ним скрывается другая часть истории.
Гектор улыбнулся.
— Тогда будем искать не объяснение, а подтверждение.
В это время в Спарте Менелай получил письмо от одного из своих давних союзников. Оно было коротким, написанным без обычных приветствий, и потому сразу привлекло его внимание.
Автор сообщал, что несколько ахейских командиров начали обсуждать возможность самостоятельного выступления против Трои, если Агамемнон продолжит откладывать окончательное решение. Они не хотели ждать общего совета и считали, что небольшой отряд кораблей способен нанести Трое серьёзный ущерб, не втягивая в войну весь союз.
Менелай перечитал письмо дважды.
Елена, заметив его выражение лица, подошла ближе.
— Что случилось?
— Похоже, некоторые люди решили, что если цари не могут договориться, то они сами вправе начать войну.
— Агамемнон знает?
— Возможно. Но автор письма не уверен, что он управляет этими приготовлениями.
Елена села напротив мужа.
— Значит, опасность теперь не только в том, что Агамемнон хочет войны, но и в том, что кто-то может начать её ради того, чтобы заставить его поддержать уже совершённое?
Менелай посмотрел на неё с удивлением.
— Именно так.
— Тогда тебе нужно предупредить Париса.
— Я собирался написать ему.
Елена некоторое время молчала, затем произнесла:
— Ты помнишь, что говорил ему в саду? Что не хочешь превращать меня в причину войны?
— Помню.
— Не позволяй другим сделать то, чего мы сами не захотели. Если кто-нибудь нападёт на Трою, прикрываясь моим именем, я хочу, чтобы ты публично сказал, что не давал ему такого права.
Менелай взял её руку.
— Я скажу это независимо от того, что будет дальше.
— И ещё, Менелай. Не думай, что твой отказ от войны означает слабость. Иногда человеку труднее остановить тех, кто ждёт сражения, чем самому повести их в бой.
Он долго смотрел на жену. В её словах не было просьбы о защите или обещания благодарности. Она говорила с ним как человек, который слишком хорошо знал цену чужих решений.
— Я напишу Парису сегодня, — сказал он.
Агамемнон узнал о письме Менелая ещё до того, как оно было отправлено. Один из его людей сообщил, что спартанский царь собирается вновь обратиться к троянцам и намерен публично подтвердить отказ от участия в нападении на их земли.
— Он всё дальше отходит от общего дела, — сказал Агамемнон своему советнику.
— Возможно, он просто старается не допустить войны, которую не считает необходимой.
— А если она всё-таки начнётся? Он останется в стороне, а остальные будут расплачиваться за его благоразумие?
Советник не ответил.
Агамемнон подошёл к окну. Во дворе тренировались воины, и удары деревянных мечей звучали ровно, почти размеренно.
— Я не хочу, чтобы кто-либо начинал поход без моего приказа, — произнёс он наконец.
— Это правильное решение.
— Не спеши соглашаться. Если они выступят без приказа, они могут поставить меня перед выбором: либо поддержать их, либо признать, что я потерял влияние над собственными людьми.
— Но если ты поддержишь их, то окажешься ответственным за начало войны.
Агамемнон резко обернулся.
— А если не поддержу, кто-нибудь другой объявит себя защитником ахейцев. Ты думаешь, мне легко выбирать между этими возможностями?
— Нет, государь. Но выбор всё равно остаётся за тобой.
Агамемнон отвернулся. Он привык к людям, которые предлагали ему решения, а не напоминали о необходимости выбирать. В этом и заключалась его нынешняя слабость: он всё ещё хотел, чтобы события подчинились его воле, но уже не был уверен, что способен управлять каждым человеком, действовавшим под его знаменем.
Он приказал вызвать командиров, чьи имена упоминались в донесении. До их прибытия распорядился не давать никаких новых распоряжений о выходе кораблей.
В Трое Дорий провёл большую часть дня в доме, где теперь жила Клеомена. Он пришёл к матери после разговора с Агенором и Эрифилой, который неожиданно оказался для него труднее, чем он предполагал.
Агенор признался, что ему непросто привыкнуть к возвращению Клеомены. Он радовался тому, что Дорий вновь обрёл мать, но боялся, что вместе с ней постепенно потеряет своё место в жизни сына. Эрифила не говорила об этом прямо, однако Дорий давно замечал её тревогу.
Клеомена слушала его внимательно.
— Они боятся, что ты должен будешь выбрать, — сказала она.
— Я не собираюсь выбирать.
— Я знаю. Но для них это не всегда так очевидно.
— Ты ведь тоже не хочешь, чтобы я отдалился от них?
Клеомена улыбнулась.
— Дорий, я слишком долго жила с мыслью, что потеряла тебя. Мне не нужно отнимать у других то, что они дали тебе за эти годы. Агенор и Эрифила были рядом, когда меня не было. Они растили тебя, защищали, учили жить. Я не могу и не хочу делать вид, будто всё это не имеет значения.
— Тогда почему вам всем так трудно просто быть вместе?
Клеомена опустила взгляд.
— Потому что любовь не всегда избавляет человека от страха. Иногда она делает его ещё сильнее. Когда боишься потерять близкого, начинаешь держаться за него слишком крепко, а он может почувствовать, будто его удерживают.
Дорий сел рядом.
— Я не хочу, чтобы ты снова исчезла из моей жизни.
— Я не собираюсь исчезать, сын мой.
— И Эрифила тоже не должна думать, что я перестану считать её матерью.
Клеомена обняла его.
— Тогда скажи ей это. Не жди, пока она сама попросит. Иногда человеку нужно услышать то, что он и без того знает.
Вечером Дорий пришёл к Агенору и Эрифиле. Они сидели за столом, перебирая старые семейные вещи. Эрифила держала в руках небольшую деревянную фигурку коня, которую когда-то вырезала для мальчика.
— Я помню её, — сказал Дорий.
— Ты тогда носил её повсюду, — ответила Эрифила. — Даже спал с ней под подушкой.
Он взял фигурку и долго рассматривал её.
— Я хочу, чтобы вы знали: мне не нужно выбирать между вами и Клеоменой. Я люблю вас всех, хотя понимаю, что это не всегда легко принять.
Агенор отвернулся к окну. Эрифила не стала скрывать слёз.
— Мы не хотим заставлять тебя, — сказала она.
— Тогда не заставляйте себя бояться того, чего я не собираюсь делать.
Агенор поднялся и положил руку ему на плечо.
— Ты вырос, Дорий. Иногда я забываю, что уже не имею права решать за тебя.
— Ты никогда не перестанешь быть моим отцом, даже если мы не всегда будем соглашаться друг с другом.
Старик медленно кивнул. В этот вечер они впервые за долгое время говорили не о прошлом, не о потерянных годах и не о тех, кто кого обманул, а о предстоящей весне, о ремонте дома и о том, где посадить новые деревья. Для них это был небольшой разговор, но именно такие разговоры возвращали семье то, что невозможно было восстановить никакими царскими указами.
Ближе к ночи Парис получил письмо от Менелая. В нём говорилось о возможных самостоятельных действиях некоторых ахейских командиров и о том, что спартанский царь не намерен поддерживать нападение на Трою, если оно будет предпринято без общего решения и без доказанной причины.
Парис прочитал письмо Гектору.
— Значит, Кассандра была права, — сказал тот. — Кто-то действительно может устать ждать.
— Она не называла имён и не говорила, что это непременно случится. Но теперь мы должны учитывать такую возможность.
— Что предлагаешь?
— Я хочу отправить Менелаю ответ. Пусть он попросит Одиссея связаться с теми царями, которые поддержали переговоры на Крании. Необходимо дать им понять, что самостоятельное нападение не станет для них способом избежать ответственности.
— А если Одиссей откажется?
— Тогда будем искать другой путь.
Гектор задумался.
— Ты всё ещё надеешься остановить войну письмами?
— Нет, брат. Я надеюсь остановить её до того, как письма перестанут иметь значение.
В этот момент в комнату вошёл гонец. Он передал Парису небольшую табличку, найденную у ворот дворца. На ней было всего несколько строк, написанных чужой рукой:
«Не все, кто ждёт приказа, собираются его исполнить. Некоторые ждут лишь подходящего часа, чтобы приказ больше не понадобился».
Парис перечитал послание и передал его Гектору.
— Это предупреждение или угроза? — спросил тот.
— Не знаю.
— Может быть, от человека с перстнем?
— Возможно. Но мы не можем исключить и того, что кто-то хочет заставить нас думать именно так.
Гектор внимательно изучил табличку.
— Ты собираешься показать её Приаму?
— Да. И Иарасу тоже. Но сначала я хочу, чтобы Иларион проверил почерк и материал. Если табличка действительно древняя, это одно. Если её изготовили недавно, нам нужно понять, кто мог оставить её у дворца.
Гектор вернул табличку брату.
— Похоже, у нас становится всё больше людей, которые хотят, чтобы мы действовали по их правилам.
— А значит, самое важное сейчас — не позволить им выбрать за нас.
За окном сгущалась ночь. В городе гасли огни, и лишь у ворот продолжали дежурить стражники. Парис ещё раз перечитал короткое послание, затем положил его рядом с письмом Менелая. Два документа, пришедшие из разных мест, говорили об одном и том же: мир зависел теперь не только от воли царей, но и от тех людей, которые могли воспользоваться чужим промедлением.
И впервые за долгое время Парис подумал, что главной задачей ближайших дней будет не поиск виновного в старых событиях и даже не подготовка к возможному нападению, а попытка удержать от необдуманного шага тех, кто уже решил, что война неизбежна. Он понимал, что не сможет убедить каждого, но пока оставались люди, готовые выслушать друг друга, он не имел права отступать от этой попытки.
Глава девяносто третья. Письмо без имени
Иларион долго рассматривал табличку, которую Парис передал ему накануне. Он не спешил высказывать предположения: старый архивариус знал, что поспешный вывод иногда приносит больше вреда, чем полное отсутствие сведений. Рядом стояла Мирина, держа в руках небольшую лампу, чтобы свет падал на поверхность под нужным углом.
— Ты что-нибудь обнаружил? — спросила она.
— Пока только то, что эта табличка изготовлена недавно. Глина не успела потемнеть, края ещё не подверглись естественному разрушению. Но почерк мне незнаком.
— А текст?
— Текст написан человеком, который хотел, чтобы его поняли именно так, как он задумал. Это не случайная записка.
Мирина перечитала строки:
— «Не все, кто ждёт приказа, собираются его исполнить. Некоторые ждут лишь подходящего часа, чтобы приказ больше не понадобился». По-моему, это предупреждение.
— Возможно. Но предупреждение может быть и способом заставить другого совершить ошибку.
— Ты думаешь, автор хочет, чтобы Парис начал действовать против кого-то из ахейцев?
— Или против своих собственных людей. Представь, что он начнёт подозревать каждого военачальника, каждого посланника, каждого человека, который имеет отношение к морю. Тогда автору даже не придётся вмешиваться. Мы сами разрушим доверие, которое ещё сохраняется между городом и его защитниками.
Мирина положила лампу на стол.
— Но если ничего не предпринимать, мы можем пропустить настоящую угрозу.
— Поэтому мы и должны искать, а не бездействовать. Между этими двумя вещами гораздо больше общего, чем кажется.
Иларион перевернул табличку. На обратной стороне обнаружилась едва заметная царапина — короткая линия, заканчивавшаяся небольшим углублением.
— Посмотри сюда.
Мирина наклонилась.
— Это похоже на отметку писца.
— Да. Но я видел такую раньше. В старых ведомостях северной гавани подобной чертой отмечали документы, которые передавались не через обычную канцелярию, а непосредственно получателю.
— Значит, записку оставил кто-то, связанный с гаванью?
— Не обязательно. Знак мог быть скопирован. Но теперь у нас есть основание проверить старые записи.
Он аккуратно завернул табличку в ткань.
— Пойдём к Ферону. Возможно, он узнает эту отметку.
Ферон находился в помещении, которое ему выделили неподалёку от дворца. Перед ним лежали несколько старых свитков, а на небольшом столике стояла почти нетронутая чаша с вином.
Выслушав Илариона, он взял табличку и долго изучал её.
— Эту отметку я помню, — сказал он наконец. — Но она не принадлежала царской дороге.
— Ты уверен? — спросил Иларион.
— Да. Люди царской дороги ставили круг с тремя точками, когда подтверждали передачу особо важного сообщения. А эта черта обозначала, что документ передан лично, без регистрации в общей ведомости. Такое случалось, когда речь шла о частных поручениях или о сообщениях, которые не следовало оставлять в обычной канцелярии.
— Значит, автор записки мог быть знаком с прежними служебными порядками.
— Мог. Но это не доказывает, что он сам служил при дворе.
Мирина, до сих пор молчавшая, спросила:
— А почему такие документы не регистрировали?
Ферон посмотрел на неё.
— Иногда царям приходилось передавать распоряжения, которые не предназначались для широкой огласки. Например, предупреждать о приезде важного гостя, обеспечивать безопасный проезд семьи или просить человека сохранить тайну до определённого времени. Не всякое незарегистрированное поручение было незаконным.
— Но именно этим могли пользоваться те, кто подменял письма, — заметил Иларион.
— Конечно. Любая система, созданная для доверия, может стать удобным инструментом для обмана, если её правила знают не только честные люди.
Ферон отложил табличку.
— Я хочу рассказать вам ещё кое-что. Вчера вечером ко мне приходил человек. Он не назвал своего имени, но знал, что я собираюсь искать старые ведомости. Он попросил меня прекратить поиски.
— Он угрожал? — спросил Иларион.
— Нет. Сказал, что некоторые сведения лучше оставить в прошлом, потому что люди, которых они касаются, уже умерли.
— А ты поверил?
Ферон усмехнулся.
— Я слишком стар, чтобы верить человеку только потому, что он говорит спокойным голосом. Но я заметил одну деталь: у него была повреждена правая рука. Он держал плащ левой, а правую почти не двигал.
— Ты узнал его?
— Нет. Лицо было закрыто капюшоном. Но голос показался мне знакомым.
Иларион задумался.
— Ты сказал, что он не назвал имени. А как он обратился к тебе?
— По имени. И назвал меня старым служителем дороги.
Мирина почувствовала, что разговор становится серьёзнее.
— Значит, он знает о твоём прошлом.
— Именно. И, вероятно, знает гораздо больше, чем я хотел бы.
В тот же день Парис встретился с Приамом и Иарасом. Он рассказал им о табличке, разговоре с Фероном и двух задержанных путниках.
Приам выслушал его, затем спросил:
— Ты считаешь, что человек, оставивший записку, связан с Фалесом?
— Пока это лишь предположение. Но совпадение слишком заметно, чтобы его игнорировать.
Иарас взял табличку и внимательно прочитал надпись.
— Знаешь, что меня беспокоит больше всего? — произнёс он. — Не то, что кто-то продолжает пользоваться старыми знаками. И не то, что кто-то знает о наших поисках. Меня беспокоит, что этот человек говорит о приказах так, словно они уже потеряли значение.
— Он может иметь в виду самостоятельные действия ахейских командиров, — сказал Парис.
— Может быть. Но подобное предупреждение мог оставить и человек, который знает о настроениях внутри Трои.
Приам нахмурился.
— Ты думаешь, среди наших военачальников есть те, кто готов действовать без царского распоряжения?
— Я думаю, что в любом городе найдутся люди, которым ожидание кажется унизительным, — ответил Иарас. — Особенно если они считают, что их заслуги недооценены.
Парис вспомнил слова Гектора о просьбах землевладельцев создать собственные вооружённые отряды.
— Мы должны поговорить с командующими гарнизонами. Не обвинять их, а узнать, как они оценивают положение.
— Это разумно, — согласился Приам. — Но я хочу, чтобы ты сделал это вместе с Гектором. Он пользуется уважением воинов, и его присутствие не вызовет подозрений.
— Я поговорю с ним сегодня.
Иарас положил табличку на стол.
— И ещё, Парис. Не забывай о Менелае. Если он действительно пытается удержать ахейцев от войны, ему сейчас может понадобиться поддержка.
— Я собирался написать ему.
— Напиши не только о том, что происходит у нас. Спроси, что происходит у них. Иногда человек, который старается удержать других от необдуманного поступка, сам оказывается в положении, когда ему не с кем посоветоваться.
Парис посмотрел на деда с благодарностью.
— Ты думаешь, Менелай может оказаться в опасности?
— Я думаю, что миротворец нередко становится неудобным для тех, кто уже выбрал войну.
В Спарте Менелай действительно оказался в непростом положении.
На следующий день после отправки письма Парису к нему явились два военачальника. Один из них, Дамокл, давно служил при спартанском дворе и пользовался доверием многих воинов. Второй, Филон, командовал небольшим отрядом корабельной охраны.
Они пришли без предварительного приглашения, что само по себе было необычно.
— Государь, — начал Дамокл, — мы хотим знать, намерена ли Спарта участвовать в защите ахейских интересов.
Менелай внимательно посмотрел на него.
— А что ты понимаешь под защитой интересов?
— Если Троя станет угрожать нашим кораблям, мы должны ответить.
— С этим я согласен. Но пока такого нападения не было.
— А если оно произойдёт завтра?
— Тогда мы примем решение, исходя из обстоятельств.
Филон шагнул вперёд.
— Государь, люди говорят, что вы уже договорились с Парисом и теперь не желаете поддерживать союзников.
Менелай нахмурился.
— Кто именно говорит?
— Воины. Моряки. Те, кто слышит разговоры в портах.
— Тогда передай им мои слова. Я не заключал с Троей военного союза и не обещал защищать её от ахейцев. Но я также не собираюсь нападать на город, который не угрожает моим владениям. Если кто-нибудь решит начать войну под моим именем, он солжёт.
Дамокл обменялся взглядом с Филоном.
— Вы понимаете, что подобная позиция может ослабить союз?
— А ты понимаешь, что союз, который требует от людей воевать без причины, уже ослаблен изнутри?
— Мы не хотим войны, государь, — сказал Дамокл. — Но не хотим и оказаться в стороне, когда другие будут делить добычу.
Менелай резко поднялся.
— Вот теперь ты сказал правду. Не о безопасности Спарты ты думаешь, а о добыче.
Дамокл не стал возражать.
— Я не скрываю, что война могла бы принести выгоду некоторым нашим людям. Но если мы не примем участия, они могут обратиться к другим царям.
— Пусть обращаются. Я не стану покупать их верность чужой кровью.
После ухода военачальников Менелай долго сидел один. Он понимал, что спор с Агамемноном был лишь частью проблемы. Даже если два царя договорятся, это не заставит всех остальных отказаться от собственных желаний.
Елена вошла в зал ближе к вечеру.
— Они приходили к тебе?
— Да.
— И чего хотели?
— Чтобы я разрешил им готовиться к походу, который ещё никто не объявил.
Елена села рядом.
— Ты отказал?
— Конечно.
— Тогда будь готов к тому, что они попытаются представить твой отказ как слабость.
Менелай посмотрел на неё.
— Ты думаешь, они способны пойти против моего приказа?
— Я думаю, что человек, который хочет войны, всегда найдёт слова, чтобы объяснить, почему именно его поступок был необходим.
Менелай взял письмо, которое собирался отправить Парису.
— Я напишу ему ещё раз. Пусть знает, что в Спарте не все согласны с моим решением, но пока я остаюсь верен своему слову.
Елена коснулась его руки.
— И помни, что ты не обязан доказывать свою силу тем, что становишься похожим на Агамемнона.
На следующий день Парис и Гектор отправились к казармам, где находились командиры городского гарнизона. Их встретили уважительно, но без обычной торжественности: воины уже привыкли к тому, что оба царевича нередко приходили без предупреждения и разговаривали с ними не только о службе.
Среди командиров был старый воин по имени Эвант. Он служил ещё при прежнем царе, участвовал в нескольких пограничных столкновениях и никогда не стремился к высоким должностям. Его уважали за прямоту и за то, что он не отправлял подчинённых туда, куда сам не был готов пойти.
— Мы хотим услышать ваше мнение о положении на побережье, — сказал Гектор.
— Люди устали от неопределённости, — ответил Эвант. — Одни считают, что война неизбежна, другие надеются, что переговоры всё уладят. Но каждый день приносит новые слухи.
— А что думаешь ты? — спросил Парис.
— Я думаю, что воин должен быть готов защищать свой дом, но не должен искать повод, чтобы применить оружие. Иначе он становится не защитником, а бедой для тех, кого должен охранять.
Гектор кивнул.
— Мы хотим, чтобы гарнизоны сохраняли готовность, но не предпринимали самостоятельных действий.
Эвант посмотрел на него.
— Тогда скажи это всем командирам открыто. Не только нам.
— Так и будет.
— Есть ещё кое-что, — добавил старый воин. — За последние дни несколько молодых офицеров стали говорить, что Троя должна первой нанести удар по ахейским кораблям. Они считают, что если мы будем ждать, то враг выберет удобное для себя время.
Парис внимательно слушал.
— Кто именно?
Эвант назвал три имени. Среди них был молодой командир по имени Леандр, недавно получивший под своё начало небольшой отряд на южной стене.
— Он храбрый человек, — продолжал Эвант. — Но храбрость иногда мешает ему думать. Его отец погиб в морском столкновении много лет назад, и Леандр считает, что ахейцы должны заплатить за это.
— Он говорил о нападении на конкретные корабли?
— Нет. Пока только рассуждал. Но вокруг него собираются молодые воины, которые воспринимают эти слова как обещание будущей славы.
Гектор нахмурился.
— Я поговорю с ним.
— Поговори, — сказал Эвант. — Только не унижай его перед людьми. Он не трус и не предатель. Просто слишком долго живёт с обидой.
Парис посмотрел на старого воина.
— Ты считаешь, что с ним ещё можно договориться?
— С любым человеком можно говорить, пока он готов слушать. Но не следует ждать, что он изменится после одного разговора.
Леандр находился у южной стены, когда к нему пришли Парис и Гектор. Молодой командир был высок, широкоплеч, с тёмными волосами и шрамом над бровью. Увидев царевичей, он сразу понял, что разговор будет не о повседневной службе.
— Ты хотел бы поговорить со мной? — спросил он.
— Да, — ответил Гектор. — Мы слышали, что ты обсуждаешь возможность самостоятельного нападения на ахейские корабли.
Леандр не стал отрицать.
— Я обсуждаю то, что считаю необходимым.
— А кто дал тебе право решать, когда начинать войну? — спросил Гектор.
— А кто даст нам гарантию, что ахейцы не нападут первыми?
Парис вмешался прежде, чем разговор перешёл в спор.
— Такой гарантии нет. Но отсутствие гарантии не означает, что мы должны сами создавать опасность.
Леандр повернулся к нему.
— Ты вернулся из Спарты с пустыми обещаниями. Менелай говорит о мире, Одиссей обещает переговоры, а Агамемнон собирает флот. Сколько ещё мы будем ждать?
— Столько, сколько потребуется, чтобы не отправить наших людей на смерть без необходимости.
— А если ожидание окажется ошибкой?
— Тогда ответственность за защиту города будет лежать на нас. И мы не уклонимся от неё.
Леандр усмехнулся.
— Красивые слова. Но мои люди видели, как ахейские корабли приближались к южному мысу. Они знают, что враг уже изучает наши дороги.
— Именно поэтому мы усиливаем наблюдение, — ответил Гектор. — Но ни один корабль не атаковал наши поселения. Ни один отряд не высаживался на нашу землю. Пока этого не произошло, ты не имеешь права подвергать опасности торговцев, рыбаков и жителей побережья.
Молодой командир опустил глаза.
— Мой отец погиб, защищая этот берег.
Гектор смягчил голос.
— Я знаю. И не стану говорить, что его смерть ничего не значит. Но твой отец защищал людей, а не искал возможность отомстить за собственную боль. Ты хочешь сохранить его память или заставить других погибнуть ради неё?
Леандр долго молчал.
— Я не собирался нападать без приказа, — наконец сказал он. — Я лишь хотел подготовить людей.
— Подготовка необходима, — ответил Парис. — Но она должна служить защите, а не превращаться в ожидание удобного случая для нападения.
— Я понял.
Гектор посмотрел на него внимательно.
— Тогда собери своих воинов и объясни им, что самостоятельных вылазок не будет. Если кто-нибудь попытается нарушить приказ, отвечать придётся тебе.
Леандр поклонился.
— Я исполню.
Когда царевичи отошли от стены, Парис сказал брату:
— Эвант оказался прав. Леандр не предатель.
— Но он может стать опасным, если кто-нибудь сумеет воспользоваться его обидой.
— Значит, надо следить не только за тем, что он делает, но и за теми, кто с ним разговаривает.
Гектор посмотрел на южное море.
— Иногда мне кажется, что нам приходится защищать Трою от двух врагов одновременно: от тех, кто собирается прийти извне, и от тех, кто может заставить нас уничтожить себя собственными руками.
Поздним вечером в архиве появился незнакомец. Он попросил передать Илариону небольшой свёрток, но не стал ждать ответа и быстро покинул здание.
Мирина успела заметить его лишь мельком: мужчина был невысок, носил тёмный плащ и прихрамывал на левую ногу.
Внутри свёртка лежала тонкая деревянная дощечка, на которой было написано:
«Фалес не был последним. Тот, кого вы ищете, уже вернулся к морю. Но не всякий, кто носит знак дороги, знает, куда она ведёт».
Иларион прочитал послание, затем посмотрел на Ферона.
— Это может быть от человека, который приходил к тебе?
Ферон покачал головой.
— Не знаю. Но он говорит о Фалесе так, будто знает его нынешнее местонахождение.
Мирина осторожно взяла дощечку.
— Здесь нет имени, нет знака, нет даже даты. Как мы узнаем, что это не очередная попытка запутать нас?
— Никак, — ответил Иларион. — Пока не найдём подтверждение.
Ферон поднялся.
— Я должен встретиться со старым смотрителем северной гавани. Возможно, он помнит, кто имел право пользоваться такими дощечками.
— Ты пойдёшь один? — спросил Иларион.
— Нет. Теперь я не собираюсь делать вид, что могу справиться со всем самостоятельно.
Старый архивариус одобрительно кивнул.
— Тогда завтра мы отправимся вместе.
За окном уже наступила ночь. Мирина закрыла ставни, убрала документы в деревянный шкаф и погасила лампу. Но перед уходом она ещё раз взглянула на слова, оставленные неизвестным человеком.
«Не всякий, кто носит знак дороги, знает, куда она ведёт».
Эта фраза почему-то тревожила её сильнее остальных. Возможно, потому, что впервые за долгое время в ней не было прямого обвинения, угрозы или требования. Она звучала почти как признание человека, который сам заблудился среди старых поручений и чужих решений.
А далеко от Трои, на одном из небольших островов западного побережья, человек с хромой правой ногой стоял на пристани и наблюдал, как к берегу приближается судно без торговых знаков. Он узнал его ещё издали и не стал дожидаться, пока оно бросит якорь. Вместо этого направился к старому дому за портовыми складами, где его ждал молодой человек с дорожной сумкой.
— Ты уверен, что нас не нашли? — спросил молодой.
— Нет, — ответил Фалес. — Но теперь они знают, что мы существуем.
— Значит, придётся уехать?
Фалес посмотрел на море. Он слишком долго избегал возвращения, убеждая себя, что однажды прошлое перестанет его искать. Но теперь он понимал, что молчание уже не защищает никого, а каждое новое бегство только приближает чужую беду.
— Нет, Дамон. На этот раз мы не станем бежать. Нам придётся решить, кому и зачем мы должны рассказать правду.
Молодой человек медленно поднял голову.
— Даже если она разрушит то, что мы пытались сохранить?
Фалес не ответил сразу. Он смотрел на огни судна, отражавшиеся в тёмной воде, и думал о людях, чьи жизни когда-то зависели от нескольких писем, переданных не тем адресатам. Теперь эти люди снова стояли перед опасностью, но на этот раз он мог хотя бы попытаться не допустить повторения прежней ошибки.
— Особенно тогда, — произнёс он наконец. — Иначе всё, ради чего мы молчали, окажется напрасным.
Глава девяносто четвёртая. Возвращение свидетеля
Фалес не спал почти всю ночь. Дом, в котором он остановился, принадлежал старому знакомому, некогда занимавшемуся перевозкой зерна между островами. Хозяин давно умер, его дети перебрались на материк, и теперь небольшое строение возле портовых складов использовалось лишь как временное пристанище для моряков. Здесь пахло высохшими водорослями, старым деревом и солью, а через неплотно закрытые ставни доносились голоса ночных сторожей.
Дамон сидел за столом, перебирая несколько свёрнутых листов. Молодой человек заметно повзрослел за те годы, что провёл вдали от Трои, но в его лице всё ещё сохранялась прежняя открытость. Он не был похож на человека, привыкшего к тайным поручениям. Скорее, обстоятельства постепенно научили его скрывать то, о чём он предпочёл бы говорить открыто.
— Ты ведь понимаешь, что после возвращения в Трою нас могут обвинить во всём, что произошло? — спросил он.
Фалес присел напротив.
— Могут.
— И что мы будем делать?
— Рассказывать правду.
— Всю?
Старый служитель поднял глаза.
— А ты знаешь другую правду, которую можно рассказать вместо неё?
Дамон отложил бумаги.
— Я знаю, что некоторые поручения были выполнены не так, как следовало. Знаю, что письма исчезали, что одни люди получали чужие распоряжения, а другие годами считали близких предателями. Но я не знаю, кто начал всё это. И не знаю, кто до сих пор продолжает.
— Этого пока не знаю и я.
— Тогда с чего мы начнём?
Фалес долго молчал. Затем достал из-под одежды небольшую кожаную сумку и положил на стол.
— С того, что сохранилось.
Внутри лежали две деревянные пластинки, несколько узких полос пергамента и маленькая бронзовая печать. Дамон сразу узнал её.
— Это печать северной гавани.
— Верно. Но посмотри внимательнее.
На поверхности бронзы был изображён корабль, окружённый двумя небольшими львами. Знак морского союза, который когда-то имел право сопровождать особо важные перевозки и обеспечивать безопасность царских посланий.
— Ты сохранил её всё это время?
— Я не имел права уничтожать её, пока не выяснил, кому она принадлежала и кто пользовался ею после моего ухода.
— Но если она принадлежала морскому союзу, почему ты не передал её Леонтию?
Фалес посмотрел на него с усталой усмешкой.
— Потому что Леонтий не был единственным человеком, который имел отношение к этому знаку. И потому что я не знал, какую роль он сыграл в истории исчезнувших писем.
Дамон снова посмотрел на печать.
— Значит, мы возвращаемся не только ради Ферона?
— Мы возвращаемся ради людей, которые до сих пор расплачиваются за чужие решения.
Утром Парис получил новое письмо от Менелая. Оно было доставлено спартанским гонцом, который просил передать его лично царевичу.
Менелай сообщал, что Агамемнон вызвал к себе нескольких военачальников, подозреваемых в подготовке самостоятельного похода. Он также предупреждал, что некоторые из них могут попытаться действовать раньше, чем будет принято официальное решение. Сам Менелай намеревался созвать встречу спартанских старейшин и получить от них публичное подтверждение отказа от нападения на Трою.
Парис прочитал письмо и пригласил Гектора.
— Менелай пытается удержать положение, — сказал он. — Но теперь ему приходится бороться не только с Агамемноном, но и с теми, кто считает, что война даст им больше, чем мир.
— Мы можем поддержать его публичным заявлением, — предложил Гектор.
— Думаю, это будет полезно. Но есть опасность, что Агамемнон воспримет его как попытку создать против себя отдельный союз.
— А если ничего не делать, самостоятельные командиры могут решить, что их никто не остановит.
Парис подошёл к столу.
— Напишем Менелаю, что Троя готова подтвердить прежние договорённости и не намерена использовать его отказ от войны для расширения собственного влияния. Пусть знает, что мы не собираемся втягивать Спарту в зависимость от себя.
Гектор улыбнулся.
— Ты опять пытаешься убедить человека, что он ничего тебе не должен.
— Потому что это правда. Если мир будет построен на новых долгах и обязательствах, он окажется лишь другой формой зависимости.
— А что насчёт Одиссея?
— Ему я тоже напишу. Но не стану просить его выступать против Агамемнона. Пусть сам решает, что отвечает интересам Итаки.
Гектор взял письмо Менелая.
— Знаешь, что мне нравится в твоих переговорах? Ты оставляешь людям возможность не соглашаться с тобой.
— А тебе не кажется, что это иногда мешает добиться результата?
— Иногда. Но человек, которому не оставили выбора, редко становится настоящим союзником.
В это время Иларион и Ферон отправились к северной гавани. Старый смотритель, которого они искали, жил в небольшом доме неподалёку от бывших складов. Его звали Тирон. Когда-то он заведовал выдачей разрешений на стоянку, знал почти всех капитанов и мог по одному взгляду определить, принадлежит ли судно торговцу или человеку, привыкшему скрывать свои намерения.
Теперь Тирон редко покидал дом. Зрение его ослабло, движения стали медленными, но память оставалась удивительно ясной.
Он узнал Ферона сразу.
— Давно тебя не видел, — сказал старик. — Я думал, ты давно умер.
— Иногда людям полезно ошибаться, — ответил Ферон.
Тирон усмехнулся.
— Садись. И расскажи, зачем пришёл.
Ферон положил перед ним табличку с надписью, найденной в архиве.
Тирон прочитал её не сразу. Он поднёс дощечку ближе к окну, прищурился и провёл пальцем по буквам.
— Кто это написал?
— Мы хотели бы узнать это у тебя.
— Если бы я знал, я бы сказал.
Иларион вмешался:
— Мы ищем человека, который пользовался отметкой личной передачи документов. Возможно, он был связан с северной гаванью.
Тирон некоторое время молчал.
— Таких людей было несколько. Но один из них имел особые полномочия. Его звали Никандр.
Ферон насторожился.
— Никандр? Тот, который сопровождал царские письма?
— Да. Он не был начальником гавани, но имел право передавать некоторые послания без регистрации. Это было сделано по распоряжению прежнего царя. Никандр никогда не злоупотреблял этим правом, по крайней мере при мне.
Иларион внимательно слушал.
— А после его ухода кто получил эти полномочия?
Тирон покачал головой.
— Официально никто. Но однажды ко мне пришёл человек и показал старую печать. Он сказал, что действует от имени тех, кто прежде обеспечивал безопасность царской переписки.
— Ты запомнил его?
— Запомнил голос. Высокий, немного глухой. Он говорил медленно, словно каждое слово заранее проверял на вес.
Ферон переглянулся с Иларионом.
— Ты видел на нём перстень?
— Да. С изображением корабля.
— А лицо?
Тирон задумался.
— Лицо я видел плохо. Он стоял в тени. Но помню, что у него была повреждена правая рука. Он держал печать левой.
Ферон медленно выпрямился.
— Когда это произошло?
— Незадолго до исчезновения Фалеса. Я тогда ещё удивился, почему человек, имеющий право распоряжаться такими документами, не назвал своего имени.
— И что ты ему ответил?
— Что без письменного приказа не стану выдавать ни одного судна и ни одного послания.
— Он разозлился?
— Нет. Улыбнулся и сказал, что упрямство иногда спасает жизнь.
Тирон посмотрел на Ферона.
— А потом добавил, что однажды я ещё пожалею о своей осторожности.
Старик замолчал. В комнате стало тихо.
— Ты считаешь, что это тот же человек, который приходил ко мне? — спросил Ферон.
— Не знаю. Но рука, голос и перстень совпадают.
Иларион осторожно свернул табличку.
— Нам нужно проверить старые записи о выдаче печати.
Тирон кивнул.
— Тогда ищите не только Никандра. Возможно, вам понадобится имя того, кто получил право пользоваться его полномочиями после его ухода. Потому что, насколько я помню, такого распоряжения царь никогда не давал.
К полудню Парис узнал о визите Ферона к Тирону и отправился в северную гавань. Он хотел услышать рассказ старого смотрителя лично.
Тирон встретил его с уважением, но без придворной торжественности.
— Я помню твоего отца, — сказал он Парису. — И помню тебя маленьким. Ты однажды потерялся возле складов и несколько часов искал дорогу обратно.
Парис улыбнулся.
— Мне кажется, тогда меня нашёл ты.
— Я нашёл мальчика, который был уверен, что знает дорогу лучше взрослых. Это случается со многими.
Ферон изложил всё, что удалось узнать.
Парис выслушал его и спросил:
— Ты уверен, что человек с повреждённой рукой был связан с исчезновением писем?
— Нет, — ответил Тирон. — Я уверен только в том, что он предъявил старую печать и пытался воспользоваться правом, которого у него, возможно, уже не было.
— А ты не сообщил об этом Приаму?
— Нет. Тогда я не понимал, что произошло. Подобные посещения случались и раньше, а после исчезновения царя многие служители покинули гавань. Я боялся обвинить невиновного человека.
Парис не стал его упрекать.
— Ты поступил так, как считал правильным на тот момент. Теперь нам нужно выяснить, что происходило дальше.
— Я могу показать старую ведомость, — сказал Тирон. — Она хранится в сундуке под лестницей. Там указаны все люди, получавшие печати и разрешения на особые перевозки.
Старик поднялся, но Парис остановил его.
— Не нужно вставать. Покажи нам, где она находится.
Тирон указал на небольшой сундук. Ферон открыл его и достал несколько свёрнутых документов. Иларион осторожно разложил их на столе.
В одной из ведомостей нашлась запись о выдаче бронзовой печати морского союза. Получателем значился Никандр. Однако ниже, другой рукой, было добавлено: «Передано по распоряжению старшего хранителя».
Имени не было.
— Кто такой старший хранитель? — спросил Парис.
Тирон покачал головой.
— Такого официального звания в гавани не существовало.
Ферон внимательно рассмотрел почерк.
— Эта запись сделана позднее. Возможно, уже после исчезновения Никандра.
— Ты узнаёшь руку? — спросил Иларион.
— Пока нет. Но она похожа на почерк, которым были сделаны некоторые старые распоряжения о передаче царских писем.
Парис не стал торопить его.
— Сделайте копию. Оригинал оставьте здесь. Мы не должны забирать документы из архива без необходимости.
Иларион одобрительно посмотрел на него.
— Ты хорошо усвоил одну старую истину, Парис. Иногда сохранённый документ ценнее самого громкого признания.
Вечером в Трою прибыл новый гонец из Спарты. Он привёз письмо от Одиссея, адресованное лично Парису.
Одиссей писал, что получил сообщение Менелая и согласен содействовать созыву нового совета на Крании. Однако он предупреждал: некоторые ахейские командиры уже обсуждают возможность отправить небольшую группу кораблей к троянскому побережью под предлогом защиты торговых судов.
Одиссей не располагал доказательствами, что это решение принято окончательно. Он лишь слышал разговоры людей, которым доверял, и считал своим долгом предупредить Париса.
В конце письма стояла короткая приписка:
«Не всякий, кто выступает против войны, способен остановить её. Но иногда достаточно одного человека, который не позволит остальным назвать поспешность необходимостью».
Парис перечитал эти слова и долго смотрел на письмо.
Гектор, стоявший рядом, спросил:
— Что он предлагает?
— Созвать новый совет. И попытаться убедить ахейских командиров, что самостоятельная вылазка не принесёт им ни славы, ни законного основания для дальнейшей войны.
— А если они не захотят слушать?
— Тогда придётся готовиться к тому, что они всё-таки выйдут в море.
Гектор подошёл к карте.
— Я могу усилить дозоры на южном побережье. Но не стану отправлять корабли навстречу, пока не будет ясна их цель.
— Именно этого я и хочу.
— Ты снова собираешься ехать на Кранию?
Парис задумался.
— Не сейчас. Сначала нужно понять, кто готовит эти действия и насколько далеко зашли приготовления. Если мы отправимся на переговоры, а корабли уже будут у наших берегов, нас могут обвинить в том, что мы сами использовали встречу для выигрыша времени.
Гектор кивнул.
— Тогда я займусь побережьем. А ты поговори с Приамом.
В тот же вечер Иарас узнал о находке в северной гавани. Он внимательно выслушал Париса и попросил показать копию ведомости.
— «Старший хранитель», — повторил он. — Я никогда не утверждал такого звания.
— Ты знал, что кто-то мог пользоваться печатью морского союза после ухода Никандра?
— Нет. Но помню, что однажды мне докладывали о человеке, который пытался получить доступ к царским письмам, ссылаясь на старое соглашение. Я распорядился проверить его полномочия. Мне сообщили, что никаких оснований для выдачи документов нет.
— Ты помнишь имя этого человека?
Иарас закрыл глаза, стараясь восстановить давние события.
— Кажется, его называли Асканий. Но я не уверен. Тогда было много сообщений, и некоторые из них поступали уже после того, как я принял решение покинуть Трою.
Парис удивлённо посмотрел на деда.
— Асканий? Двоюродный брат Меланфа?
— Возможно. Но не утверждаю. Имя распространённое.
— Если это был он, значит, он мог иметь отношение к передаче печати.
Иарас покачал головой.
— Не торопись. Мы знаем, что Асканий передал Меланфу футляр с табличками. Это ещё не означает, что он был причастен к исчезновению писем. Возможно, он пытался сохранить документы, которые считал важными.
— Но почему он не рассказал всё при жизни?
— Может быть, не успел. А может быть, боялся, что его словам не поверят.
Парис поднялся.
— Я поговорю с Меланфом. Он должен знать, что именно передал ему Асканий.
Иарас остановил его.
— Поговори, но не превращай беседу в допрос. Меланф уже признал свои ошибки. Если мы будем обращаться с каждым человеком так, словно он обязан оправдываться за всю историю Трои, то скоро никто не захочет говорить с нами откровенно.
Парис кивнул.
— Я помню.
Поздно вечером Парис пришёл к Меланфу. Тот находился в своём доме и читал старую книгу, которую, по его словам, собирался закончить ещё до возвращения Иараса.
Услышав имя Аскания, Меланф заметно оживился.
— Ты нашёл что-то новое?
— Мы обнаружили запись о передаче печати морского союза неизвестному человеку. В документе сказано, что она передана по распоряжению старшего хранителя. Иарас вспомнил, что когда-то ему докладывали о человеке, пытавшемся получить доступ к царским письмам. Возможно, его звали Асканий.
Меланф долго смотрел на Париса.
— Я не знаю, был ли это мой двоюродный брат. Но перед смертью он говорил мне о человеке, который пытался воспользоваться старым правом морского союза.
— Ты можешь рассказать подробнее?
— Асканий сказал, что однажды ему предложили передать несколько документов человеку, который обещал восстановить прежний порядок. Он отказался. Но после этого получил предупреждение, что его семью могут лишить торговых прав.
— Он назвал имя?
— Нет. Сказал лишь, что этот человек не принадлежит ни к царскому дому, ни к морскому союзу, хотя пользуется их знаками.
Парис почувствовал, что перед ним открывается ещё одна часть давно начавшейся истории.
— Почему ты не рассказал об этом раньше?
— Потому что тогда я не понимал значения его слов. Асканий был болен, говорил сбивчиво. Он передал мне футляр и попросил не уничтожать документы, даже если кто-нибудь потребует этого от имени царя. Я решил, что он просто боится потерять старые бумаги.
— А теперь?
— Теперь думаю, что он пытался предупредить меня. Но не знаю, от чего именно.
Парис поднялся.
— Мне нужно увидеть оставшиеся документы.
— Они у меня. Завтра я принесу их в архив.
— Не надо. Я пришлю за ними человека, но только если ты сам согласен.
Меланф внимательно посмотрел на него.
— Ты всё ещё не доверяешь мне?
Парис ответил не сразу.
— Я учусь доверять людям, не требуя от них быть безошибочными. Но доверие не означает, что мы должны перестать проверять сведения.
Меланф слегка улыбнулся.
— Хорошо сказано. Возможно, если бы мы раньше понимали эту разницу, многое в Трое сложилось бы иначе.
На рассвете следующего дня у южной пристани появился небольшой корабль. Он не имел ни торговых знаков, ни военных флагов. Дозорные заметили его издали и сообщили Гектору.
Корабль не приближался к берегу. Он остановился на некотором расстоянии, спустил небольшую лодку и направил её к пристани.
В лодке находились два человека. Один был пожилым, с седыми волосами и худощавым лицом. Второй, молодой, держал в руках дорожный свёрток.
Гектор прибыл к пристани раньше, чем лодка достигла берега.
Пожилой человек поднялся по сходням, остановился перед ним и произнёс:
— Я хотел бы встретиться с Парисом, сыном Лаомедонта.
Гектор насторожился.
— Кто ты?
— Фалес. Когда-то я служил при северной гавани.
Имя было знакомо Гектору. Он приказал не задерживать прибывших и отправил гонца во дворец.
Когда Парис пришёл на пристань, Фалес стоял возле складского навеса. Дамон держался чуть позади, явно не зная, как его встретят.
Парис остановился напротив старого служителя.
— Ты долго отсутствовал, Фалес.
— Дольше, чем следовало.
— Почему ты вернулся теперь?
Фалес посмотрел на него прямо.
— Потому что узнал, что вы снова ищете людей, которые участвовали в передаче царских писем. И потому что понял: если я продолжу молчать, кто-нибудь другой пострадает за то, чего не совершал.
Парис перевёл взгляд на Дамона.
— А ты?
— Я был его помощником, — ответил молодой человек. — Но не хочу, чтобы меня считали виновным только потому, что я когда-то служил при дворе Агамемнона.
— Я пока не считаю тебя виновным.
Дамон заметно расслабился.
Фалес достал из дорожной сумки бронзовую печать морского союза и положил её на ладонь.
— Я принёс то, что сохранил. Но прежде чем передать это вам, хочу рассказать, кому и при каких обстоятельствах она принадлежала.
Гектор посмотрел на Париса.
— Похоже, сегодня у нас будет долгий разговор.
Парис кивнул.
— Да. Но не здесь, среди любопытных глаз. Отведём их во дворец, пригласим Илариона, Ферона и Деметрия. И ещё одного человека.
— Кого? — спросил Гектор.
— Меланфа. Если Асканий действительно был связан с этой историей, он должен услышать рассказ Фалеса.
Фалес впервые за всё время позволил себе слабую улыбку.
— Значит, я вернулся вовремя.
Парис не ответил. Он понимал, что возвращение свидетеля ещё не означает возвращения истины. За годы отсутствия Фалес мог многое забыть, перепутать или истолковать иначе, чем было на самом деле. Но теперь у них появилась возможность услышать рассказ человека, который находился рядом с исчезнувшими письмами, и проверить его слова по сохранившимся документам.
А для Трои это уже было немало: впервые за долгое время прошлое само пришло к её воротам, не требуя ни мести, ни немедленного суда, а лишь возможности быть выслушанным.
Глава девяносто пятая. Свидетель и его тень
В большом зале дворца уже собрались те, кого Парис счёл необходимым пригласить на первую беседу с вернувшимся свидетелем. У окна стоял Иларион, держа в руках небольшую восковую табличку, на которой успел сделать несколько заметок. Рядом расположился Ферон. Деметрий, обычно сдержанный даже в самых напряжённых обстоятельствах, внимательно рассматривал бронзовую печать, лежавшую на столе. Меланф сидел чуть поодаль, и по его лицу было видно, что имя Аскания, произнесённое накануне, не давало ему покоя.
Приам пришёл не сразу. Он хотел сначала закончить разговор с Лаомедонтом, но, узнав, что Фалес уже находится во дворце, решил присоединиться. Вместе с ним вошёл Иарас. Старый царь не занял места во главе стола, а сел у окна, словно напоминая всем, что пришёл сюда не распоряжаться, а слушать.
Фалес стоял напротив собравшихся. Дорога и годы изменили его сильнее, чем он сам, вероятно, предполагал. Правая нога по-прежнему слегка отставала при ходьбе, лицо стало суше, волосы почти полностью поседели. Но взгляд оставался внимательным и живым. Дамон расположился у двери. Молодой человек явно не знал, следует ли ему участвовать в разговоре или лучше остаться в стороне.
— Прежде чем вы начнёте, — сказал Парис, — я хочу, чтобы мы договорились об одном. Никто здесь не пришёл ради заранее вынесенного приговора. Мы будем слушать, задавать вопросы и проверять каждое слово. Если ты чего-то не знаешь, так и скажи. Если сомневаешься, не превращай сомнение в уверенность. Нам нужна правда, а не удобное объяснение.
Фалес склонил голову.
— Именно поэтому я вернулся, царь.
— Тогда рассказывай.
Фалес некоторое время молчал, подбирая слова.
— Я покинул Трою не потому, что хотел предать её, и не потому, что собирался служить чужому царю. В тот год мне поручили доставить несколько документов на западное побережье. Среди них были обычные торговые распоряжения, а также письма, касавшиеся старых соглашений между дворцом и морским союзом. Я не был человеком, который принимал решения. Моим делом было доставить послание и получить подтверждение, что оно вручено нужному адресату.
— Кто дал тебе поручение? — спросил Иларион.
— Сначала я считал, что поручение исходило из дворца. Его передали через служителя, которого я знал много лет. Он не предъявил мне ни царской печати, ни официального распоряжения, но назвал сведения, которые мог знать только человек, имевший доступ к внутренним делам гавани.
— Имя? — спросил Ферон.
— Я назову его, когда буду уверен, что не ошибаюсь. Пока могу сказать лишь, что это был не Леонтий и не Никандр.
Меланф поднял глаза.
— Асканий?
Фалес посмотрел на него.
— Нет. По крайней мере, я никогда не получал поручений от Аскания и не видел его среди тех, кто передавал мне документы. О нём я узнал позднее, уже после своего ухода.
Меланф медленно откинулся на спинку кресла. Он не выглядел успокоенным, но, кажется, был благодарен за то, что имя умершего родственника не стало ещё одним поводом для подозрений.
— Что было дальше? — спросил Парис.
— Я получил запечатанный футляр. Мне сказали, что внутри находятся письма, которые нельзя вносить в общую ведомость, поскольку они относятся к прежним соглашениям. Я знал, что такие поручения существовали. Не всякое письмо, переданное без записи, было незаконным. Иногда речь шла о личной переписке царской семьи, иногда — о переговорах, которые не следовало оглашать до их завершения. Но в тот раз меня насторожило другое: мне не назвали конечного адресата.
— И ты согласился доставить футляр? — спросил Деметрий.
— Согласился. Я был моложе и считал, что служба требует не рассуждать о каждом поручении. Кроме того, я доверял человеку, который передал его мне. Это была моя первая ошибка.
— А вторая? — негромко спросил Иарас.
Фалес повернулся к нему.
— Я понял, что документы не соответствуют тем распоряжениям, которые мне сообщили, но не вернулся сразу.
В зале стало тихо.
— Объясни, — попросил Парис.
— На побережье я встретился с человеком, который должен был принять футляр. Он показал знак старой царской дороги — круг с тремя точками. Я решил, что передо мной представитель официальной службы. Но затем он потребовал отдать ему не только футляр, но и копии прежних записей, которые находились у меня. Я отказался. Он сказал, что я не понимаю значения поручения и что за моё упрямство могут пострадать люди, которых я даже не знаю.
— Ты видел его лицо? — спросил Гектор, хотя до этого момента молча слушал разговор у стены.
— Видел. Но не уверен, что смогу узнать его теперь. Тогда он был моложе, лицо скрывала дорожная пыль, а разговор продолжался недолго. Я запомнил голос и одну особенность: он почти не двигал левой рукой, когда говорил. Возможно, она была повреждена, но утверждать этого не могу.
— Перстень? — спросил Ферон.
— Не заметил.
— Значит, это мог быть другой человек, — произнёс Иларион. — Знак дороги сам по себе ничего не доказывает. Им пользовались многие служители.
— Именно, — согласился Фалес. — Я тогда этого не понимал. Мне казалось, что достаточно увидеть знак, чтобы узнать полномочия человека. Теперь я знаю, насколько опасно такое заблуждение.
Парис взглянул на бронзовую печать.
— А эта печать?
— Она принадлежала морскому союзу. Её предъявляли при передаче определённых документов, когда требовалось подтвердить полномочия представителя союза. Но печать не означала, что её владелец вправе распоряжаться царской перепиской. Это разные полномочия. Я видел её раньше и потому запомнил. Позднее она оказалась у меня.
— Как?
Фалес провёл пальцами по краю стола.
— После встречи на побережье я не передал футляр. Вернулся к своему судну, но обнаружил, что один из людей, сопровождавших меня, исчез. На его месте остался небольшой ящик. Внутри лежали печать и несколько табличек. Никакого письма с объяснением не было.
— Ты не спросил, кто оставил ящик? — удивился Деметрий.
— Спросил. Но никто из команды не признался, что видел его появление. Тогда я понял, что оказался в деле, в котором каждый знает лишь часть происходящего. Я мог вернуться в Трою и рассказать всё, но опасался, что меня обвинят в краже печати и исчезновении документов. Я не был уверен, кому можно доверять.
— И поэтому исчез сам, — сказал Гектор.
— Да. Это было трусостью, если называть вещи своими именами. Я оправдывал себя тем, что сохраняю документы и жду подходящего времени. Но ожидание затянулось, а молчание стало привычкой. Я уехал на остров, затем перебрался в другие гавани. Дамон был со мной не с самого начала. Он присоединился позднее, когда я уже решил не возвращаться.
Дамон впервые поднял голову.
— Я не знал, что в ящике находилась печать, — сказал он. — Фалес не рассказывал мне всего. Я помогал ему вести записи и следил за судном. Когда мы оказались при дворе Агамемнона, я служил писцом и выполнял обычные поручения. Мне не поручали искать троянские дороги или собирать сведения о стенах.
— Почему ты оказался при дворе Агамемнона? — спросил Парис.
— Сначала я поступил на службу к одному из его управляющих. Там требовались люди, умеющие вести переписку и разбираться в торговых документах. Позднее меня перевели к писцам, которые работали с прибывавшими посланниками. Я не знал, что мои записи могут интересовать кого-либо в Трое. А когда понял, что некоторые вопросы касаются прежних соглашений, уже не мог просто уйти, не вызвав подозрений.
— Ты встречал человека с перстнем-кораблём? — спросил Ферон.
Дамон задумался.
— Возможно. Один из старших служителей носил такой перстень, но я не знаю его имени. Я видел его дважды. В первый раз он беседовал с управляющим, во второй — ожидал кого-то у помещения, где хранились письма. Но я не могу утверждать, что это тот самый человек, о котором вы говорите.
— Ты помнишь его голос? — спросил Парис.
— Он говорил тихо, почти без выражения. Я не могу сказать, что узнал бы его среди других.
Иарас внимательно посмотрел на молодого человека.
— Ты понимаешь, что от твоих слов может зависеть многое?
— Понимаю, царь. Но я не стану придумывать то, чего не знаю, лишь бы мои слова показались полезными.
Иарас едва заметно кивнул.
— Это хорошее начало.
Фалес продолжил:
— Я хранил документы, потому что однажды понял: их исчезновение может оказаться важнее самого содержания. В них были сведения о прежних полномочиях, о передаче писем и о нескольких соглашениях, которые заключались ещё при старом порядке. Некоторые записи противоречили друг другу. В одной говорилось, что определённое послание было вручено царскому представителю. В другой — что его получил человек, не имевший официального назначения. Я не мог установить, какая запись появилась первой и какая из них была подлинной.
Иларион подался вперёд.
— Ты привёз эти записи?
— Не все. Часть была утрачена во время перехода между островами. Другие я оставил в надёжном месте, поскольку не хотел подвергать их опасности в пути. Но вот то, что сохранилось.
Фалес достал из дорожной сумки свёрнутую ткань и положил на стол несколько небольших табличек. Иларион осторожно развернул их. На первой виднелись строки, написанные разными руками. На второй — короткий перечень имён, часть которых была стёрта временем. Третья оказалась почти пустой, за исключением двух слов и короткой насечки на краю.
— Вот эта отметка, — произнёс Фалес, указывая на насечку, — не имеет отношения ни к царской дороге, ни к морскому союзу. Это знак личной передачи. Его ставили, когда документ отдавали из рук в руки без внесения в общую ведомость. Я видел его раньше на частных поручениях.
— Значит, это тот самый знак, о котором говорил Ферон? — спросил Парис.
— Возможно. Но я не знаю, кто именно его поставил.
Иларион долго рассматривал табличку, затем положил её рядом с другими.
— Здесь нет доказательства подмены, — сказал он. — Есть свидетельство того, что документы могли передаваться вне общей ведомости. Но само по себе это не преступление. Нам нужно установить, кто использовал такую возможность и с какой целью.
— Я согласен, — ответил Фалес. — И хочу сказать ещё кое-что. Когда я впервые увидел печать морского союза в ящике, мне показалось, что меня втягивают в борьбу за власть. Я решил, что кто-то хочет вернуть старые полномочия, которыми пользовались до исчезновения царя. Но теперь я не уверен, что речь шла именно о власти. Возможно, кому-то требовалось скрыть прежнюю ошибку. Возможно, кто-то боялся, что старые письма откроют нечто, о чём никто не должен был узнать.
— Ты знаешь, какие именно письма исчезли? — спросил Меланф.
— Знаю, что речь шла о посланиях, связанных с северной гаванью, дворцом и западным побережьем. Но я не могу утверждать, что видел те самые письма, которые вы ищете. В футляре находились копии и выписки, а не полный архив.
Меланф опустил глаза. Он вспомнил таблички, переданные ему Асканием, и понял, что прежняя история могла оказаться гораздо сложнее, чем казалось. Но теперь он уже не хотел торопиться с выводами. Слишком много людей пострадало от решений, принятых на основании догадок и чужих слов.
— А почему ты решил вернуться именно теперь? — спросил Парис.
Фалес посмотрел на него.
— Потому что услышал, что Троя снова готовится к войне. Сначала я думал, что это обычные слухи. Затем узнал, что в окрестностях города появились люди, которые расспрашивают о дорогах, колодцах и времени, необходимом для предупреждения гарнизона. Я понял, что прежние документы могут иметь отношение к нынешним событиям. И ещё я услышал имя Мнесарха.
— Он говорил, что видел тебя, — подтвердил Парис.
— Я знаю. Я не хотел, чтобы он оказался втянут в это дело из-за меня. Когда-то я попросил его передать одно сообщение человеку на Крании. Он отказался, потому что считал поручение подозрительным. Я не винил его. Но позднее кто-то узнал о нашей встрече и, вероятно, решил, что Мнесарх может рассказать больше, чем ему известно.
— Тебя предупреждали не вмешиваться в дорогу, которая ещё не закончена? — спросил Гектор.
Фалес медленно кивнул.
— Да. Это сказал человек с перстнем-кораблём. Я видел его лишь однажды, уже после того, как покинул Трою. Он не угрожал мне прямо. Скорее, пытался убедить, что я ничего не изменю своим возвращением. Он сказал, что люди, которые начали это дело, давно перестали быть его хозяевами.
— Ты считаешь, что он говорил правду? — спросил Деметрий.
— Не знаю. Но впервые за много лет я подумал, что, возможно, сам стал частью чужого замысла, даже не понимая этого.
Парис встал и прошёл к окну. За его пределами город жил обычной жизнью. На площади торговцы раскладывали товары, дети бежали за повозкой, у фонтана спорили две женщины. Всё это казалось почти невозможным рядом с разговорами о печатях, пропавших письмах и чужих намерениях.
— Ты долго молчал, Фалес, — сказал он, не оборачиваясь. — И это молчание имело последствия. Но теперь ты вернулся и принёс то, что сохранил. Я не стану считать тебя виновным только за то, что ты боялся. Однако и освобождать тебя от ответственности за годы молчания не буду. Тебе придётся остаться в Трое и помочь нам разобраться в документах.
— Я согласен.
— Дамон тоже останется, если сам этого хочет. Но никто не станет принуждать его отвечать за поступки других людей.
Дамон посмотрел на Фалеса, затем на Париса.
— Я останусь. Мне тоже хотелось бы понять, почему некоторые записи, которые я видел при дворе Агамемнона, были похожи на те, что Фалес хранил у себя.
— Вот это уже важно, — сказал Иларион. — Но нам следует разделить ваши воспоминания. Каждый расскажет отдельно, что видел и когда. Только так мы сможем избежать случайного смешения событий.
— Согласен, — ответил Парис.
Приам всё это время почти не вмешивался. Теперь он поднялся и подошёл к столу.
— Я хочу спросить Фалеса только об одном. Ты говорил, что боялся возвращаться, потому что не знал, кому можно доверять. Скажи, когда ты покинул Трою, ты считал, что город уже предали?
Фалес долго смотрел на старого царя.
— Нет, государь. Я думал, что кто-то совершил ошибку, которую теперь пытается скрыть. Позднее мне стало казаться, что ошибка превратилась в сознательный поступок. Но я никогда не считал, что весь город или весь дворец причастны к этому. Я видел слишком многих людей, которые честно служили Трое, чтобы поверить в такую простую и страшную мысль.
Приам медленно кивнул.
— Хорошо. Мы не должны повторять прежних ошибок, превращая подозрение в обвинение.
Иарас поднялся со своего места.
— Когда-то я слишком поздно понял, что молчание одних людей становится приговором для других. Я не хочу, чтобы теперь произошло то же самое. Если документы сохранились, мы изучим их. Если кто-то использовал старые полномочия во вред городу, он ответит за это. Но мы не станем судить мёртвых только потому, что они не могут возразить, и не станем обвинять живых лишь потому, что их имена оказались рядом с чужими поступками.
Меланф поднялся и взял в руки одну из табличек.
— Асканий говорил мне, что боялся не самого прошлого, а того, что однажды его используют для оправдания нового зла. Тогда я не понял его слов. Теперь, кажется, начинаю понимать.
— Возможно, он пытался предупредить тебя, — сказал Ферон. — Но мы не знаем, насколько полно он понимал происходящее.
— Значит, будем искать не виновного по имени, а человека по поступкам, — произнёс Парис. — И не забудем, ради чего всё это делаем. Пока мы разбираемся с прошлым, кто-то продолжает изучать наши дороги и побережье. Гектор, усили наблюдение, но без лишней тревоги среди жителей. Деметрий, свяжись с Мнесархом и попроси его вспомнить все подробности встречи с Фалесом. Иларион, Ферон, займитесь документами. Дамон даст отдельные показания. Фалес поможет ему восстановить последовательность событий.
— А ты? — спросил Гектор.
Парис посмотрел на брата.
— Я напишу Менелаю. Если его командиры действительно собираются действовать самостоятельно, нам нужно понять, насколько далеко зашли эти разговоры. Я не хочу, чтобы однажды утром мы увидели ахейские корабли у берега и узнали, что никто из царей не отдавал приказа начать войну.
Гектор положил ладонь на стол.
— Тогда я позабочусь, чтобы у нас было время хотя бы услышать их приближение.
Когда беседа закончилась, Фалес остался в зале вместе с Дамоном. Молодой человек помог ему собрать таблички, стараясь не касаться тех мест, где дерево начало рассыхаться. У дверей Фалес остановился и оглянулся на Париса.
— Я не прошу вас простить меня сегодня, — сказал он. — Но хотел бы, чтобы вы знали: я не забыл Трою. Даже когда находился далеко отсюда, я часто вспоминал гавань, утренний шум рынка и людей, которые провожали корабли. Иногда мне казалось, что я потерял не только родной город, но и право когда-нибудь снова назвать его своим домом.
Парис подошёл к нему.
— Дом не всегда остаётся там, где человек его оставил. Иногда он ждёт, пока человек найдёт в себе мужество вернуться. Но возвращение не отменяет того, что было сделано. Оно лишь даёт возможность начать исправлять.
Фалес опустил голову, и в его глазах впервые за весь разговор появилась не тревога, а облегчение. Он ещё не знал, чем закончится расследование и сумеет ли он восстановить утраченное доверие. Но теперь его молчание больше не отделяло его от прошлого: оно стало частью истории, которую предстояло рассказать до конца.
А за пределами дворца Троя продолжала жить, не подозревая, сколько старых решений ещё предстоит пересмотреть её правителям. И пока одни люди пытались вернуть смысл словам, произнесённым много лет назад, другие уже готовились превратить нынешние слухи в поступки. Парис понимал, что ему придётся одновременно удерживать город от страха и не позволить врагам воспользоваться его спокойствием. Он не знал, когда придёт следующая весть из ахейского лагеря, но теперь был уверен: защищать Трою означает не только готовить стены и корабли, но и сохранять способность отличать правду от удобной лжи, даже когда эта правда причиняет боль.
Глава девяносто шестая. Между обещанием и войной
Утро следующего дня началось с морского ветра, который принёс в город запах соли и водорослей. На пристани уже разгружали два торговых судна, прибывших с южных островов. Рыбаки спорили о цене улова, грузчики перекликались возле складов, а мальчишки, как всегда, крутились под ногами взрослых в надежде получить какую-нибудь мелкую работу. Со стороны могло показаться, что ничего необычного в Трое не происходит. Однако люди, отвечавшие за безопасность города, давно научились замечать перемены там, где остальные видели лишь привычную жизнь.
Гектор стоял на верхней площадке северной стены и смотрел на море. Рядом находился начальник дозора Эвант, пожилой воин с широкими плечами и привычкой говорить только после того, как обдумает каждое слово.
— За последние три дня мы дважды замечали суда, которые подходили к берегу, но не входили в гавань, — доложил он. — Одно направилось на юг, другое повернуло к западу. Ни одно не подавало торговых сигналов.
— Они могли просто менять курс.
— Могли. Но оба судна шли достаточно близко, чтобы рассмотреть берег, а затем уходили, не пытаясь связаться с нашими дозорными.
— Сколько людей на борту?
— На первом я насчитал шестерых. На втором не удалось определить. Мы не стали преследовать их.
Гектор одобрительно кивнул.
— Правильно. Не нужно превращать наблюдение в столкновение. Пусть наши люди следят за ними, но не приближаются без необходимости. Если это торговцы, они не должны чувствовать себя загнанными. Если разведчики, пусть думают, что их пока не заметили.
Эвант помолчал, затем спросил:
— А если они уже знают, что мы усилили дозор?
— Тогда тем более не следует показывать, насколько нас тревожат их появления.
Старый воин усмехнулся.
— Иногда мне кажется, что ты больше думаешь о том, что подумает противник, чем о том, как его остановить.
— Хороший защитник города должен думать и о том и о другом. Если мы заставим каждого чужеземца видеть в нас врага, однажды у нас не останется ни одного торгового корабля, который осмелится подойти к берегу. А если будем доверять каждому, кто назовёт себя купцом, то сами откроем ворота тем, кто пришёл их измерять.
Эвант одобрительно хмыкнул.
— Ты говоришь как человек, которому досталась не только стена, но и весь город.
— Так и есть, — ответил Гектор. — И именно поэтому я не хочу, чтобы город жил одним ожиданием войны.
В это же время Парис находился в малом зале дворца, где Иларион и Ферон продолжали изучать документы, привезённые Фалесом. На столе лежали таблички, свёрнутые листы папируса и несколько старых копий распоряжений. Иларион сравнивал почерк, а Ферон проверял последовательность дат.
— Вот здесь, — сказал архивариус, пододвигая Парису одну из табличек, — упоминается передача документа через северную гавань. Запись сделана рукой, которую я пока не могу определить. Но дата совпадает с периодом, когда Никандр ещё служил при гавани.
— Это подтверждает его участие? — спросил Парис.
— Подтверждает только то, что документ прошёл через гавань в тот период. Не более того.
Ферон положил рядом другую табличку.
— А вот это интереснее. Здесь указано, что получатель должен был предъявить знак морского союза. Но в следующей записи говорится, что документ был передан без предъявления печати. Возможно, печать забыли внести в ведомость. Возможно, передача происходила по личному распоряжению.
— Или запись была изменена позднее, — заметил Парис.
— Да. Но пока это лишь один из вариантов.
Парис посмотрел на обе таблички.
— Получается, мы располагаем документами, которые не объясняют происходившее, а только показывают, насколько неполными были прежние записи.
— Именно, — ответил Иларион. — Но есть одна деталь. В нескольких документах повторяется упоминание западного побережья. Причём не как места назначения, а как промежуточного пункта. Возможно, там находился человек, которому передавали сведения.
— Ты знаешь, кто это мог быть?
— Нет. Но я хотел бы поговорить с Мнесархом. Он много плавал по этому направлению и мог встречать людей, связанных с прежними поручениями.
Парис задумался.
— Деметрий уже отправился к нему. Подождём его ответа.
Ферон, до сих пор молчавший, вдруг произнёс:
— Есть ещё одна вещь, которая меня беспокоит. Фалес рассказал, что человек, встретивший его на побережье, предъявил знак старой царской дороги. Но позднее другой человек, с перстнем-кораблём, предупреждал его не вмешиваться в незавершённое дело. Я не уверен, что эти двое действовали вместе.
— Ты считаешь, что между ними мог быть конфликт?
— Возможно. Один пытался получить документы, другой хотел, чтобы Фалес молчал. Но это могут быть и разные этапы одного замысла. Пока мы не знаем.
— Значит, не будем соединять их только потому, что оба появляются в нашей истории, — сказал Парис. — Иногда люди, преследующие разные цели, невольно создают впечатление единого замысла.
Иларион поднял глаза.
— Это особенно опасно, когда речь идёт о старых служителях. Один человек мог действовать ради дворца, другой — ради морского союза, третий — ради собственной выгоды. А спустя годы их поступки начинают выглядеть частями одного плана.
— И тогда потомки получают не правду, а легенду о заговоре, — добавил Ферон.
Парис кивнул.
— Я не хочу, чтобы Троя жила легендами о собственных врагах. Нам и без них достаточно настоящих опасностей.
В полдень в Спарту прибыл посланник из ахейского лагеря. Его приняли в большом зале дворца, где Менелай разговаривал с двумя старейшинами и Еленой. Посланник был молод, хорошо одет и держался уверенно, но в его глазах чувствовалась усталость человека, которому пришлось долго убеждать самого себя в правильности поручения.
— Государь, я привёз сообщение от военачальников, собравшихся у Агамемнона.
— Говори, — ответил Менелай.
— Они считают, что затянувшиеся переговоры ослабляют ахейский союз. По их мнению, Троя использует разногласия между царями, чтобы выиграть время и укрепить побережье. Некоторые командиры предлагают отправить несколько кораблей к северным торговым путям, а затем приблизиться к троянским владениям.
Менелай обменялся взглядом с Еленой.
— Под каким предлогом?
— Защита торговых судов от возможных нападений.
— И что они собираются делать, когда окажутся у троянского берега?
Посланник не ответил сразу.
— В сообщении говорится, что решение будет принято в зависимости от обстоятельств.
— Очень удобные слова, — произнёс Менелай. — Они позволяют начать войну, не называя её войной.
Один из старейшин нахмурился.
— Ты должен потребовать от Агамемнона объяснений. Если командиры собираются действовать самостоятельно, это угрожает всему союзу.
— Я уже требовал, — ответил Менелай. — Но теперь мне придётся говорить не только с ним.
Елена внимательно посмотрела на посланника.
— Скажи, эти люди действительно считают, что защищают торговцев?
— Некоторые из них, вероятно, так и думают, царица.
— А остальные?
— Я не могу говорить за них.
— Тогда передай им, что чужие корабли не становятся угрозой только потому, что кто-то решил приблизить их к чужому берегу. Если они придут к Трое с оружием, жители города не станут разбираться, какой предлог привёл их туда.
Посланник опустил голову.
— Я передам ваши слова.
Когда он вышел, Менелай некоторое время молчал. Затем подошёл к столу и развернул карту Эгейского моря.
— Они пытаются поставить меня перед выбором, — сказал он. — Если я выступлю против их похода, они обвинят меня в том, что я защищаю Трою. Если промолчу, они воспользуются моим молчанием как согласием.
— Не позволяй им сделать из тебя виновного в решении, которое они уже приняли в собственных мыслях, — ответила Елена.
Менелай посмотрел на неё.
— Иногда я думаю, что всё началось задолго до нашего брака. Ты оказалась между людьми, которые давно искали повод доказать своё превосходство.
— Возможно. Но я не хочу, чтобы ты всю жизнь пытался исправить чужие решения за мой счёт.
— Я не собираюсь отдавать твоё имя в распоряжение Агамемнона.
— Тогда не отдавай ему и своё решение. Если ты не хочешь войны, скажи это открыто. Не ради меня, не ради Париса и не ради того, чтобы кто-нибудь считал тебя благородным. Скажи потому, что сам понимаешь цену войны.
Менелай подошёл к ней и взял её руку.
— Я знаю эту цену лучше, чем многие из тех, кто требует похода. Я видел, как возвращаются люди после сражений, и видел, как ждут их женщины. Иногда победители выглядят хуже побеждённых.
Елена не ответила. Она лишь крепче сжала его ладонь.
В Трое Дорий в это время помогал Клеомене разбирать вещи, привезённые ею после возвращения. В комнате стояли два небольших сундука, несколько дорожных корзин и старый ларец, который она не позволяла никому открывать. Дорий уже знал, что в нём хранились письма, но не спрашивал о них. Ему казалось, что мать должна сама решить, когда рассказать о том, что пережила.
Клеомена заметила его взгляд.
— Ты всё ещё думаешь, что я слишком многое от тебя скрываю?
— Я думаю, что ты слишком долго жила с тем, о чём не могла говорить.
Она присела возле сундука.
— Когда я покинула Трою, мне казалось, что однажды всё можно будет объяснить. Я представляла, как вернусь, увижу тебя и расскажу, почему пришлось уехать. Но годы шли, и каждый год добавлял новые причины молчать.
— Ты боялась, что меня заберут у Агенора и Эрифилы?
— Да. И боялась, что ты возненавидишь меня за то, что я не была рядом. Но больше всего я боялась, что ты решишь, будто они обманывали тебя.
Дорий сел напротив неё.
— Они не обманывали меня в том, что любили. Я знаю это. Но я не могу перестать думать о том, сколько времени мы потеряли.
— Я тоже не могу.
Клеомена открыла ларец. Внутри лежали несколько писем, небольшая деревянная фигурка и тонкая лента, выцветшая от времени.
— Это твоя первая игрушка, — сказала она. — Я сохранила её, когда поняла, что должна уйти. Тогда мне казалось, что, если я оставлю хотя бы одну вещь, связывающую меня с тобой, я не потеряю тебя окончательно.
Дорий осторожно взял фигурку. Это был маленький деревянный конь с неровно вырезанной гривой.
— Агенор подарил мне похожего, — сказал он. — Он был немного больше.
— Возможно, они сделали его по тому же образцу.
— Эрифила рассказывала, что я в детстве не выпускал его из рук. Она даже брала его с собой, когда я болел.
Клеомена улыбнулась, но глаза её увлажнились.
— Значит, у тебя было два коня.
— И две матери, которые боялись потерять меня, — ответил Дорий.
Она не нашла слов и только обняла сына. В этот момент в дверях появилась Эрифила. Она принесла корзину с едой и остановилась, заметив их объятие.
— Я помешала?
— Нет, — ответил Дорий. — Мы как раз говорили о моём детстве.
Эрифила поставила корзину на стол и посмотрела на деревянную фигурку.
— Я помню этот конь. У тебя был такой же, только с отломанным ухом. Ты однажды уронил его в очаг, а Агенор полдня пытался вырезать новый.
Клеомена посмотрела на неё с благодарностью.
— Я не знала, что ты сохранила его.
— Конечно, сохранила. Это же часть его жизни.
Дорий поднялся и обнял Эрифилу.
— Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас думал, будто теперь должен отойти в сторону.
Эрифила погладила его по волосам.
— Мы с Агенором никогда не хотели, чтобы ты принадлежал нам. Мы хотели, чтобы ты жил.
Клеомена тихо произнесла:
— А я хотела, чтобы он помнил, что у него была мать, которая его любила.
— Он помнит, — ответила Эрифила. — Даже если не знал твоего имени.
Они ещё долго сидели втроём, вспоминая мелочи, которые не попадали ни в царские хроники, ни в рассказы о прежних событиях. Как Дорий боялся грозы, как однажды убежал за повозкой и потерял сандалию, как впервые попытался самостоятельно натянуть тетиву. В этих воспоминаниях не было победителей и виновных. Была только жизнь, которая продолжалась несмотря на чужие решения.
К вечеру Деметрий вернулся во дворец. Он нашёл Париса в саду, где тот беседовал с Кассандрой.
— Я поговорил с Мнесархом, — сообщил Деметрий. — Он подтвердил, что встречался с Фалесом раньше, чем рассказал нам. Но теперь вспомнил одну подробность, которую тогда счёл несущественной.
— Какую?
— Фалес просил его доставить небольшую деревянную коробку на западное побережье. Мнесарх отказался, потому что не получил объяснения, кому именно она предназначалась. Он утверждает, что коробка была запечатана обычной торговой печатью, а не знаком морского союза.
— Фалес говорил об этом?
— Нет. Возможно, забыл. Возможно, считал, что это не имеет отношения к нынешнему делу.
Кассандра подняла голову.
— Иногда люди помнят то, что боятся рассказать, даже если сами не понимают причины своего страха.
Деметрий посмотрел на неё с лёгким недоверием.
— А иногда люди просто забывают, что делали много лет назад.
— Это тоже верно, — ответила Кассандра.
Парис не стал развивать этот разговор.
— Мнесарх помнит, что было в коробке?
— Нет. Он её не принимал и не открывал.
— Тогда пока это не больше чем одна из подробностей прошлого. Но нужно спросить Фалеса, почему он не упомянул об этом.
Деметрий кивнул.
— Есть ещё одно сообщение. От Одиссея.
Парис взял табличку, которую протянул ему Деметрий. Почерк царя Итаки был аккуратным, почти непривычно ровным.
«Парису, сыну Лаомедонта.
Я получил известие о том, что часть ахейских командиров вновь обсуждает движение кораблей к троянскому побережью. Не могу подтвердить, что решение принято, но могу сказать, что разговоры стали более предметными. Агамемнон пока удерживает их от открытого выступления, хотя его власть над ними слабее, чем он хотел бы показать.
Я не советую тебе считать его противником, который полностью контролирует собственный лагерь. Иногда человек, желающий удержать власть, сам становится пленником тех, кто требует от него решительных действий.
Я продолжу наблюдать за происходящим и сообщу, если положение изменится. Но не рассчитывай, что я смогу остановить людей, которые уже решили, что война принесёт им больше, чем мир.
Одиссей».
Парис перечитал письмо.
— Он предупреждает нас, но не обещает помощи.
— И правильно делает, — сказал Деметрий. — Одиссей никогда не станет рисковать Итакой ради чужой войны.
— Я и не прошу его об этом. Мне нужно знать, что происходит, а не получать обещания, которые никто не сможет выполнить.
Кассандра стояла возле кипариса и смотрела в сторону дворца.
— Они всё ещё думают, что могут начать войну и потом решить, ради чего её начали.
Парис повернулся к сестре.
— А ты думаешь иначе?
— Я думаю, что однажды они увидят перед собой людей, которых уже нельзя будет вернуть домой. И тогда им придётся искать слова, чтобы объяснить, почему они не остановились раньше.
Парис сложил письмо Одиссея.
— Тогда мы должны сделать всё, чтобы этот день не наступил.
Кассандра посмотрела на него с печальной нежностью.
— Ты можешь остановить решение одного человека, брат. Можешь убедить другого. Можешь даже примирить двух царей. Но не забывай, что война иногда начинается не там, где её объявляют, а там, где люди перестают считать чужую жизнь такой же драгоценной, как собственную.
Парис долго молчал. Он знал, что сестра не всегда говорит о будущем буквально, и не пытался превращать каждое её слово в пророчество. Но в этот вечер её мысль казалась ему особенно ясной.
Позднее, когда в городе зажглись первые огни, Парис вышел на балкон. С моря тянуло прохладой. Внизу, у дворцовых ворот, сменялась стража, а вдали на дороге медленно двигалась повозка с товарами. Всё было спокойно, и именно это спокойствие требовало от него особой осторожности: нельзя было позволить страху разрушить город раньше, чем к его стенам приблизится настоящее испытание.
Он думал о письме Менелаю, которое ещё предстояло написать, о Фалесе, которому придётся отвечать за прежнее молчание, о Дамоне, чья молодость оказалась связана с событиями, которых он, возможно, не понимал, и о людях в ахейском лагере, уже примерявших на себя роль защитников чужой торговли. Парис не знал, удастся ли ему удержать мир, но теперь всё яснее понимал, что мир нельзя сохранить одним обещанием. Для этого требовались терпение, твёрдость и готовность отвечать за собственные решения, пока ещё не поздно.
Глава девяносто седьмая. Корабли без знамён
На рассвете Парис получил два сообщения. Первое пришло из южных поселений: там заметили незнакомый отряд всадников, который двигался вдоль побережья и останавливался возле колодцев. Второе доставил моряк с торгового судна, прибывшего из Крании. Он сообщил, что в нескольких гаванях появились ахейские корабли, экипажи которых не спешили разгружать товары, а больше интересовались тем, какие суда выходят в море и когда возвращаются.
Оба сообщения могли иметь вполне невинное объяснение. Но вместе они заставляли задуматься.
Парис пригласил Гектора, Деметрия и Эванта в малый зал.
— Я не хочу, чтобы мы принимали каждое появление чужеземца за начало вторжения, — сказал он, когда все собрались. — Но и делать вид, будто ничего не происходит, мы больше не можем.
Гектор положил на стол карту побережья.
— Я уже распорядился увеличить число дозорных. Южные поселения будут предупреждать город о передвижении вооружённых отрядов. Но есть проблема: наши дозорные не всегда знают, кто перед ними — торговцы, путешественники или люди, которые собирают сведения.
— Тогда нужно поручить местным старейшинам вести наблюдение, — предложил Деметрий. — Они знают жителей и быстрее заметят чужих людей.
— Не хочу превращать деревни в заставы, — возразил Гектор. — Люди должны заниматься своими делами. Если мы заставим их ежедневно докладывать о каждом незнакомце, они перестанут доверять друг другу.
Эвант внимательно изучал карту.
— Можно создать несколько подвижных патрулей. Они не будут задерживать людей без причины, но смогут сопровождать подозрительные отряды до ближайшего поселения.
— Это разумно, — согласился Парис. — И ещё одно: если обнаружится вооружённая группа, не вступать в столкновение, пока она сама не проявит враждебности. Я не хочу, чтобы случайная стычка стала поводом для чужого решения начать войну.
Гектор посмотрел на брата.
— А если они нападут первыми?
— Тогда защищай людей. Но не преследуй противника за пределами наших владений без необходимости. Мы должны показать, что способны защитить себя, а не ищем повода для войны.
Гектор сложил карту.
— Я понял.
Когда совещание закончилось, Парис попросил Деметрия остаться.
— Мне нужно, чтобы ты отправился в южные поселения. Поговори со старейшинами, выясни, кто видел всадников и что именно они делали. Не ограничивайся докладами. Поговори с пастухами, рыбаками, владельцами колодцев. Иногда человек, который не считает себя свидетелем важного события, замечает больше, чем военный наблюдатель.
— Отправлюсь сегодня.
— И возьми с собой людей, которым доверяешь. Не нужно большой свиты.
Деметрий улыбнулся.
— Ты, кажется, решил превратить меня в странствующего торговца.
— Лучше странствующий торговец, чем военачальник, которого издалека узнают по блеску доспехов.
В это время Фалес и Дамон находились у Илариона. Архивариус разложил перед ними несколько табличек, найденных в старых хранилищах, и попросил помочь восстановить последовательность прежних передач.
— Я не хочу, чтобы вы пытались угадать имена, — предупредил он. — Сначала установим, какие документы относятся к одному времени. Потом посмотрим, совпадают ли записи с тем, что вы помните.
Фалес внимательно изучал табличку с выцветшими строками.
— Здесь указано, что послание было отправлено на западное побережье в конце лета. Я помню похожее поручение, но не могу сказать, что речь именно об этом письме.
— Почему?
— Потому что в тот год я доставлял несколько посланий по одному маршруту. Иногда мне давали закрытые футляры, иногда — обычные письма. Не все они имели отношение к царскому дому.
Дамон наклонился над другой табличкой.
— А вот здесь написано о передаче ящика в северной гавани. Слово, обозначающее получателя, повреждено.
Иларион придвинул светильник.
— Ты можешь разобрать оставшиеся знаки?
— Похоже на начало имени. Но оно могло принадлежать и человеку, и месту.
— Какому месту?
— В старых записях встречалось название небольшого поселения возле западного мыса. Его называли Левконом. Возможно, это оно.
Фалес поднял голову.
— Левкон? Там была небольшая стоянка для торговых судов. Я однажды оставлял там груз, но давно не слышал об этом месте.
Иларион внимательно посмотрел на них.
— Значит, у нас есть направление, которое можно проверить. Но я не хочу, чтобы вы отправлялись туда сейчас. Сначала выясним, существует ли там ещё старое хранилище или кто-нибудь помнит прежние передачи.
— Я могу вспомнить дорогу, — сказал Фалес. — Если потребуется, я сам покажу её.
— Потребуется не торопиться, — ответил архивариус. — Мы слишком долго собирали эти сведения, чтобы теперь потерять их из-за поспешности.
Фалес улыбнулся.
— Ты говоришь так, словно я всё ещё тот молодой служитель, который боялся вернуться домой.
— А разве ты перестал им быть?
Фалес не сразу ответил.
— Наверное, нет. Только теперь я понимаю, что страх не всегда защищает человека. Иногда он просто заставляет его прожить чужую жизнь вместо собственной.
Иларион ничего не сказал. Он лишь осторожно убрал табличку в деревянный футляр.
В ахейском лагере тем временем нарастало раздражение. Несколько военачальников собрались в шатре одного из командиров, не дожидаясь очередного совета Агамемнона. Они говорили негромко, но каждый из них был уверен, что именно сейчас наступает время решительных действий.
— Мы уже несколько месяцев слушаем обещания о переговорах, — сказал один из них. — Менелай отказывается требовать возвращения Елены, Одиссей советует ждать, а Агамемнон не может решить, чего хочет сам.
— Он хочет сохранить власть над союзом, — заметил другой. — Но союз постепенно распадается у него в руках.
— Тогда пусть докажет, что способен вести нас. Несколько кораблей могут выйти к троянскому побережью под видом охраны торговых путей. Никто не сможет обвинить нас в нападении, пока мы не высадим воинов.
Старый командир, до сих пор молчавший, поднял голову.
— А если троянцы решат, что это нападение?
— Тогда они покажут своё истинное намерение.
— Нет, — возразил старик. — Тогда мы покажем, насколько плохо умеем предвидеть последствия собственных поступков.
Молодой военачальник усмехнулся.
— Ты предлагаешь ждать, пока Троя сама нападёт на нас?
— Я предлагаю не создавать войну там, где её ещё нет.
— Слишком осторожные люди всегда находят причины ничего не делать.
— А слишком самоуверенные потом находят причины, почему всё произошло не так, как они рассчитывали.
Разговор прервало появление посланника Агамемнона. Он сообщил, что царь требует немедленно явиться на совет.
Военачальники переглянулись. Каждый понимал, что прежние разговоры теперь не останутся тайной.
Агамемнон встретил их стоя. На столе перед ним лежала карта побережья Трои, а рядом находились несколько свитков с донесениями.
— Мне сообщили, что вы обсуждаете самостоятельный выход кораблей к троянским берегам, — произнёс он.
Никто не ответил.
— Я задал вопрос.
— Мы обсуждали охрану торговых путей, — наконец сказал молодой командир.
— Охрану торговых путей? — переспросил Агамемнон. — Тогда почему в ваших записях отмечены троянские поселения, колодцы и расстояния от побережья до городских дорог?
— Это необходимые сведения для любого морского похода.
— Для торгового похода?
Командир не ответил.
Агамемнон обошёл стол и остановился перед ним.
— Вы думаете, что я не понимаю, чего добиваетесь? Вы хотите поставить меня перед свершившимся фактом. Если Троя ответит оружием, вы скажете, что я должен возглавить войну. Если Менелай выступит против, вы обвините его в слабости. А если Одиссей откажется поддержать вас, вы объявите его ненадёжным союзником.
— Мы хотим, чтобы ахейцы перестали выглядеть нерешительными, — возразил другой военачальник.
— Нерешительность и осторожность — не одно и то же. Но вы, похоже, не способны различить их.
— Тогда прикажи нам выступить, царь. И мы покажем, чего стоят твои слова.
Агамемнон долго смотрел на него.
— Нет. Ни один корабль не отправится к троянскому побережью под видом торгового сопровождения без моего распоряжения.
— Ты боишься Менелая?
Лицо Агамемнона изменилось.
— Я не боюсь Менелая. Но не позволю вам использовать его имя, Елену или весь ахейский союз для того, чтобы каждый из вас мог почувствовать себя героем.
Старый командир опустил глаза. Молодой же, напротив, смотрел на царя с плохо скрываемой неприязнью.
— Ты требуешь послушания, но не предлагаешь цели.
— Целью может быть сохранение наших людей от бессмысленной гибели.
— Это не та цель, ради которой собираются армии.
— Тогда, возможно, вам следовало не собирать армию, а научиться управлять собственными желаниями.
Агамемнон приказал совету закончить заседание. Но, когда военачальники вышли, он понял, что запретил им действовать, не сумев убедить их отказаться от своих намерений. Они подчинились приказу, но не изменили убеждений. И это было опаснее открытого неповиновения.
Вечером Парис получил письмо от Менелая. Оно было коротким, но каждое слово в нём имело значение.
«Парису.
Сегодня я вновь потребовал от Агамемнона не допускать самостоятельных действий командиров. Он запретил выход кораблей к троянскому побережью без своего распоряжения. Однако я не уверен, что этого достаточно.
Некоторые военачальники считают, что осторожность лишает их влияния. Они готовы рисковать чужими жизнями, лишь бы не оказаться в стороне от событий.
Я не обещаю, что смогу удержать всех. Но пока у меня есть возможность говорить, я буду говорить против войны.
Менелай».
Парис перечитал письмо и попросил принести чистый лист.
Он писал долго, несколько раз меняя начало. Ему не хотелось звучать ни просителем, ни человеком, который требует от Менелая невозможного. В конце концов он написал:
«Менелаю, царю Спарты.
Я благодарен тебе за откровенность. Твоя позиция имеет значение не только для Спарты и Трои, но и для тех людей, которые пока не знают, что их судьба уже обсуждается на чужих советах.
Мы не намерены нападать на ахейские владения и не собираемся использовать переговоры как прикрытие для подготовки удара. Но если корабли приблизятся к нашим поселениям с оружием, мы будем вынуждены защищать людей.
Я не прошу тебя обещать то, чего ты не можешь исполнить. Прошу лишь продолжать говорить правду своим союзникам, даже если она не принесёт тебе популярности.
Когда-то мы с тобой оказались по разные стороны истории, хотя ни один из нас не выбирал всех обстоятельств, приведших нас к этому. Я не хочу, чтобы наши народы стали заложниками чужой гордости.
Парис».
Он передал письмо гонцу и приказал отправить его без задержки.
Поздно вечером Гектор вернулся во дворец. Он был уставшим и непривычно задумчивым.
— Что случилось? — спросил Парис.
— В одном из южных поселений нашли следы стоянки небольшого отряда. Людей там было немного, возможно, пятеро или шестеро. Они не тронули имущество жителей, не вступали в разговоры и ушли до рассвета.
— Оружие было?
— По словам пастуха, у двоих имелись короткие мечи. Но одежда была обычная, дорожная.
— Они могли быть торговыми охранниками.
— Могли. Но один из жителей заметил, что они долго рассматривали дорогу, ведущую к старому складу зерна.
Парис подошёл к карте.
— Этот склад находится далеко от побережья?
— В нескольких часах пути. Там хранятся запасы для трёх поселений. Место выбрали именно потому, что оно находится в стороне от главных дорог.
— Значит, они могли интересоваться не только обороной города, но и продовольствием.
Гектор кивнул.
— Я отправил туда двух проверенных людей. Они будут наблюдать, но не станут задерживать никого без причины.
— Хорошо. Нужно проверить и остальные склады.
— Я уже распорядился.
Братья некоторое время стояли над картой. Потом Гектор спросил:
— Ты всё ещё надеешься, что удастся избежать войны?
Парис посмотрел на него.
— Надеюсь. Но уже не так, как прежде.
— Что изменилось?
— Раньше я думал, что достаточно объяснить людям, почему война никому не нужна. Теперь понимаю, что некоторые из них знают это не хуже нас. Просто они считают, что чужие потери будут для них приемлемой ценой.
Гектор медленно сложил руки на груди.
— Тогда нам придётся готовиться.
— Да. Но готовиться не значит желать войны.
— Я знаю.
Парис положил ладонь на плечо брата.
— Мне важно, чтобы ты помнил это, когда станет трудно. Я доверяю тебе оборону города, но не хочу, чтобы однажды наша осторожность превратилась в жестокость.
Гектор ответил не сразу.
— Я защищал Трою всю жизнь. И если придётся защищать её снова, я не стану просить у тебя разрешения на каждый удар. Но я обещаю, что не забуду, ради кого поднимаю оружие.
Эти слова успокоили Париса больше, чем любые заверения о готовности войска.
За окнами дворца тем временем сгущалась ночь. На северной стене зажгли дополнительные огни, а в гавани дозорные внимательнее обычного всматривались в морскую темноту. Далеко за горизонтом могли находиться корабли, чьи капитаны ещё не получили приказа выступать, но уже знали, куда направятся, если такой приказ прозвучит.
И всё же в эту ночь Троя не спала только из-за страха. В домах продолжали готовить ужин, матери укладывали детей, ремесленники заканчивали работу, а у пристани старый рыбак рассказывал внуку, как однажды провёл судно сквозь шторм, не потеряв ни одного человека. Город жил, потому что ещё верил в завтрашний день, и Парис понимал: именно эту веру ему предстояло сохранить, когда первые корабли без знамён покажутся у берегов.
Глава девяносто восьмая. Цена первого шага
На следующий день южный ветер переменился, и море стало неспокойным. Волны с силой ударялись о прибрежные камни, а небольшие рыбацкие суда предпочитали оставаться в гавани. Гектор воспользовался этой передышкой, чтобы лично проверить состояние береговых укреплений. Он не любил осматривать оборону из дворцовых окон: ему было важно видеть не только стены и башни, но и людей, которым предстояло стоять на них в случае опасности.
Возле одной из сторожевых площадок он остановился, заметив молодого воина, который пытался починить повреждённый ремень щита.
— Как тебя зовут? — спросил Гектор.
— Тевкр, господин.
— Давно служишь?
— Второй год.
— Откуда ты?
— Из южного поселения. Мой отец занимается разведением лошадей.
Гектор присел рядом.
— А почему ты не помогаешь ему?
Молодой воин смутился.
— Я хотел служить в городском войске. Отец не возражал, но мать долго не отпускала меня.
— Матери редко радуются, когда сыновья выбирают оружие.
— Она говорит, что у нас слишком много могил, оставшихся от прежних поколений.
Гектор посмотрел на море.
— Она права. Но иногда приходится защищать живых, чтобы не прибавилось новых могил.
Тевкр затянул ремень и поднялся.
— Господин, если придут ахейцы, мы будем сражаться?
— Если они нападут, будем защищать город. Но я надеюсь, что тебе не придётся проверять свою храбрость на деле.
Молодой человек улыбнулся.
— Я тоже надеюсь. Хотя не хочу, чтобы вы подумали, будто я боюсь.
— Бояться за свою жизнь не стыдно. Стыдно заставлять других умирать ради того, чтобы доказать собственную смелость.
Гектор пошёл дальше, оставив Тевкра с мыслью, которая, вероятно, запомнится ему надолго.
В южные поселения Деметрий прибыл ближе к полудню. Его сопровождали два воина, одетые как обычные путешественники. Они не носили царских знаков и не привлекали внимания. Деметрий хотел, чтобы жители говорили с ним свободно, не опасаясь, что их слова станут поводом для обвинений.
Старейшина первого поселения встретил его возле колодца. Это был сухощавый мужчина с седой бородой, которого звали Мелит. Он сразу узнал Деметрия и пригласил его в дом.
— Ты приехал из-за тех людей, которые были здесь несколько дней назад? — спросил старейшина.
— Да. Расскажи, что ты знаешь.
— Они пришли вечером. Сказали, что ищут дорогу к западному мысу. Я предложил им остановиться в доме для путешественников, но они отказались. Спросили, где находится старый склад зерна, сколько людей его охраняет и как далеко до ближайшего поселения.
— Ты ответил?
— Сказал, что склад принадлежит городу и что туда не следует ходить без разрешения. Они больше не спрашивали.
— Как они выглядели?
— Двое были молоды, один постарше. Одежда хорошая, но дорожная. Один говорил с местным произношением, двое других почти не разговаривали.
— Были вооружены?
— У двоих я заметил мечи. Но не знаю, были ли они воинами или просто охраной.
Деметрий задумался.
— Они назвали себя?
— Сказали, что сопровождают торговца. Но торговца с ними не было.
— А куда направились утром?
— На запад. К старой дороге.
— Ты видел их снова?
— Нет.
Деметрий поблагодарил старейшину и вышел во двор. Возле колодца играла девочка лет семи, пытаясь удержать на голове маленький кувшин. Увидев незнакомца, она поспешно отступила.
— Не бойся, — сказал Деметрий. — Я не собираюсь отнимать у тебя воду.
Девочка посмотрела на него с недоверием.
— Вы ищете тех людей?
Деметрий удивился.
— Ты их видела?
— Они стояли возле склада. Один спрашивал у моего брата, где живёт человек, который чинит повозки.
— А твой брат ответил?
— Нет. Он сказал, что не знает. Но он знает, просто не захотел говорить.
Деметрий присел перед ней.
— Почему он не захотел?
— Потому что тот человек был злой. Он смотрел так, будто уже сердился на всех.
Деметрий не стал задавать девочке больше вопросов. Детское впечатление не могло служить доказательством, но иногда оно помогало увидеть то, что взрослые пропускали.
Он попросил старейшину пригласить её брата.
Мальчика звали Филон. Он оказался лет двенадцати, худым и серьёзным. Сначала он отвечал односложно, но, когда Деметрий объяснил, что никто не собирается его наказывать, рассказал подробнее.
— Они спрашивали дорогу к дому мастера, который ремонтирует телеги, — сказал Филон. — Один из них сказал, что им нужно узнать, сколько времени понадобится, чтобы перевезти зерно от склада к морю.
— Ты знаешь, зачем им это было нужно?
— Нет. Но я слышал, как они говорили о повозках и о том, что старая дорога слишком узкая.
Деметрий внимательно посмотрел на него.
— Ты хорошо поступил, что не стал рассказывать им больше, чем знаешь.
Мальчик смутился.
— Я просто не хотел, чтобы они ходили возле нашего дома.
— Иногда этого достаточно, чтобы уберечь других людей от неприятностей.
Когда Деметрий покинул поселение, он уже не сомневался, что сведения о продовольственных складах собирали не случайные путешественники. Но он также понимал, что пока никто не совершил преступления. Люди задавали вопросы, изучали дороги, интересовались перевозками. Всё это могло быть подготовкой к военному действию, но могло оказаться и частью обычной торговой разведки.
Именно эта неопределённость делала происходящее особенно опасным.
В Трое Иларион и Фалес продолжали изучать старые документы. Дамон сидел за соседним столом и переписывал имена, встречавшиеся в сохранившихся записях. Работа шла медленно: многие строки были повреждены, некоторые обозначения использовались в разные годы, а отдельные имена повторялись у нескольких людей.
В какой-то момент Дамон отложил тростниковое перо.
— Я вспомнил одного человека.
Фалес поднял голову.
— Кого?
— При дворе Агамемнона был служитель, который иногда принимал письма от прибывавших с востока людей. Он не был писцом, но имел доступ к помещениям, где хранились документы. Однажды я видел, как он передавал небольшую коробку другому человеку.
Иларион повернулся к нему.
— Ты знаешь его имя?
— Его называли Филократом. Но я не уверен, что это было настоящее имя.
Фалес нахмурился.
— Как он выглядел?
— Среднего роста, с седой бородой. На правой руке у него был старый шрам. Он носил перстень с изображением корабля.
Фалес медленно выпрямился.
— Это может быть тот человек, который предупреждал меня на острове.
— Ты уверен?
— Нет. Но описание подходит.
Иларион попросил Дамона рассказать всё, что он помнил.
— Я видел его несколько раз. Он не разговаривал со мной, пока однажды не спросил, где находится Фалес. Я ответил, что не знаю. Он сказал, что Фалес должен был давно вернуться к морю и что некоторые люди не понимают, когда их время прошло.
— Ты сообщил об этом Фалесу?
— Нет. Я тогда не придал словам значения. Мне казалось, что это обычная фраза человека, который знал его раньше.
Фалес провёл рукой по лицу.
— А я думал, что тот человек впервые встретил меня на острове.
Иларион не торопился делать выводы.
— Возможно, вы говорите об одном человеке. Но мы не знаем, кто он, откуда получил перстень и почему интересовался тобой.
— Я понимаю, — ответил Дамон. — Но теперь мне кажется, что он знал о моём присутствии при дворе.
— Это уже важно, — сказал Фалес. — Значит, кто-то мог следить не только за мной, но и за теми, кто находился рядом.
Иларион осторожно положил перо.
— Не будем пугать себя раньше времени. Дамон, ты должен вспомнить, когда видел его впервые и когда в последний раз. Попробуй восстановить последовательность событий по датам, а не по впечатлениям.
Дамон кивнул.
— Я сделаю это.
Фалес посмотрел на молодого человека.
— Ты мог рассказать мне раньше.
— Мог. Но тогда я сам не понимал, что именно видел.
— Я не обвиняю тебя.
Дамон опустил глаза.
— Иногда мне кажется, что я слишком долго жил рядом с событиями, смысла которых не понимал. Я думал, что моя работа — переписывать чужие слова. Теперь вижу, что даже писец может стать частью истории, которую не выбирал.
— Все мы становимся частью чужих решений, — ответил Фалес. — Важно, что мы делаем, когда наконец понимаем это.
Вечером Приам пригласил Иараса и Лаомедонта в свои покои. Разговор касался не расследования, а будущего города. Приам хотел обсудить с ними возможность создания дополнительных запасов зерна и масла на случай, если морская торговля будет нарушена.
Лаомедонт первым высказал сомнение:
— Если мы начнём скупать зерно у поселений, люди решат, что готовится война. Цены поднимутся, торговцы станут скрывать запасы, а жители начнут делать выводы, которых мы не хотим.
— Но если ничего не предпримем, — возразил Приам, — то в случае блокады город окажется в тяжёлом положении.
Иарас внимательно слушал сыновей.
— Можно увеличить запасы постепенно, — сказал он. — Не объявляя особых распоряжений и не создавая впечатления, что дворец готовится к осаде. Пусть часть зерна поступает в город по обычным торговым договорам, а часть будет оставаться в поселениях на случай чрезвычайных обстоятельств.
— Это потребует доверия к местным старейшинам, — заметил Лаомедонт.
— Значит, нужно выбирать тех, кому доверяют сами жители, а не только дворец, — ответил Иарас.
Приам задумался.
— Я хотел бы, чтобы Парис занялся переговорами с поселениями. Он умеет говорить с людьми, не заставляя их чувствовать себя подчинёнными.
— Хорошая мысль, — сказал Лаомедонт. — Но не возлагай на него всё. Он уже ведёт переписку с Менелаем, занимается расследованием и пытается удержать Гектора от чрезмерных мер.
— Гектор сам умеет принимать решения, — ответил Приам. — Я не хочу, чтобы он чувствовал, будто его брат должен отвечать за всё, что происходит в городе.
Иарас улыбнулся.
— Вот теперь ты говоришь как отец, а не как царь.
Приам посмотрел на него.
— А разве одно исключает другое?
— Нет. Но иногда одно мешает другому. Я слишком поздно понял это.
Лаомедонт подошёл к окну.
— Мы все слишком поздно понимаем некоторые вещи. Главное, чтобы наши сыновья не повторяли наших ошибок.
Приам поднялся и подошёл к брату.
— Они не обязаны жить так, как жили мы.
— Не обязаны, — согласился Лаомедонт. — Но мы должны дать им возможность выбирать самим.
Иарас смотрел на обоих сыновей с тихой грустью. Когда-то он потерял их не из-за одной большой ссоры, а из-за множества решений, каждое из которых казалось ему тогда необходимым. Теперь они стояли рядом, и он понимал, что не сможет вернуть потерянные годы. Но, возможно, ещё сможет помочь им не потерять оставшиеся.
Поздно ночью в Спарте Менелай получил сообщение от одного из своих приближённых. Оно касалось не военных планов, а человека, которого он давно знал.
В лагерь прибыл воин по имени Эврион, служивший когда-то при дворе Спарты. Он сообщил, что несколько ахейских командиров предлагают ему возглавить небольшую группу кораблей, которая должна будет выйти к троянскому побережью.
Менелай приказал привести его.
Эврион вошёл в зал без оружия. Он был уже немолод, но сохранял крепкую осанку.
— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал? — спросил Менелай.
— Догадываюсь.
— Тебе предлагали командование?
— Да.
— И ты согласился?
Эврион опустил глаза.
— Я не дал ответа.
— Почему?
— Потому что не понимаю, что именно от меня хотят. Мне говорят об охране торговцев, но называют троянские гавани и дороги. Говорят, что нужно показать силу, но не объясняют, против кого она направлена.
Менелай подошёл к нему.
— Ты ведь знаешь, что любой выход кораблей к Трое может привести к столкновению.
— Знаю.
— Тогда почему вообще рассматривал это предложение?
Эврион долго молчал.
— Потому что после многих лет службы мне трудно оставаться в стороне. Молодые командиры считают меня человеком прошлого. Они говорят, что я слишком осторожен, что не умею принимать решения. Я хотел доказать, что ещё способен быть полезным.
Менелай посмотрел на него без осуждения.
— Ты не обязан доказывать свою ценность людям, которые измеряют её количеством кораблей под твоим командованием.
— Возможно. Но иногда старому воину трудно признать, что его время прошло.
— Время человека не заканчивается, когда ему перестают доверять оружие. Иногда оно начинается заново, когда он понимает, что может уберечь других от ненужной смерти.
Эврион поднял голову.
— Ты хочешь, чтобы я отказался?
— Я хочу, чтобы ты сам решил, способен ли ты командовать людьми, если не знаешь, ради чего поведёшь их к чужому берегу.
Воин некоторое время стоял неподвижно, затем склонил голову.
— Я откажусь.
— И ещё одно. Если тебе станут угрожать или обвинять в трусости, не пытайся отвечать им тем же. Просто скажи, что не желаешь участвовать в действиях, которые могут привести к войне без согласия царей.
Эврион покинул зал, а Менелай остался один. Он понимал, что отказ одного командира ничего не решает. Но иногда именно такие решения не позволяют опасности стать неизбежной.
На следующий день Деметрий вернулся в Трою. Он доложил Парису о незнакомцах, которые интересовались зерновым складом, дорогой к западному мысу и перевозкой грузов.
— Ты уверен, что они связаны с ахейцами? — спросил Парис.
— Нет. Но один из жителей видел на одежде одного из них застёжку, похожую на те, что используют моряки с западных островов. Это не доказательство.
— А торговец, которого они якобы сопровождали?
— Никто его не видел.
Парис задумался.
— Значит, пока мы имеем группу людей, которые интересовались нашими запасами и дорогами, но не совершили ничего, за что можно было бы их задержать.
— Да.
— Тогда будем наблюдать. Но я хочу, чтобы склады проверили и составили точные списки запасов. Если кто-то попытается нарушить снабжение города, мы должны узнать об этом раньше, чем жители почувствуют нехватку.
Деметрий передал ему ещё одну табличку.
— Это от старейшины Мелита. Он просил передать лично тебе. Там говорится, что несколько дней назад в его поселении появился человек, который предлагал купить большие партии зерна по цене выше обычной. Он хотел, чтобы зерно доставляли к западному мысу.
— Кто был этот человек?
— Неизвестный. Но он оставил обещание вернуться.
Парис внимательно прочитал сообщение.
— Это уже серьёзнее. Если кто-то скупает зерно и собирается вывозить его к побережью, нам нужно выяснить, кто покупатель и откуда у него деньги.
— Я могу отправиться туда снова.
— Нет. Отдохни. Завтра мы пошлём человека, который займётся этим вопросом без лишнего внимания.
Парис положил табличку рядом с письмом Менелая. Впервые за последние дни он увидел связь между военными приготовлениями и повседневной жизнью города. Возможно, кто-то действительно готовил высадку. Возможно, речь шла лишь о торговле. Но если зерно начнут скупать в больших количествах, последствия почувствуют не только воины, но и обычные семьи.
Он подошёл к окну. На площади женщина спорила с торговцем из-за цены на масло, рядом мальчик пытался поднять упавшую корзину, а старик, сидевший у стены, рассказывал соседу о предстоящей свадьбе внучки. Эти люди не знали ни о советах ахейских командиров, ни о старых печатях, ни о переписке между царями. Они просто хотели жить.
И Парис всё яснее понимал, что первый шаг к войне не всегда совершается на поле боя. Иногда он начинается с покупки зерна, с изучения дороги, с приказа, который никто не хочет называть военным, или с молчания человека, который мог бы предупредить остальных.
Вечером он попросил Гектора прийти к нему. Они долго обсуждали новые сведения, стараясь не торопиться с выводами. В конце разговора Гектор сказал, что если кто-то действительно пытается нарушить снабжение Трои, это может стать более опасным испытанием, чем обычная разведка побережья.
Парис согласился. Он не хотел видеть в каждом торговце врага, но уже не мог позволить себе считать торговлю делом, не имеющим отношения к безопасности города. Между мирной жизнью и войной пролегала тонкая граница, и теперь кто-то, возможно, осторожно проверял, насколько легко её переступить.
Глава девяносто девятая. Зерно для чужого берега
Утром Парис отправил на юг человека, которому доверял не меньше, чем собственным военачальникам. Это был Мирон, бывший управляющий царскими хозяйствами, много лет занимавшийся поставками зерна и масла в город. Он не носил оружия, не имел воинского звания и предпочитал решать вопросы за столом, а не на совете. Именно поэтому Парис выбрал его для поездки к старейшине Мелиту.
— Мне нужно знать, кто покупает зерно, — сказал он перед отъездом. — Не задерживай никого и не угрожай. Если человек действительно торговец, мы должны иметь возможность продолжить с ним переговоры. Если он собирает запасы для военного предприятия, нам необходимо понять, кто за этим стоит.
Мирон внимательно выслушал распоряжение.
— А если он предложит цену, от которой старейшина не сможет отказаться?
— Тогда выясни, откуда у него такие средства.
— Понятно.
— И ещё, Мирон. Не забывай, что зерно принадлежит не только тем, кто его продаёт. За каждой мерой стоят семьи, которым предстоит пережить зиму.
Мирон улыбнулся.
— Ты говоришь словами человека, который сам когда-то торговал на рынке.
— Я слишком часто видел, как решения царей становятся заботой простых людей.
Мирон отправился в путь.
Парис остался во дворце, где его ожидал Гектор. Брат принёс сведения о состоянии северной гавани.
— Ночью к берегу подошло небольшое судно, — сообщил он. — Оно не входило в гавань, а бросило якорь за каменным выступом. Дозорные заметили на палубе троих человек. Один спустился в лодку и направился к берегу.
— Его задержали?
— Нет. Он не приближался к поселению. Высадился на каменистом участке, осмотрел местность и вернулся на судно.
— Сколько времени он пробыл на берегу?
— Около часа.
— Что делал?
— По словам дозорных, измерял расстояние от воды до старой дороги. Возможно, просто запоминал ориентиры.
Парис посмотрел на карту.
— Этот участок находится неподалёку от западного мыса?
— Да. Там есть удобный спуск к берегу, но нет причала. Большое судно не подойдёт, однако небольшие лодки могут высаживаться даже при умеренном волнении.
— Значит, это место может использоваться для тайной доставки людей или грузов.
— Может. Я уже отправил туда патруль.
Парис помолчал.
— Гектор, я хочу попросить тебя об одном. Если мы обнаружим людей, которые собирают сведения, не спеши считать их частью единого замысла. Возможно, одни ищут дороги для торговли, другие готовят военную вылазку, а третьи просто пользуются тревогой, чтобы заработать.
— Ты слишком надеешься на человеческую разумность.
— Нет. Я просто не хочу, чтобы мы сами помогли врагам, если начнём видеть их там, где их нет.
Гектор некоторое время смотрел на брата, затем кивнул.
— Хорошо. Но если они придут с оружием, я не стану ждать, пока они объяснят свои намерения.
— И не должен.
В Спарте Елена встретила Клеониду, жену одного из старейшин, с которой давно поддерживала дружеские отношения. Та пришла без обычного сопровождения и выглядела встревоженной.
— Ты слышала последние разговоры? — спросила она, когда они остались одни.
— Какие именно?
— В городе говорят, что Менелай собирается поддержать Трою против Агамемнона.
Елена печально улыбнулась.
— Менелай не поддерживает Трою. Он не хочет войны.
— Для многих это одно и то же.
— Только для тех, кто уже решил, что всякий, кто не желает сражаться, является врагом.
Клеонида села возле окна.
— Мой муж говорит, что в совете всё чаще звучат требования выступить к троянскому побережью. Он не военный человек, но понимает, что подобные решения могут привести к беде.
— А он готов сказать это открыто?
— Он боится, что его обвинят в слабости.
Елена посмотрела на неё.
— Ты знаешь, чего я больше всего боялась после возвращения в Спарту? Не того, что меня станут осуждать. Я боялась, что каждый человек вокруг начнёт принимать решения, ссылаясь на моё имя, а я так и не смогу объяснить, что никогда не просила никого воевать ради меня.
— Но ты не можешь заставить их услышать тебя.
— Не могу. Однако могу говорить правду всякий раз, когда меня пытаются превратить в оправдание чужих поступков.
Клеонида вздохнула.
— Иногда я думаю, что мужчинам легче начать войну, чем признаться, что они чего-то боятся.
— Не только мужчинам, — ответила Елена. — Людям вообще трудно признать страх. Они часто называют его честью, необходимостью или долгом.
В этот момент вошёл Менелай. Он услышал последние слова и остановился у двери.
— Значит, вы обсуждаете меня?
— Мы обсуждаем всех нас, — ответила Елена.
Менелай улыбнулся.
— Тогда мне, вероятно, следует остаться и выслушать приговор.
— Приговора не будет, — сказала Елена. — Но я хочу, чтобы ты поговорил с мужем Клеониды. Ему нужно понять, что он не одинок в своём несогласии с военными планами.
Менелай посмотрел на гостью.
— Передай ему, что я готов принять его сегодня вечером. Не для того, чтобы требовать поддержки, а чтобы услышать его мнение.
Клеонида поднялась.
— Он придёт.
Когда женщина ушла, Елена подошла к Менелаю.
— Ты ведь понимаешь, что вокруг тебя постепенно образуется круг людей, которые боятся говорить открыто?
— Понимаю. Но я не хочу создавать другую партию внутри ахейского союза.
— Тогда не создавай. Просто дай им возможность говорить без страха.
Менелай обнял её за плечи.
— Ты иногда видишь политические решения яснее, чем мои советники.
— Потому что я не думаю о том, кому достанется больше власти после твоего решения. Я думаю о тех, кто будет ждать возвращения своих близких.
Он поцеловал её в лоб и некоторое время не отпускал.
В Трое Фалес попросил разрешения поговорить с Парисом наедине. Когда они встретились, бывший служитель выглядел необычно взволнованным.
— Я вспомнил одну вещь, — начал он. — Она может иметь значение для расследования.
— Говори.
— В тот год, когда я покинул город, мне передали не только документы, но и небольшую деревянную коробку. Я не упоминал о ней, потому что не считал её связанной с царскими письмами.
— Мнесарх рассказывал о такой коробке, — заметил Парис.
Фалес удивлённо поднял голову.
— Он вспомнил?
— Да. Он отказался доставлять её на западное побережье, поскольку не знал получателя.
— Значит, он помнит больше, чем я думал.
— Что было внутри?
Фалес некоторое время молчал.
— Несколько металлических пластинок, тонкая лента с нанесёнными знаками и небольшой свёрток пергамента. Я не открывал его при Мнесархе. Позже, когда остался один, обнаружил, что на пластинках выгравированы расстояния между несколькими гаванями. Не только троянскими. Там были указаны Спарта, Крания, западный мыс и несколько островов.
Парис внимательно слушал.
— Ты сохранил их?
— Нет. Я передал коробку человеку, который встретил меня на побережье.
— Тому, который предъявил знак царской дороги?
— Да. Тогда я считал, что он имеет право получить её. Но теперь понимаю, что мог передать сведения человеку, которого никто не уполномочивал.
— Почему ты не сказал об этом раньше?
Фалес опустил голову.
— Потому что мне стыдно. Я думал, что рассказывать об этом бессмысленно, поскольку коробка давно потеряна. А теперь вижу, что именно эти сведения могли использовать для изучения побережья.
Парис подошёл к столу.
— Ты помнишь, что было на пергаменте?
— Не всё. Там говорилось о расстояниях между стоянками и о том, сколько времени требуется судну, чтобы пройти от одной гавани к другой. Но была ещё одна строка. Я запомнил её потому, что она показалась мне странной: «Не всякий путь предназначен для возвращения».
— Что это означало?
— Не знаю. Возможно, это была обычная фраза моряка. Возможно, предупреждение.
Парис задумался.
— Ты можешь описать человека, которому передал коробку?
— Да. Он был высокого роста, худощавый, с седыми волосами. На правой руке носил перстень с кораблём. Голос у него был тихий, немного хрипловатый. Я не заметил повреждений рук, но он держал левую руку близко к телу.
Парис вспомнил слова Тирона и рассказ Ферона о незнакомце с повреждённой правой рукой. Описание не совпадало полностью, и это настораживало.
— Ты уверен, что это был тот же человек, который предупреждал тебя на острове?
— Нет. Я только предполагаю.
— Хорошо. Мы не будем соединять их, пока не появятся доказательства.
Фалес посмотрел на Париса.
— Я понимаю, что теперь вы можете считать меня человеком, который помог чужим людям получить сведения о Трое.
— Я считаю тебя человеком, который однажды доверился тому, кому не следовало, а потом слишком долго боялся признаться в этом. Но твоя ошибка не даёт нам права обвинять тебя во всех последующих событиях. Нам предстоит выяснить, кто использовал полученные сведения и для чего.
Фалес благодарно кивнул.
— Я расскажу всё, что вспомню.
— И это будет полезнее любых оправданий.
В тот же день Иларион получил письмо от старого знакомого из Крании. Оно было доставлено обычным торговым судном и не имело никаких особых знаков. Письмо касалось человека, который несколько месяцев назад интересовался старыми соглашениями между морскими гаванями.
Иларион прочитал его дважды, затем позвал Ферона.
— Послушай.
Он передал ему табличку.
«Некоторое время назад в Крании появился человек, называвший себя представителем старого морского соглашения. Он спрашивал, сохранились ли записи о прежних правах прохода и о местах, где можно было принимать корабли без официальной регистрации. Имя его мне неизвестно. Он не предъявлял царской печати, но показывал знак морского союза. Когда я попросил документы, он ответил, что они находятся в Трое и будут переданы позднее».
Ферон нахмурился.
— Это может быть тот самый человек с перстнем.
— Может. Но обрати внимание: он не говорил, что документы у него. Он утверждал, что они будут переданы.
— Значит, кто-то обещал ему их получить.
Иларион кивнул.
— Или он пытался убедить людей, что имеет право на то, чего у него нет.
— Ты собираешься сообщить Парису?
— Немедленно.
Когда Парис прочитал письмо, он долго не произносил ни слова.
— Получается, кто-то искал старые права прохода, интересовался незарегистрированными стоянками и одновременно собирал сведения о наших дорогах.
— Да, — ответил Иларион. — Но пока неизвестно, действовал ли этот человек по поручению ахейцев или пытался использовать их интерес к Трое в собственных целях.
— И ещё неизвестно, связаны ли все эти события с нынешней подготовкой кораблей.
— Именно.
Парис посмотрел на Ферона.
— Ты говорил, что к тебе приходил человек с повреждённой правой рукой. Он предъявлял печать?
— Нет. Он лишь говорил, что старые поиски могут причинить вред живым людям.
— Значит, он мог знать о документах, но не обязательно был тем, кто их собирал.
Ферон согласился.
— Да.
Парис подошёл к окну.
— Мы снова возвращаемся к одному и тому же. Люди ищут старые права, другие собирают сведения о дорогах, третьи покупают зерно, а на море появляются корабли без ясных намерений. Всё это может быть связано, но мы пока не знаем, насколько тесно.
Иларион ответил:
— Иногда достаточно одного человека, чтобы соединить события, которые кажутся независимыми. Но иногда мы сами соединяем их, потому что боимся признать, что мир сложнее, чем нам хотелось бы.
Парис обернулся.
— Поэтому продолжайте проверять. Но я хочу, чтобы расследование не мешало подготовке города к возможной угрозе.
К вечеру Мирон вернулся из южных поселений. Он выглядел утомлённым, но не скрывал удовлетворения от того, что сумел получить новые сведения.
— Старейшина Мелит рассказал, что покупатель зерна приходил не один, — доложил он Парису. — Его сопровождал человек, который почти не разговаривал. Они предложили купить триста мер зерна по цене выше рыночной. Условием было то, что зерно должны доставить к западному мысу небольшими партиями.
— Кто должен был принять груз?
— Покупатель не назвал имени. Он сказал, что за поставку будет отвечать человек, который покажет бронзовую пластинку с изображением корабля.
Парис переглянулся с Гектором.
— С изображением корабля? — переспросил Гектор.
— Да. Но не с двумя львами, как на печати морского союза. Просто корабль.
— Старейшина видел пластинку?
— Нет. Покупатель только упомянул её.
Парис задумался.
— А откуда у него деньги?
— Он предложил заплатить частью серебром, частью товарами. По словам Мелита, товары должны были прибыть морем.
— Из какой гавани?
— Неизвестно.
Гектор поднялся.
— Это уже похоже на подготовку снабжения для высадки.
— Возможно, — ответил Парис. — Но я не хочу делать вывод раньше времени.
Мирон добавил:
— Старейшина отказался от сделки, пока не узнает, кому предназначено зерно. Он сказал покупателю, что не станет продавать продовольствие человеку, который скрывает имя получателя.
Парис одобрительно кивнул.
— Передай Мелиту мою благодарность. И скажи, что город не станет наказывать его за отказ от сделки. Если покупатель вернётся, пусть не спорит с ним и не пытается задержать. Достаточно сообщить нам.
— Передам.
Когда Мирон вышел, Гектор снова склонился над картой.
— Если зерно предназначено для кораблей, значит, кто-то рассчитывает на длительное пребывание у берега.
— Или на снабжение небольшого отряда, — ответил Парис. — Но даже это может оказаться опасным.
— Я хочу отправить людей к западному мысу.
— Отправь. Но пусть они будут одеты как рыбаки. Никаких вооружённых отрядов и никаких демонстраций силы.
Гектор кивнул.
— Сделаю.
Ночью в северной гавани произошло событие, о котором Парис узнал только на следующее утро.
К одному из сторожевых постов пришёл незнакомец. Он не пытался проникнуть внутрь и не угрожал охране. Просто попросил передать старому смотрителю Тирону, что человек, которого тот однажды отказался впустить в хранилище, больше не вернётся за документами.
Дежурный спросил его имя, но незнакомец не ответил.
— Передай ему ещё одну вещь, — сказал он. — Иногда отказ сохранить чужую тайну спасает не только того, кто отказывается, но и того, кто эту тайну доверил.
После этого он ушёл в темноту.
Когда Тирон услышал сообщение, он долго сидел молча, перебирая в памяти лица и голоса людей, которых встречал за долгие годы службы. Он не знал, кто прислал незнакомца и почему решил напомнить о старом разговоре именно теперь.
Но впервые за долгое время старый смотритель почувствовал не страх, а усталость. Он понял, что прошлое, от которого он надеялся избавиться, всё ещё существует рядом с ним, и что его отказ однажды открыть хранилище мог стать началом цепочки событий, последствия которой теперь приближались к Трое.
А на море, за пределами видимости городских дозоров, медленно двигалось небольшое судно. На его борту не было ни ахейского знамени, ни торговых знаков. Капитан держал курс на западный мыс и время от времени сверял направление по береговым огням. Он не знал, что в Трое уже начали сопоставлять старые записи с новыми сведениями, и не подозревал, что простая покупка зерна, от которой отказался один упрямый старейшина, заставила троянцев обратить внимание на то, что прежде казалось обычной торговлей. Судно продолжало идти вдоль берега, пока впереди не показался тёмный силуэт мыса, за которым находилась маленькая стоянка, давно забытая большинством жителей побережья.
Глава сотая. Берег, которого не было на картах
Небольшое судно достигло западного мыса незадолго до рассвета. Море было спокойным, но туман, поднявшийся над водой, скрывал берег так плотно, что даже опытный кормчий не сразу различил узкую полосу камней, за которой начиналась старая стоянка. Когда-то здесь укрывались торговые корабли, пережидавшие сильные ветры. Позднее гавань пришла в запустение: причал обрушился, складские помещения опустели, а дорога, ведущая от берега к внутренним поселениям, заросла кустарником и травой.
Однако забытая стоянка не была совершенно заброшенной. Ещё до восхода солнца двое троянских дозорных заметили движение у воды. Они находились на возвышенности, откуда просматривался мыс, и не сразу поверили собственным глазам: судно действительно вошло в небольшую бухту, хотя никаких огней или условных знаков с берега ему не подавали.
— Сколько человек на борту? — тихо спросил старший дозорный.
— Четверых вижу. Возможно, ещё кто-то остался под навесом.
— Оружие?
— У одного короткое копьё. У остальных ничего не заметил.
Дозорный некоторое время наблюдал за судном. Люди действовали спокойно, без суеты. Один спустился на берег, проверил крепление лодки и направился к развалинам старого склада. Двое других начали выгружать небольшие мешки и деревянный ящик.
— Не будем приближаться, — решил старший. — Нам нужно понять, зачем они здесь. Если они пришли торговать, пусть объяснятся. Если нет, мы должны узнать об этом прежде, чем они успеют уйти.
Он отправил молодого воина к ближайшему посту с поручением сообщить Гектору о появлении незнакомцев, а сам остался наблюдать.
Человек, первым сошедший на берег, остановился возле старого склада и долго рассматривал дорогу. Затем достал из-за пояса небольшую металлическую пластинку, посмотрел на неё и сравнил с каким-то знаком, нанесённым на камне у входа. После этого он обратился к товарищам:
— Здесь можно разгрузить ещё две лодки. Но только ночью. Днём дорога слишком хорошо просматривается.
— А если нас заметили? — спросил один из моряков.
— Тогда мы скажем, что искали старую стоянку для ремонта судна. Это правда, по крайней мере наполовину.
— А груз?
Человек посмотрел на ящики.
— Груз не должен задерживаться здесь. Его примут дальше, если всё пойдёт по договорённости.
— А если не примут?
— Тогда нам придётся вернуться с ним. Но за обратный путь никто не заплатит.
Разговор оборвался. Незнакомец заметил, что один из его спутников смотрит на возвышенность, и резко повернулся в ту сторону. Дозорные успели отойти за каменный выступ. Их не увидели, но теперь они знали, что судно прибыло не случайно.
Гектор получил сообщение вскоре после восхода солнца. Он внимательно выслушал молодого воина, уточнил количество людей, расположение судна и характер груза, после чего приказал не предпринимать никаких действий без его распоряжения.
— Они вооружены? — спросил он.
— Почти нет.
— Значит, пока не считаем их воинами. Но и торговцами называть не будем, пока не узнаем, что они привезли.
Гектор направился к Парису. Тот уже находился во дворце и беседовал с Мироном, который вернулся из южных поселений после очередного разговора с местными старейшинами.
— Судно у западного мыса, — сообщил Гектор, едва войдя. — Четверо или пятеро человек. Разгружают ящики и осматривают старую дорогу. Один из них сказал, что ночью сюда можно привести ещё две лодки.
Парис поднял голову.
— Они упоминали зерно?
— Дозорные слышали слово «груз», но не смогли разобрать, что именно имеется в виду.
Мирон задумался.
— Если это люди, которые пытались купить триста мер зерна, они могли изменить первоначальный план. Мелит отказал им, но товар можно приобрести в другом месте. В южных поселениях есть несколько небольших хозяйств, которые не всегда сообщают о крупных сделках городским сборщикам.
— Ты считаешь, что они всё-таки собирают зерно? — спросил Парис.
— Я считаю, что это возможно. Но у меня пока нет доказательств. Мелит говорил о покупателе, который обещал часть платы серебром, часть товарами. Если тот действительно рассчитывал на триста мер, одного отказа ему недостаточно, чтобы отказаться от замысла.
Гектор подошёл к столу, на котором лежала карта побережья.
— Западный мыс удобен для высадки небольших партий. Отсюда можно идти вдоль берега, не приближаясь к главным гаваням. Но дорога старая, узкая, и крупный обоз здесь не пройдёт.
— Значит, они не собираются перевозить всё сразу, — заметил Парис.
— Или хотят проверить, насколько безопасен путь.
Парис посмотрел на брата.
— Не будем им мешать. Пусть думают, что пока их никто не заметил. Но усили наблюдение за дорогой и бухтой. Если появятся новые лодки, я хочу знать об этом до того, как они достигнут берега.
— Сделаю.
— И ещё, Гектор. Не допускай, чтобы наши люди задерживали местных жителей только за то, что те окажутся поблизости. Этот мыс принадлежит Трое, но дорога нужна и рыбакам, и пастухам. Не станем превращать их жизнь в военный караул.
Гектор кивнул. Он понимал, что брат прав: иногда оборона города начиналась не с копья и щита, а с умения не причинить вреда тем, кого собираешься защищать.
В южном поселении Мирон нашёл Мелита у колодца. Старейшина разговаривал с двумя крестьянами, обсуждавшими предстоящий сбор урожая. Увидев гостя, он отпустил собеседников и пригласил его в дом.
— Опять новости? — спросил Мелит.
— Возможно. У западного мыса появилось небольшое судно. Люди выгружают ящики и осматривают дорогу.
Мелит нахмурился.
— Значит, они не отказались от своего замысла.
— Ты уверен, что это те же люди?
— Нет. Но я уверен, что покупатель зерна знал о старой стоянке. Он спрашивал не только о количестве зерна. Его интересовало, сколько времени займёт перевозка от нашего поселения до моря и можно ли отправлять повозки ночью.
— Ты говорил, что он приходил с сопровождающим.
— Да. Сам покупатель был разговорчивый, а второй почти не произнёс ни слова. Я запомнил его руки. На правой не хватало двух пальцев, а на запястье был широкий кожаный ремень. Когда я отказался продавать зерно, он не рассердился. Только посмотрел на меня так, будто уже знал, что я скажу.
— Ты мог бы узнать его, если увидишь снова?
Мелит задумался.
— Думаю, да. Но не обещаю.
Мирон не стал настаивать. Он достал небольшую табличку и записал описание сопровождающего.
— Есть ещё одна вещь, — сказал Мелит. — После того разговора ко мне приходил сосед из соседнего селения. Он слышал, что кто-то предлагает покупать зерно по завышенной цене, но уже не большими партиями, а по десять-пятнадцать мер у каждого хозяина. Людям говорят, что товар нужен для корабельного снабжения.
— Кто предлагает?
— Посредник. Имени не называет. Платит серебром, не торгуется и не спрашивает, откуда зерно. Для крестьянина это хорошая сделка, особенно если урожай был небогатым.
— А ты знаешь, куда он собирается его доставлять?
— Нет. Но если он скупает зерно по всему побережью, значит, ему не нужен один большой склад. Он собирает груз по частям.
Мирон поднял глаза.
— Это уже важнее, чем мы думали.
— Я не хочу вмешиваться в царские дела, — ответил Мелит. — Но если кто-то покупает хлеб у людей, не объясняя, куда его повезут, а потом требует доставлять его ночью к морю, это касается каждого дома в поселении.
— Именно поэтому я и приехал.
Мелит некоторое время молчал, затем добавил:
— Скажи Парису, что я не против торговли. Пусть покупают зерно, пусть платят больше, если хотят. Но я не позволю, чтобы из наших амбаров тайком готовили чужую войну.
В Трое тем временем Фалес и Дамон продолжали разбирать привезённые документы. Работа продвигалась медленно. Часть табличек оказалась повреждена влагой, некоторые записи дублировали друг друга, а несколько имён были обозначены только должностями, без личных подписей.
Иларион внимательно изучал одну из ведомостей, когда Фалес заметил знакомую формулировку.
— Вот это место, — сказал он. — Я уже видел подобную запись.
Дамон придвинулся ближе.
— Где?
— В ведомости северной гавани. Там тоже говорилось о грузе, принятом без указания конечного получателя.
Иларион провёл пальцем по строке.
— Здесь не сказано, что груз был зерном. Указано только количество мест и вес. Но рядом стоит отметка о последующей передаче на малое судно.
— Кто подписал? — спросил Дамон.
— Никто. Только отметка личной передачи.
Фалес долго смотрел на короткую насечку возле записи.
— Когда я передавал коробку человеку с перстнем-кораблём, он сказал, что расстояния между гаванями нужны для проверки старых морских путей. Я тогда не понял, зачем ему эти сведения. Мне казалось, что речь идёт о документах, которые могли пригодиться торговцам.
— А теперь? — спросил Иларион.
— Теперь я вижу, что такие записи позволяют не только торговать. Они помогают выбирать места, где можно принять корабль, разгрузить товар и уйти, не проходя через официальную гавань.
Дамон задумчиво произнёс:
— Но это ещё не доказывает, что человек, которому ты передал коробку, связан с нынешним судном.
— Не доказывает, — согласился Фалес. — И я не хочу, чтобы мы снова совершили ошибку, приняв сходство за доказательство.
Иларион отложил табличку.
— Тогда нам следует проверить не имена, а сам порядок передач. Если старые записи покажут, что небольшие суда могли принимать грузы без регистрации, мы узнаем, каким образом этим пользовались. А уже потом будем искать тех, кто действовал.
Фалес впервые за долгое время почувствовал, что его прежние воспоминания могут принести пользу не потому, что они указывают на виновного, а потому, что помогают понять устройство старой системы.
— Я готов рассказать всё, что помню, — сказал он. — Даже если это снова выставит меня в дурном свете.
Дамон посмотрел на него с сочувствием.
— Иногда признаться в ошибке труднее, чем скрыть её. Но если ты действительно хочешь исправить то, что сделал, не останавливайся теперь.
Фалес ничего не ответил. Он взял следующую табличку, осторожно очистил её от пыли и продолжил работу.
В Спарте Елена сидела возле открытого окна, когда к ней пришла Клеонида. Женщина выглядела обеспокоенной и держала в руках небольшой свёрток.
— Это для тебя, — сказала она. — Я приготовила ткань. Ничего особенного, но подумала, что тебе может пригодиться.
Елена приняла подарок и поблагодарила её.
— Ты сегодня выглядишь усталой, — заметила Клеонида.
— Я плохо спала.
— Из-за разговоров о войне?
Елена не сразу ответила.
— Из-за того, что люди всё чаще говорят обо мне так, будто я не человек, а знамя, которое можно поднять над войском. Одни хотят вернуть меня, другие — защитить, третьи — наказать за то, что я вообще существую. Но почти никто не спрашивает, чего хочу я сама.
Клеонида присела рядом.
— Возможно, потому, что твой ответ не устраивает тех, кто уже принял решение.
— Я не хочу, чтобы из-за меня погибали люди. Но и не хочу молчать, когда моё имя используют для оправдания чужих амбиций.
— Менелай знает об этом.
— Знает. И ему приходится нелегко. Он понимает, что если продолжит противостоять командующим, его могут обвинить в слабости. Если же уступит, он потеряет не только своё слово, но и самого себя.
Клеонида посмотрела на свёрток в руках Елены.
— Иногда человеку приходится выбирать не между добром и злом, а между двумя тяжёлыми последствиями.
— Да, — тихо сказала Елена. — Только я боюсь, что однажды последствия станут необратимыми.
Вскоре вошёл Менелай. Он принёс известие о том, что несколько командиров снова пытались убедить его разрешить отправку кораблей к троянскому берегу. На этот раз они ссылались на безопасность торговли и необходимость проверить старые стоянки.
Елена внимательно выслушала его.
— Они уже нашли другое объяснение, — сказала она.
— Они всегда найдут объяснение, если хотят действовать, — ответил Менелай. — Но я не дам им превратить торговые пути в предлог для нападения.
— А если они выйдут без твоего разрешения?
Менелай снял плащ и положил его на скамью.
— Тогда мне придётся решать, что делать с людьми, которые больше не признают моего слова. И это будет не только вопрос войны с Троей. Это станет вопросом самого союза.
Елена подошла к нему и взяла за руку.
— Не позволяй им заставить тебя выбирать между честью и страхом.
— Я стараюсь.
— Я знаю. Но помни, что ты не обязан доказывать свою силу тем, кто измеряет её количеством кораблей.
Менелай посмотрел на неё с благодарностью. Он не знал, удастся ли ему удержать командиров, но впервые за несколько дней почувствовал, что рядом с ним есть человек, которому не нужны ни его победы, ни его титул, а нужен он сам.
К вечеру Гектор получил новое донесение. У западного мыса появился второй небольшой корабль. Он не подходил к берегу, а держался на расстоянии, словно ожидал сигнала. Люди на первой лодке закончили переносить ящики и скрыли часть груза в развалинах склада.
— Что в ящиках? — спросил Парис, когда Гектор рассказал ему об этом.
— Пока неизвестно. Но один из дозорных заметил, что двое мужчин перекладывали мешки. Они похожи на зерновые.
— Значит, мы должны проверить это.
— Я могу отправить людей к складу.
— Нет. Если они увидят вооружённый отряд, то могут решить, что мы собираемся их захватить. Пусть дозорные останутся на прежних местах. А утром отправим туда двух человек в одежде рыбаков. Они осмотрят берег и попробуют поговорить с местными.
Гектор согласился, но его беспокоило другое.
— Если они действительно собирают зерно, зачем им два судна? Триста мер можно перевезти и одним большим кораблём.
— Возможно, они ещё не собрали весь груз. Возможно, используют разные стоянки. А возможно, зерно вообще не имеет отношения к тому, что лежит в ящиках.
— Ты допускаешь, что это разные дела?
— Мы обязаны это допускать. Пока у нас есть покупатель, который хотел приобрести зерно, и неизвестные люди, которые появились у старой стоянки. Между ними может существовать связь, но мы её ещё не установили.
Парис посмотрел на карту. Западный мыс находился далеко от главной гавани, однако от него начиналась дорога к нескольким небольшим поселениям. Если незнакомцы сумеют наладить там постоянную разгрузку, Троя может столкнуться с тайным движением товаров вдоль собственного побережья.
— Завтра я хочу поговорить с рыбаками, — сказал он. — Они знают этот берег лучше наших воинов. И если кто-нибудь регулярно выходит туда ночью, они наверняка заметили.
Гектор положил ладонь на край стола.
— А если они обнаружат, что мы следим?
— Тогда узнают, что Троя не спит. Но мы не дадим им повода назвать нас первыми нарушителями мира.
В ту же ночь на западном мысе один из незнакомцев вышел из старого склада и направился к берегу. Второй ждал его возле лодки.
— Судно не останется до утра, — сказал тот.
— Почему?
— Капитан заметил огонь на возвышенности. Он не уверен, что это рыбаки.
— Дозорные?
— Возможно.
Незнакомец посмотрел на тёмный склон.
— Тогда уходим до рассвета. Груз оставим.
— А если его найдут?
— Пусть найдут. В ящиках нет ничего, что могло бы объяснить, зачем мы пришли.
— А зерно?
— Зерно будут собирать в других местах. Здесь нам нужно было убедиться, что дорога пригодна для перевозки.
— Кто примет груз?
Человек помедлил.
— Тебе не следует знать больше, чем необходимо для твоей работы.
Собеседник недовольно отвернулся.
— Я не люблю, когда меня используют вслепую.
— Тогда тебе стоило выбрать другую работу.
Они больше не разговаривали. Незнакомец поднял с земли небольшой мешок, проверил его содержимое и вернулся к лодке.
Судно покинуло бухту ещё до рассвета. Второй корабль, стоявший в стороне, последовал за ним. На берегу остались два деревянных ящика, несколько мешков и следы от волочившихся по камням грузов.
На возвышенности троянский дозорный видел их уход, но не стал подавать сигнала тревоги. Он дождался, пока судна исчезнут за мысом, и только тогда направил гонца к Гектору.
Утром Парис получит известие о том, что неизвестные покинули берег, оставив часть груза. Возможно, это будет первая возможность узнать, что именно они привезли в Трою и почему выбрали для высадки место, о котором почти никто не вспоминал. Но ни Парис, ни Гектор пока не знали главного: западный мыс был нужен незнакомцам не столько как гавань, сколько как проверка — можно ли незаметно провести через троянскую землю то, что не должно было появиться ни в одной официальной ведомости. И пока на берегу оставались их ящики, ответ на этот вопрос ещё не был найден.
Глава сто первая. То, что оставили на берегу
Утром Гектор отправился к западному мысу вместе с небольшим отрядом. Он взял с собой всего шестерых воинов, приказав им оставить копья и щиты в стороне от дороги. Впереди шли двое рыбаков, хорошо знавших местность. Один из них, пожилой Эвклид, ещё мальчиком помогал отцу чинить лодки в старой бухте и помнил времена, когда там иногда останавливались торговые суда.
— Не понимаю, зачем кому-то понадобилось возвращать к жизни эту стоянку, — проворчал он, пробираясь между камнями. — Здесь давно никто не торгует. Причал разрушен, пресная вода далеко, а при сильном ветре судно может разбить о скалы.
— Но подойти к берегу можно? — спросил Гектор.
— Можно, если знаешь проход. С моря его почти не видно. Большому кораблю здесь делать нечего, зато небольшая лодка войдёт без труда.
Второй рыбак, молодой Левкон, добавил:
— Есть ещё старая тропа. Она начинается за складом и выходит к дороге на юг. Сейчас её почти не используют, но повозка с небольшим грузом пройдёт.
Гектор остановился.
— Ты видел там повозки?
— Нет. Но следы были. Несколько дней назад я проходил мимо и заметил свежие колеи. Сначала подумал, что кто-то из пастухов возил камень, однако следы шли к берегу, а не от него.
Они приблизились к развалинам склада. На песке ещё сохранялись отпечатки ног, а возле стены лежали обрывки верёвки и щепки от деревянной упаковки. Один из воинов обнаружил небольшую металлическую скобу, которую, по-видимому, оторвали от ящика.
Гектор не стал поднимать её.
— Пусть осмотрят всё наши люди, — сказал он. — Ничего не трогайте, пока не выясним, что именно здесь происходило.
Внутри склада стояли два ящика. Один был открыт, второй закрыт крышкой, прибитой несколькими гвоздями. Возле них лежал небольшой мешок с зерном. Гектор присел и взял в ладонь несколько зёрен.
— Пшеница, — заметил Эвклид. — Хорошая. Не из нашего последнего урожая, судя по цвету и размеру. Но я не торговец, чтобы определять, откуда её привезли.
— Здесь не только зерно, — сказал Левкон, заглянув в открытый ящик.
На дне лежали свёрнутые куски плотной ткани, два бронзовых крюка и небольшая глиняная лампа. Гектор внимательно осмотрел находку. Ни оружия, ни документов, ни каких-либо знаков, которые могли бы указать на владельца, не было.
Второй ящик открыли осторожно. Внутри оказались деревянные распорки, несколько отрезков каната и инструменты для ремонта небольших судов.
— Они собирались задержаться здесь, — произнёс один из воинов.
— Или хотели, чтобы мы так подумали, — ответил Гектор.
Он вышел из склада и осмотрел бухту. В одном месте камни были влажными, словно недавно по ним вытаскивали лодку. Чуть дальше в песке виднелась неглубокая ямка, в которой сохранилась вода.
— Здесь можно спрятать небольшую лодку во время отлива, — объяснил Эвклид. — Если накрыть её сетями, с дороги никто не заметит.
Гектор посмотрел на старика.
— Ты знаешь, кто мог пользоваться этим местом?
— Раньше сюда иногда приходили люди с островов. Но это было давно. Последние годы я никого не видел.
— А если бы увидел, узнал бы?
Эвклид усмехнулся.
— Я уже не молод, военачальник, но не настолько стар, чтобы забыть лицо человека, который приходит ночью на пустынный берег.
Гектор приказал двум воинам остаться у склада, а остальных отправил проверить дорогу. Сам он задержался возле воды, пытаясь представить, как незнакомцы использовали это место. Их судно не имело знамён, груз был невелик, люди не проявляли военной дисциплины. Но они заранее знали, где высадиться, какую дорогу осмотреть и сколько времени потребуется, чтобы доставить сюда дополнительные лодки.
Это не было случайным посещением.
Когда Гектор вернулся в Трою, Парис уже ждал его вместе с Мироном. На столе лежали записи, сделанные по рассказам Мелита и жителей южных поселений.
— Что нашли? — спросил Парис.
— Зерно, инструменты, канаты и следы небольшого судна. Ничего, что могло бы прямо указывать на военную цель. Но стоянку явно готовили к дальнейшему использованию.
— А дорога?
— Рыбаки подтвердили, что по ней можно перевозить небольшие грузы. Если отправлять повозки ночью, их трудно заметить с главного тракта.
Мирон разложил перед Парисом несколько табличек.
— Здесь записи о покупках, которые удалось собрать за последние дни. Пока только четыре поселения, но картина начинает проясняться. В трёх местах неизвестные предлагали купить зерно небольшими партиями. В одном — пытались приобрести сушёную рыбу и масло. Цены были выше обычных.
— Значит, речь не только о зерне, — заметил Гектор.
— Да. И ещё одна подробность: посредники не требовали доставлять товары в одно место. Одним крестьянам называли западный мыс, другим — старую дорогу возле южного поселения. Рыбакам предлагали привезти товар к небольшому причалу, которым давно никто не пользуется.
Парис задумался.
— Они собирают припасы для кораблей?
— Возможно, — ответил Мирон. — Но я пока не понимаю, для каких именно. Количество товара невелико. Даже если все сделки состоятся, этого не хватит для большого флота.
— Для большого флота и не требуется один склад, — сказал Гектор. — Если корабли будут останавливаться в разных местах, можно пополнять запасы постепенно.
Парис поднялся и подошёл к окну.
— Тогда возникает вопрос: кто хочет пользоваться нашими берегами, не заходя в наши гавани?
— И зачем ему скрывать это от троянских властей? — добавил Гектор.
— Вот на этот вопрос нам и предстоит ответить.
Парис повернулся к Мирону:
— Продолжай разговоры с жителями. Но теперь выясняй не только имена покупателей. Узнавай, кто платит, кто доставляет товары, кто договаривается о перевозке. Нам нужна вся цепочка, а не один человек, которого можно будет обвинить вместо остальных.
— Понял.
— И передай Мелиту, что его отказ был правильным. Но пусть не препятствует соседям, если те решат продать часть зерна. Мы не станем запрещать торговлю из-за наших подозрений. Просто попросим сообщать о необычных сделках.
Гектор одобрительно кивнул.
— Это разумно. Если начнём ограничивать торговлю, люди сами почувствуют себя виноватыми, хотя ничего плохого не сделали.
— А мы получим недовольство там, где пока ещё есть доверие, — добавил Парис.
В тот же день у старого склада появилась женщина по имени Мирта. Она жила в небольшом поселении неподалёку от мыса и продавала рыбу, которую её сын ловил вместе с другими рыбаками. Увидев воинов, она сначала испугалась, но Эвклид вышел ей навстречу.
— Не бойся, Мирта. Они ничего у тебя не отнимут. Просто хотят узнать, кто здесь был.
Женщина посмотрела на Гектора.
— Я видела людей на берегу два дня назад. Они спрашивали, где можно купить воду и сколько стоит лодка.
— Ты разговаривала с ними?
— Один из них купил у меня рыбу. Заплатил серебром, даже не торговался. Я спросила, откуда они пришли. Он ответил, что с островов, но названия не сказал.
— Сколько их было?
— Трое. Один сидел в лодке, двое ходили по берегу.
— Ты запомнила их лица?
— Одного. Он был молодым, с короткой бородой. На щеке у него был старый ожог. Второй всё время держался в стороне. Я почти не видела его лица.
— Они говорили о грузе?
Мирта кивнула.
— Спрашивали, можно ли купить много рыбы, если понадобится. Я сказала, что у меня нет столько товара. Тогда тот, который покупал, спросил, знаю ли я других рыбаков. Я назвала ему Эвклида, но он почему-то не захотел с ним разговаривать.
Старик нахмурился.
— Вот как? А я и не знал, что у меня появились поклонники.
Мирта улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.
— Они ещё спросили, часто ли сюда приходят троянские дозорные. Я сказала, что почти никогда. Тогда один из них ответил, что это хорошо.
Гектор внимательно посмотрел на женщину.
— Ты поступила правильно, что рассказала нам. Но не нужно никого разыскивать и расспрашивать самой. Если эти люди снова появятся, просто сообщи ближайшему посту.
— А они опасные?
Гектор не стал давать обещаний.
— Мы пока не знаем. Но сделаем всё, чтобы они не причинили вреда тебе и твоим соседям.
Женщина поблагодарила его и ушла. Эвклид проводил её взглядом.
— Она одна растит сына, — сказал он. — Муж погиб в море три года назад. Если из-за этих людей здесь начнутся неприятности, ей будет особенно тяжело.
Гектор посмотрел на старика.
— Я понимаю.
И именно в этот момент он подумал о том, что за каждой подозрительной лодкой, каждым ящиком и каждой записью в царских ведомостях стоят не только интересы правителей. На побережье жили люди, которым требовались хлеб, масло, рыба и спокойные ночи. Они не должны были расплачиваться за чужие решения.
Вечером Парис посетил дом Иараса. Прежний царь сидел в саду рядом с Лаомедонтом. Они обсуждали состояние старых стен и спорили о том, следует ли восстанавливать одну из заброшенных сторожевых башен.
— Если её не укрепить до зимы, она окончательно разрушится, — говорил Лаомедонт.
— А если укрепить, придётся снять камень с южной дороги, — возражал Иарас. — Я не уверен, что это разумно.
— Ты всегда считал, что стены важнее дорог.
— Потому что стены можно построить заново, а дорога иногда исчезает вместе с людьми, которые ею пользовались.
Увидев Париса, они прервали разговор.
— Ты пришёл не просто навестить стариков, — заметил Иарас.
— У западного мыса появились незнакомцы. Они оставили там груз и осматривали старую дорогу. Возможно, кто-то готовит тайную систему перевозок вдоль побережья.
Иарас выслушал рассказ, не перебивая.
— Когда я был молод, — произнёс он наконец, — эта стоянка имела большее значение. Там принимали небольшие суда, которые не хотели заходить в главную гавань. Но пользоваться ею без ведома царя было запрещено.
— А кто отвечал за неё?
— Никто постоянно. Смотритель назначался только на время торгового сезона. В остальное время стоянка считалась закрытой.
Лаомедонт задумался.
— Возможно, сохранились записи о таких назначениях.
— Они должны быть в старом архиве, — ответил Иарас. — Если, конечно, их не уничтожили во время прежних беспорядков.
Парис присел рядом.
— Я не хочу превращать это дело в очередное расследование старых дворцовых тайн. Но если люди пользуются правами, которых давно не существует, мы должны понять, откуда они их взяли.
— Тогда ищи не только тех, кто пользовался стоянкой, — сказал Иарас. — Найди тех, кто знал, что она закрыта. Иногда человек, который помнит запрет, способен объяснить больше, чем тот, кто его нарушает.
Парис посмотрел на деда.
— Ты думаешь, это связано с прежними морскими соглашениями?
— Я думаю, что старые соглашения могут быть удобным прикрытием для тех, кто не хочет просить разрешения у нынешней власти. Но не следует считать, что всякий, кто знает старые правила, намерен их нарушить.
Лаомедонт усмехнулся.
— Вот почему с ним трудно спорить. Он всегда находит способ защитить даже тех, кого подозревает.
Иарас улыбнулся.
— Я слишком хорошо знаю, сколько несправедливости может начаться с уверенности в собственной правоте.
Парис поднялся.
— Я попрошу Илариона проверить архив.
— И не забудь, — сказал Иарас, — что старые дороги строились для людей, а не для тайных замыслов. Если кто-то снова пользуется ими, выясни прежде всего, куда он ведёт.
Ночью в Трое было тихо. На южной улице женщина закрывала ставни, а её маленький сын никак не хотел ложиться спать, потому что ждал отца, вернувшегося с рыбалки позже обычного. В соседнем доме старик чинил корзину при свете лампы. На рынке торговцы уже убрали свои прилавки, но возле одной лавки ещё долго спорили двое мужчин, не желавших уступать друг другу в цене на масло.
Город продолжал жить, хотя тревога постепенно проникала в самые обыденные разговоры.
Парис долго не мог уснуть. Перед глазами стояла старая стоянка, два ящика, неизвестные люди и дорога, которую почти никто не использовал. Он думал о том, что чужая война могла начаться задолго до первого удара копья, когда кто-то незаметно готовил пути, собирал припасы и проверял, насколько легко обойти чужую волю.
И всё же он не хотел видеть врага в каждом незнакомце. Возможно, именно это было самым трудным испытанием для правителя: не позволить страху сделать то, чего пока не сделал ни один противник.
Глава сто вторая. Право, которого больше нет
Иларион спустился в старый архив ещё до полудня. Помещение находилось в нижней части дворца, за двумя каменными дверями. Здесь хранились не только царские распоряжения, но и записи о торговле, назначениях смотрителей, ремонте дорог и содержании небольших прибрежных пристаней. Многие документы относились к временам, когда Иарас ещё правил Троей, а некоторые были составлены задолго до его рождения.
Мирина принесла светильники и несколько чистых табличек.
— Что именно мы ищем? — спросила она.
— Сведения о западном мысе. Старые назначения смотрителей, разрешения на стоянку судов и записи о закрытии гавани.
— Их может быть очень много.
— Поэтому начнём с последних лет правления Иараса. Если стоянка была закрыта официально, мы должны найти распоряжение.
Мирина сняла с полки несколько связок табличек. На каждой сохранились обозначения времени и места, однако часть записей была повреждена. Они работали почти два часа, прежде чем нашли нужную ведомость.
Иларион внимательно прочитал её.
— Вот распоряжение о прекращении регулярного обслуживания западной стоянки. Дата — последний год правления Иараса.
— Значит, она действительно была закрыта?
— Для постоянной торговли — да. Но смотри дальше.
Он указал на следующую строку.
— Здесь сказано, что небольшим судам разрешается укрываться в бухте во время непогоды. При этом выгрузка товара и передача грузов третьим лицам запрещены без отдельного разрешения.
Мирина прочитала запись ещё раз.
— То есть люди могли остановиться там, но не могли использовать стоянку как торговую гавань.
— Именно.
— А кто должен был следить за исполнением распоряжения?
Иларион перевернул табличку.
— Вот этого я пока не вижу. В более поздней ведомости упоминается хранитель западного пути, но должность не совпадает с официальным перечнем.
Мирина нахмурилась.
— Старший хранитель?
Иларион посмотрел на неё.
— Откуда ты знаешь?
— Я слышала, как Фалес рассказывал о поздней записи в северной гавани. Там тоже упоминалось распоряжение старшего хранителя, хотя такой должности не существовало.
Архивариус задумался.
— Значит, мы снова встречаем не человека, а название полномочия, которого официально никогда не было.
— Может быть, кто-то пользовался этим названием, чтобы отдавать распоряжения от имени царя?
— Возможно. Но пока мы можем утверждать только то, что в нескольких документах повторяется одна и та же необычная формулировка.
Он положил табличку перед собой.
— Запиши её точно. Нам важно не исказить даже одно слово.
Мирина выполнила просьбу. Затем они продолжили поиски и обнаружили ещё одну ведомость, в которой говорилось о передаче права на временное обслуживание западной стоянки человеку, имя которого было стёрто. Сохранилась только часть подписи и короткая отметка о личной передаче документа.
Иларион долго изучал повреждённый край.
— Имя восстановить невозможно, — произнёс он. — Но дата интересна. Распоряжение было составлено за несколько месяцев до закрытия стоянки.
— Значит, кто-то заранее получил право пользоваться ею?
— Не совсем. Здесь сказано о временном обслуживании, но не о праве на торговлю. Возможно, этот человек должен был следить за состоянием причала. Или помогать судам, попавшим в непогоду.
— А если он передал свои полномочия другому?
— Тогда мы должны найти запись о передаче. Иначе всё остальное будет только догадкой.
Мирина отложила табличку.
— Иногда мне кажется, что в этом архиве больше вопросов, чем ответов.
Иларион улыбнулся.
— Так и должно быть. Архив не обязан давать нам удобную истину. Он обязан сохранять то, что действительно было записано.
В это же время Дамон пришёл к Фалесу, который сидел во внутреннем дворе и пытался восстановить последовательность своих прежних поездок.
— Ты снова думаешь о той коробке? — спросил Дамон.
— Да. Мне кажется, я вспомнил ещё одну подробность.
Фалес достал небольшой кусок ткани, в который были завёрнуты его личные записи.
— Когда я передавал коробку человеку с перстнем-кораблём, он спросил меня, знаю ли я, сколько времени требуется судну, чтобы пройти от Спарты до западного мыса.
— Ты ответил?
— Сказал, что зависит от ветра и размера судна. Он уточнил, можно ли пройти этот путь, не заходя в главные гавани. Я ответил, что небольшое судно может держаться вдоль побережья и использовать островные стоянки.
Дамон нахмурился.
— Ты ведь понимал, что он спрашивает не о торговле?
— Тогда не понимал. Я думал, он хочет проверить старые записи. Теперь мне кажется, что он составлял маршрут.
— Но это всё ещё не связывает его с нынешним судном.
— Да. И я не собираюсь утверждать обратное.
Дамон некоторое время молчал.
— Я тоже кое-что вспомнил. Когда служил при дворе Агамемнона, Филократ однажды говорил с человеком, который занимался снабжением кораблей. Тот жаловался, что официальные гавани слишком часто требуют документы на груз. Филократ ответил, что у каждого моряка есть свой путь, а у каждого пути — своя цена.
— Ты слышал, как он назвал место?
— Нет. Но разговор происходил возле помещения, где хранились ведомости о корабельных запасах.
Фалес посмотрел на него.
— Почему ты не рассказал об этом раньше?
— Потому что тогда не придал словам значения. А потом ты рассказал о коробке, и я вспомнил Филократа. Но я не хотел соединять эти истории без оснований.
Фалес кивнул.
— Ты поступил правильно.
— Возможно, нам следует попросить Илариона проверить записи о снабжении ахейских кораблей. Если Филократ действительно интересовался такими делами, его имя или хотя бы должность могли появиться в ведомостях.
— Иларион может проверить троянские документы, — заметил Фалес. — Но ахейские записи находятся не у нас.
Дамон задумался.
— Есть ещё один человек. Писец по имени Мелес. Он служил при одном из командиров и занимался учётом припасов. Мы не были близкими друзьями, но он знал, что я работал у Агамемнона. Если он ещё жив, возможно, согласится ответить на несколько вопросов.
Фалес внимательно посмотрел на молодого человека.
— Ты хочешь отправиться к ахейцам?
— Нет. Пока нет. Но если мы узнаем, где он находится, можно будет передать ему письмо через торговцев.
— Это может быть опасно.
— Опасно будет и тогда, когда мы ничего не узнаем. Но я не предлагаю действовать поспешно.
Фалес положил руку ему на плечо.
— Я слишком долго молчал, Дамон. Не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку, пытаясь исправить её.
— Тогда давай не будем молчать, но и не станем торопиться.
Они договорились сообщить Илариону о воспоминаниях Дамона и дождаться результатов архивных поисков.
В ахейском лагере обстановка становилась всё напряжённее. Агамемнон получил несколько сообщений о том, что отдельные командиры продолжают обсуждать самостоятельные морские походы. Формально они соглашались с его запретом, но на деле каждый пытался подготовить собственные суда и собрать припасы.
Царь Микен сидел в шатре перед картой побережья, когда вошёл один из его приближённых.
— Повелитель, командиры ждут ответа.
— Какого именно?
— Они хотят знать, разрешишь ли ты отправить два корабля для проверки торговых путей.
Агамемнон поднял глаза.
— Я уже отвечал.
— Они говорят, что не собираются нападать на Трою.
— Тогда зачем им два корабля с вооружёнными людьми?
Посланник промолчал.
Агамемнон встал и подошёл к карте.
— Передай им, что ни один корабль не выйдет к троянскому берегу без моего приказа. Если им действительно нужно защитить торговцев, пусть занимаются охраной собственных гаваней.
— Они могут не согласиться.
— Тогда пусть попробуют объяснить, почему считают себя вправе распоряжаться чужими людьми и чужими кораблями.
Посланник поклонился и вышел.
Агамемнон остался один. Он понимал, что теряет влияние, и это беспокоило его сильнее, чем он хотел признавать. Командиры уже не воспринимали его распоряжения как безусловные. Одни считали его слишком осторожным, другие полагали, что он упускает возможность ослабить Трою без серьёзных потерь.
Он не собирался отказываться от своих притязаний, но и не хотел начинать войну, которой не сможет управлять. Если отдельные предводители отправятся к Трое по собственной воле, они могут втянуть в конфликт весь союз, а затем потребовать от него поддержать их действия.
В этот момент вошёл Клеарх, один из старших командиров.
— Ты опять запрещаешь людям действовать, — сказал он без приветствия.
Агамемнон медленно повернулся.
— Я запрещаю им начинать то, за что потом отвечать придётся всем.
— А если троянцы сами используют наши колебания?
— У тебя есть доказательства, что они готовят нападение?
— Нет. Но они укрепляют побережье.
— Как и мы.
Клеарх усмехнулся.
— Ты стал говорить как Менелай.
Агамемнон сдержал раздражение.
— Менелай отвечает за Спарту и свои владения. Я отвечаю за союз. Не путай осторожность с отсутствием воли.
— Люди хотят знать, когда мы перестанем ждать.
— Пусть сначала научатся ждать, не превращая каждый слух в приказ к войне.
Клеарх ушёл недовольным. Агамемнон вновь посмотрел на карту и понял, что ему придётся искать способ удержать командиров, не уступая им окончательного решения. Но чем дольше он откладывал этот выбор, тем больше становилось людей, готовых принять его за него.
Одиссей получил известия о разногласиях в ахейском лагере от одного из своих посланников. Он находился на Итаке и разбирал вопросы, связанные с морскими поставками, когда прочитал письмо.
— Агамемнон запрещает выход кораблей, но командиры всё равно готовятся, — заметил посланник.
— Значит, запрет перестал быть достаточным, — ответил Одиссей.
— Ты собираешься вмешаться?
Одиссей отложил письмо.
— Вмешиваться в чужой спор — значит однажды оказаться обязанным поддержать одну из сторон. Я не хочу, чтобы Итаку втянули в войну, которую никто ещё не объявил.
— Но если корабли выйдут к Трое, конфликт может начаться без предупреждения.
— Поэтому мы должны знать об их движении раньше, чем оно станет необратимым.
Посланник посмотрел на него.
— Ты думаешь, они могут использовать старые стоянки?
Одиссей поднял глаза.
— Кто тебе об этом сказал?
— Купцы, которые недавно возвращались с восточных островов. Они слышали, что возле троянского побережья появились незнакомые суда.
Одиссей задумался. Он не знал, были ли эти сообщения правдивыми, но понимал, что любые тайные перевозки способны изменить положение на море.
— Передай нашим торговцам, чтобы они сообщали обо всём необычном. Не вмешиваться, не задерживать чужие суда и не вступать в споры. Нам нужны сведения, а не новые враги.
— А если кто-то предложит тебе присоединиться к походу?
— Я спрошу, кто собирается отвечать за его последствия.
Посланник улыбнулся.
— Думаю, после такого вопроса желающих станет меньше.
— На это я и рассчитываю.
К вечеру Иларион пришёл к Парису с первыми результатами архивной проверки. Он принёс три таблички и одну копию старого распоряжения.
— Западная стоянка действительно была закрыта для регулярной торговли, — сообщил он. — Но сохранялось право временного укрытия судов во время непогоды. Кроме того, существовало распоряжение о назначении временного смотрителя.
— Кто был назначен?
— Имя повреждено. Мы можем прочитать только начало — возможно, «Мнес…», но уверенности нет.
Парис нахмурился.
— Мнесарх?
— Не знаю. Это может быть совпадением. Но если ты помнишь капитана Мнесарха, который видел Фалеса на западном пути, стоит спросить его, не связан ли он с этой старой стоянкой.
— Он сейчас в Трое?
— Нет. Но, по последним сведениям, его судно должно вернуться через несколько дней.
Гектор, находившийся рядом, спросил:
— Что ещё удалось узнать?
Иларион положил перед ними вторую табличку.
— В поздней записи говорится, что смотритель мог принимать суда и обеспечивать их водой, но не имел права передавать грузы третьим лицам. Это важно: если незнакомцы используют старую стоянку для разгрузки товара, они нарушают прежнее распоряжение.
— А кто мог разрешить такую передачу? — спросил Парис.
— Только царь или уполномоченный им представитель. Но в более поздних документах встречается странная формулировка — «по распоряжению старшего хранителя».
Гектор посмотрел на брата.
— Та самая несуществующая должность.
Иларион кивнул.
— Да. Однако я не могу сказать, что её использовал один и тот же человек. Ведомости составлялись в разные годы, а подписи не сохранились.
Парис внимательно прочитал копию распоряжения.
— Если кто-то продолжал пользоваться этим правом после закрытия стоянки, он мог вводить в заблуждение торговцев, показывая им старые документы.
— Или предъявлять копии, которые выглядели как разрешение, — добавил Иларион.
— Значит, нужно выяснить, существуют ли такие копии.
Гектор посмотрел на архивариуса.
— Можно проверить все записи о выдаче копий?
— Можно. Но это займёт время.
Парис кивнул.
— Начинай. И отдельно проверь, кому передавались документы о западной стоянке в последние годы правления Иараса. Не ищи виновного заранее. Нам нужно понять, кто имел доступ к этим бумагам.
Иларион собрал таблички.
— Я сделаю всё, что возможно.
Когда он ушёл, Гектор некоторое время молчал.
— Если это действительно связано с прежними морскими соглашениями, кто-то мог использовать их ещё до нашего возвращения к нормальной жизни.
— Возможно, — ответил Парис. — Но я всё чаще думаю, что дело не только в старых документах. Кто-то проверяет, насколько легко пользоваться побережьем сейчас. И если мы будем искать лишь следы прошлого, можем пропустить то, что происходит сегодня.
Гектор посмотрел на брата.
— Тогда нужно действовать быстрее.
— Быстрее — не значит поспешнее. Мы усилим наблюдение, защитим поселения и выясним, кто собирает припасы. Но не станем обвинять ахейцев только потому, что они готовятся к войне, и не станем считать каждого торговца их сообщником.
За окном дворца медленно темнело. Внизу, на улицах, зажигались первые огни. Парис знал, что Троя пока ещё сохраняет мир, но этот мир уже нельзя было считать прежним. Кто-то незаметно проверял её берега, кто-то собирал припасы, кто-то пользовался старыми правами, которые давно утратили силу. И всё же среди множества неясных следов появилась одна зацепка: имя Мнесарха, которое могло оказаться случайным совпадением, а могло открыть дверь к человеку, когда-то получившему право распоряжаться забытой стоянкой. Парис решил дождаться возвращения капитана, понимая, что теперь важнее всего не позволить чужой тайне превратиться в открытую вражду между людьми, которые ещё вчера спокойно торговали друг с другом и не думали о войне.
Глава сто третья. Капитан, помнивший старый берег
Капитан Мнесарх вернулся в Трою через четыре дня. Его судно вошло в северную гавань во второй половине дня, когда солнце уже клонилось к морю. На палубе лежали тюки с тканями, несколько корзин сушёных фруктов и глиняные сосуды с островным маслом. Команда выглядела уставшей, но довольной: плавание прошло без серьёзных происшествий, а товар удалось продать по хорошей цене.
Мнесарх спустился на берег и первым делом направился к знакомому торговцу, у которого обычно оставлял часть груза. Однако не успел он закончить разговор, как к нему подошёл служитель дворца.
— Капитан, тебя ждут у Париса.
Мнесарх насторожился.
— Что-нибудь случилось с моим судном?
— Нет. Речь о старой западной стоянке.
Капитан несколько мгновений молчал, затем посмотрел на служителя внимательнее.
— Кто спрашивает?
— Парис.
— Тогда пойду.
Он передал торговцу ключ от склада и последовал за посланником. По дороге капитан несколько раз пытался угадать, что именно могло заинтересовать царевича в заброшенной бухте. Он помнил её с молодых лет, но не считал это место достойным особого внимания.
Когда Мнесарх вошёл в зал, Парис сидел вместе с Гектором и Иларионом. На столе лежала копия старой таблички.
— Рад видеть тебя, капитан, — сказал Парис. — Надеюсь, плавание прошло благополучно.
— Благодарю. Ветер был попутным, а море спокойным. Но, полагаю, ты позвал меня не ради разговора о погоде.
— Ты когда-нибудь получал разрешение обслуживать западную стоянку?
Мнесарх не ответил сразу. Он подошёл к столу и посмотрел на табличку.
— Откуда у вас эта запись?
— Из старого архива.
Капитан прочитал несколько строк и покачал головой.
— Теперь понимаю.
— Что именно?
— Много лет назад, когда я был моложе, мне поручили помогать небольшим судам, которые укрывались в той бухте во время непогоды. Я не был её смотрителем в полном смысле слова. Мне разрешалось доставлять воду, проверять крепления и сообщать в северную гавань о судах, которые задерживались там дольше положенного.
Иларион внимательно слушал.
— Ты помнишь, кто дал тебе это поручение?
— Один из служителей царской дороги. Имени сейчас не назову, пока не вспомню точно. Он принёс мне табличку с распоряжением и сказал, что всё согласовано с дворцом.
— Ты видел царскую печать?
— Нет. Но тогда я не считал это странным. Я был молодым капитаном, а мне предложили работу, за которую платили серебром.
Гектор спросил:
— Как долго ты выполнял это поручение?
— Около года. Потом мне сообщили, что стоянка больше не нуждается в обслуживании. Я вернул табличку человеку, который её принёс.
Парис переглянулся с Иларионом.
— Ты помнишь этого человека?
Мнесарх задумался.
— Высокий, худощавый. Седые волосы. Говорил тихо, будто всегда опасался, что его услышат посторонние. На левой руке носил перстень с изображением корабля.
В зале воцарилась тишина.
Гектор первым нарушил её:
— Ты уверен?
— Я помню перстень. А вот лицо мог бы перепутать с другим человеком. Прошло много лет.
Парис не торопил его.
— Он когда-нибудь говорил о старых морских соглашениях?
— Да. Однажды спросил, знаю ли я островные стоянки, где небольшое судно может принять груз, не заходя в крупную гавань. Я ответил, что таких мест немало, но не каждое безопасно. Он попросил меня показать их на карте.
— Ты показал?
— Да. Тогда я не видел в этом ничего дурного. Он объяснил, что собирается составить перечень мест для судов, попавших в непогоду. Я даже помог ему отметить несколько бухт.
Иларион поднял глаза.
— Ты помнишь, какие именно?
Мнесарх назвал несколько островов, затем остановился.
— И западный мыс. Его он отметил отдельно.
— Почему?
— Сказал, что там можно укрыться даже при сильном северном ветре, если знать вход в бухту. Я ещё тогда заметил, что для такого места слишком много внимания. Но не стал задавать вопросов.
Парис внимательно посмотрел на капитана.
— Ты передавал кому-нибудь деревянную коробку с металлическими пластинками?
Мнесарх резко поднял голову.
— Откуда ты знаешь?
— Мы проверяем старые документы и воспоминания людей, которые могли иметь отношение к морским перевозкам.
Капитан медленно опустился на скамью.
— Да. Однажды меня попросили доставить небольшую деревянную коробку на западное побережье. Я отказался.
— Почему?
— Потому что человек, который обратился ко мне, не захотел объяснить, кому именно нужно передать коробку. Он сказал только, что получатель будет ждать у старой стоянки. Я ответил, что не стану перевозить неизвестные вещи для неизвестных людей.
— Кто был этот человек?
Мнесарх покачал головой.
— Я не могу сказать наверняка. Но, кажется, он был тем же служителем, который раньше поручал мне обслуживать бухту.
Гектор посмотрел на Париса.
— Значит, он пытался использовать тебя для передачи коробки.
— Да, — ответил Мнесарх. — И после моего отказа больше ко мне не обращался.
Парис задумался.
— Ты поступил правильно, что отказался. Но сейчас нам важно понять, когда это происходило.
— За несколько лет до возвращения Иараса. Точную дату назвать не могу.
— А коробка? Ты видел её содержимое?
— Нет. Она была закрыта и перевязана шнуром. Но я заметил, что она довольно тяжёлая для своих размеров. Внутри что-то металлическое перекатывалось, когда я случайно задел её рукой.
Иларион записал это свидетельство.
— Спасибо, капитан. Возможно, твои слова помогут нам разобраться в старых передачах.
Мнесарх поднялся.
— Я не хочу, чтобы из-за моих прежних поручений меня считали участником каких-то тайных дел. Я был обычным моряком. Мне платили за работу, и я её выполнял.
— Никто тебя не обвиняет, — ответил Парис. — Но если ты вспомнишь ещё что-нибудь, сообщи нам. И продолжай заниматься торговлей. Мы не собираемся мешать честным людям из-за чужих поступков.
Капитан поблагодарил его и покинул зал.
Когда дверь закрылась, Гектор произнёс:
— Теперь у нас есть несколько свидетельств об одном человеке с перстнем-кораблём.
— Есть, — согласился Парис. — Но пока нет доказательства, что он связан с нынешними перевозками. Мы знаем, что он интересовался бухтами и старыми дорогами. Знаем, что он пытался получить коробку. Но не знаем, кто сейчас распоряжается судном у западного мыса.
Иларион собрал свои записи.
— Возможно, ответ появится, когда мы установим, кому передали прежнее распоряжение о стоянке.
— Продолжай поиски, — сказал Парис. — А я хочу поговорить с рыбаками, которые видели незнакомцев. Возможно, они запомнили кого-нибудь из команды.
В тот же день в южном поселении произошёл небольшой, но неприятный случай. Молодой торговец по имени Антим, услышав о высоких ценах на зерно, решил самостоятельно продать часть запасов. Он договорился с неизвестным посредником о доставке двадцати мер пшеницы к старой дороге. Плату обещали выдать сразу после погрузки.
Антим не считал сделку подозрительной. Его отец умер прошлой зимой, хозяйство требовало ремонта, а младшие сёстры нуждались в деньгах на приданое. Предложенная цена позволяла решить сразу несколько семейных проблем.
Однако, когда к его амбару пришли двое незнакомцев, один из них потребовал, чтобы зерно погрузили ночью и не сообщали об этом соседям.
— Почему ночью? — спросил Антим.
— Днём слишком жарко для перевозки.
— Но дорога недалеко.
— Мы заплатим за неудобство.
Антим посмотрел на серебро, которое покупатель положил на стол.
— Я могу доставить зерно утром. В чём проблема?
Незнакомец раздражённо вздохнул.
— Ты слишком много спрашиваешь для человека, которому предлагают хорошую цену.
— А ты слишком торопишься для человека, который покупает обычную пшеницу.
Второй мужчина, до сих пор молчавший, шагнул вперёд.
— Оставь деньги. Мы найдём другого продавца.
Первый резко повернулся к нему:
— Не вмешивайся.
Но было поздно. Антим уже понял, что разговор принимает неприятный оборот.
— Заберите серебро, — сказал он. — Я передумал.
Покупатель несколько мгновений смотрел на него, затем медленно убрал монеты.
— Ты ещё пожалеешь, что отказался.
— Возможно. Но зерно останется у меня.
Когда незнакомцы ушли, Антим долго стоял возле амбара. Он не знал, совершил ли ошибку, отказавшись от выгодной сделки, однако слова покупателя не давали ему покоя. Вечером он отправился к Мелиту и рассказал о случившемся.
Старейшина выслушал его и покачал головой.
— Ты правильно поступил.
— Но мне нужны деньги.
— Знаю. И я не стану говорить тебе, что бедность легче перенести, чем страх. Но человек, который предлагает хорошую цену, не должен требовать, чтобы ты скрывал сделку от соседей.
— А если он больше не придёт?
— Значит, найдёшь другого покупателя. Зерно не испортится за одну ночь.
Мелит помолчал и добавил:
— Я сообщу Мирону. Пусть Парис знает, что теперь они пытаются покупать товар у каждого хозяина отдельно.
К вечеру Мирон уже был во дворце. Он передал Парису рассказ Антима и добавил, что подобные предложения поступали ещё двум крестьянам.
— Они хотят раздробить закупки, — сказал Мирон. — Чтобы ни одна сделка не выглядела значительной.
— А доставку всё равно предлагают ночью?
— Да. Причём каждый раз называют разные причины. Одному говорят, что товар нужно доставить до прихода другого судна. Другому — что корабль не может задерживаться у берега. Третьему обещают доплатить за срочность.
Гектор нахмурился.
— Значит, они действительно готовят регулярные перевозки.
— Возможно. Но есть ещё одно обстоятельство. Один из посредников спросил у Антима, знает ли тот человека, который умеет чинить старые телеги и колёса.
Парис посмотрел на Мирона.
— Зачем?
— Не объяснил. Но вспомни: мальчик Филон рассказывал, что незнакомцы спрашивали о мастере, ремонтирующем повозки.
Гектор подошёл к карте.
— Это уже не случайность. Им нужны не только товары, но и люди, которые смогут перевозить их от поселений к морю.
— Мы должны найти этого мастера, — сказал Парис.
— И поговорить с ним, — добавил Мирон. — Возможно, ему уже предлагали работу.
Парис кивнул.
— Найди его. Но не пугай. Если он ничего не знает, мы не должны превращать обычного ремесленника в подозреваемого.
Тем временем на другом берегу Эгейского моря человек с повреждённой правой рукой вошёл в небольшую комнату при портовом складе. Его ждал мужчина средних лет, одетый как торговец. На столе лежала табличка с перечнем товаров.
— Западный мыс больше не подходит, — сказал человек с повреждённой рукой.
— Почему?
— Там появились дозорные. Они осмотрели склад и нашли часть груза.
— Значит, нас заметили.
— Возможно, но пока они не знают, что именно мы делаем.
Торговец провёл пальцем по перечню.
— Сколько удалось собрать?
— Пока немного. Зерно, масло, сушёная рыба. Ещё несколько повозок готовы к перевозке.
— А люди?
— Двое отказались. Один согласился, но требует предоплату.
— Плати. Нам не нужны недовольные работники.
Человек с повреждённой рукой помолчал.
— Есть проблема. Троянцы начали задавать вопросы. Один из старейшин уже отказался продавать товар.
— Это неизбежно. Нельзя вести дело у чужого берега и надеяться, что никто ничего не заметит.
— Может быть, следует остановиться?
Торговец поднял на него глаза.
— Ты уже получил серебро. И знаешь, что будет, если мы вернёмся ни с чем.
— Я знаю, что будет, если нас поймают.
— Тогда не попадайся.
Торговец свернул табличку и убрал её в кожаный футляр.
— Мы изменим порядок. Никаких крупных партий. Никаких повторных остановок в одном месте. Пусть каждый посредник думает, что работает отдельно от остальных.
— А корабли?
— Они останутся в стороне до тех пор, пока не будет готово всё необходимое.
Человек с повреждённой рукой посмотрел на него.
— А если ахейцы начнут действовать раньше?
— Тогда нам придётся использовать то, что уже подготовлено.
Торговец отвернулся к окну. За ним виднелась гавань, где грузчики перекатывали бочки и укладывали тюки на палубу торгового судна. На первый взгляд всё выглядело совершенно обычно. Но среди этих людей уже находились те, кто получал плату за молчание, и те, кто не знал, что их обычная работа становится частью чужого замысла.
В Трое Парис получил ещё одно сообщение от Гектора. На южной дороге нашли человека, который несколько дней назад нанимал повозки для перевозки пустых ящиков. Он не называл конечного пункта, но заплатил за работу заранее.
— Его удалось задержать? — спросил Парис.
— Нет. Он ушёл до нашего прибытия. Но хозяин повозок запомнил его лицо и описал одежду.
— Он был вооружён?
— Нет. Выглядел как обычный торговый посредник.
— Тогда не будем устраивать погоню по всему побережью. Найди тех, кто работал с ним. Возможно, они знают, куда он направился.
Гектор посмотрел на брата.
— Ты всё ещё надеешься решить это без столкновения?
— Я надеюсь решить это прежде, чем столкновение станет неизбежным.
Гектор ничего не ответил. Он понимал, что брат не боится войны, но не желает начинать её ради собственной гордости. В этом Парис отличался от многих правителей, которых Гектор встречал за годы службы.
— Есть ещё одна новость, — сказал он. — Дозорные заметили на море два судна. Они держатся далеко от берега и пока не приближаются.
— Ахейские?
— Неизвестно. Знаков не видно.
Парис подошёл к окну. Вечернее море казалось спокойным, но теперь даже его ровная поверхность вызывала тревогу.
— Пусть наблюдают. Если суда войдут в наши воды, сообщи мне сразу.
Гектор направился к выходу, но остановился у двери.
— Парис, а если они всё-таки придут с оружием?
Парис долго смотрел на темнеющий горизонт.
— Тогда мы будем защищать Трою. Но до тех пор я не позволю страху решить за нас, кто наш враг.
Когда Гектор ушёл, Парис остался один. Он думал о Мелите, который защищал зерно своих соседей, об Антиме, вынужденном выбирать между нуждой и недоверием, о рыбаках, которые не хотели знать ничего о чужих соглашениях, и о торговцах, которые ещё вчера спокойно пересекали море, не спрашивая, кому принадлежит каждый берег.
Возможно, именно эти люди первыми почувствуют приближение беды. Не цари, не военачальники и не пророки, а те, кто по утрам открывает амбары, чинит лодки и ждёт возвращения близких с моря. И если Парис хотел сохранить мир, ему предстояло защитить не только стены и гавани, но и право этих людей жить без страха перед теми, кто уже начал распоряжаться их судьбами, даже не удосужившись назвать своё имя.
Глава сто четвёртая. Человек, который чинил повозки
Мастера звали Харон. Он жил на окраине южного поселения, в небольшом доме с пристроенной мастерской, где пахло древесной стружкой, смолой и нагретым железом. Его отец был плотником, дед занимался изготовлением колёс, а сам Харон с детства научился понимать повозку не хуже, чем моряк понимает своё судно. Он мог по звуку определить, где ослабла ступица, по следу на дороге — насколько перегружена телега, а по характеру трещины в дереве — сколько времени осталось до того, как колесо развалится.
Мирон нашёл его за работой. Мастер сидел на низкой скамье и подгонял деревянную втулку для нового колеса. Рядом лежала разобранная телега, а возле стены стояли инструменты, которыми он пользовался уже много лет.
— Харон? — спросил Мирон.
Мастер поднял голову.
— Смотря кто спрашивает.
— Мирон. Я представляю царские хозяйства.
— Тогда тебе, вероятно, нужны не колёса, а какие-нибудь сведения.
Мирон улыбнулся.
— Иногда одно связано с другим. Говорят, недавно к тебе приходил человек и предлагал работу.
Харон отложил инструмент.
— Приходил.
— Что ему требовалось?
— Он хотел нанять меня для ремонта нескольких повозок. Сказал, что собирается перевозить зерно от южных поселений к побережью. Предложил хорошую плату.
— Ты согласился?
— Сначала согласился. Мне нужны заказы, а он не торговался. Но потом я узнал, что повозки должны работать ночью, а груз доставлять к старой дороге возле западного мыса. Тогда я передумал.
— Почему?
Харон пожал плечами.
— Потому что не люблю работать вслепую. Я спросил, где будут хранить зерно, кто принимает груз, кому принадлежат повозки. Он ответил, что это не моё дело. Но если я должен отвечать за исправность телег, то это как раз моё дело.
— Как он выглядел?
Мастер задумался.
— Среднего роста, широкоплечий, с тёмной бородой. На левой щеке небольшой шрам. Говорил спокойно, но всё время оглядывался по сторонам.
— Он был один?
— Нет. С ним пришёл молодой человек, почти мальчик. Тот больше молчал и всё время держал руки за спиной.
Мирон записал описание.
— Ты можешь узнать их, если увидишь снова?
— Старшего, пожалуй. Молодого — не уверен.
— Они называли своё имя?
— Старший представился Филоном. Но я не знаю, настоящее ли это имя.
Мирон поднял глаза.
— Филоном?
— Да. А что?
— Ничего. Просто такое имя часто встречается.
Он не стал объяснять мастеру, что в Трое уже жил человек, известный под именем Филон, хотя настоящий Аристей был одним из бывших командиров царской охраны. Совпадение не имело значения, и Мирон не хотел создавать лишнюю путаницу.
— Ты говорил, что отказался от работы. Почему же пришёл ко мне?
Харон посмотрел на свои руки.
— Потому что вчера они вернулись. На этот раз предложили мне не чинить повозки, а изготовить новые колёсные оси. Я спросил, сколько телег будет перевозить груз. Мне ответили, что две или три. Но плату предложили такую, будто я должен построить целый обоз.
— И что ты сказал?
— Что сначала хочу увидеть повозки.
— Они согласились?
— Нет. Старший разозлился и сказал, что я слишком любопытен. Тогда я попросил их уйти.
Мирон убрал табличку.
— Ты правильно поступил, Харон. Но если они снова придут, не спорь с ними. Просто сообщи нам.
Мастер усмехнулся.
— Я не воин, Мирон. И не собираюсь изображать из себя героя. Мне нужно кормить семью, а не доказывать кому-то свою храбрость.
— От тебя этого никто не требует.
— Тогда хорошо. Я предпочитаю чинить колёса, а не ломать чужие головы.
Мирон рассмеялся. Впервые за несколько дней разговор о тайных перевозках закончился без угроз и тревожных предположений.
Возвращаясь в Трою, Мирон встретил у дороги старую женщину, которая пыталась поднять опрокинувшуюся корзину. Он помог ей собрать рассыпавшиеся яблоки. Женщина поблагодарила его и спросила, не знает ли он, почему возле поселения стали появляться незнакомые люди.
— Они предлагают покупать зерно, — ответил Мирон.
— У нас тоже спрашивали. Мой сын хотел продать несколько мешков, но я не позволила.
— Почему?
— Потому что покупатель не хотел говорить, куда повезёт товар. А мой муж всегда говорил: если человек стыдится назвать место, куда направляет свой груз, значит, ему есть что скрывать.
Мирон улыбнулся.
— Мудрые слова.
— Старики много говорят, молодой человек. Только не всегда молодые слушают.
Он попрощался с ней и продолжил путь. По дороге Мирон всё думал о том, насколько по-разному жители воспринимали происходящее. Одни радовались высокой цене и не желали задавать вопросов. Другие опасались незнакомцев. Третьи вообще не понимали, почему вдруг обычная торговля стала предметом царского внимания.
Но постепенно складывалась картина: кто-то собирал припасы небольшими партиями, нанимал перевозчиков, искал мастеров и проверял старые дороги. Это требовало денег, организации и людей, которые знали побережье.
И всё же оставался вопрос, на который пока никто не мог ответить: для чего всё это готовилось?
Вечером Мирон доложил Парису о разговоре с Хароном.
— Имя, которое назвал посредник, может быть вымышленным, — заключил он. — Но описание достаточно подробное. Человек с шрамом на левой щеке, широкоплечий, тёмная борода. С ним молодой помощник.
Гектор, присутствовавший при разговоре, спросил:
— Это тот, кто покупал зерно?
— Не уверен. Мелит описывал другого человека. Там был молчаливый сопровождающий с повреждённой правой рукой. Харон говорит о молодом спутнике, который почти не разговаривал.
Парис нахмурился.
— Значит, у нас могут быть несколько посредников.
— Да. И, возможно, они не знают друг друга.
Гектор подошёл к столу.
— Если это так, кто-то сознательно разделил работу. Один человек покупает зерно, другой нанимает повозки, третий осматривает стоянки.
— Или несколько торговцев действуют независимо, пользуясь одинаковыми возможностями, — заметил Парис.
— Ты всё ещё допускаешь случайность?
— Я допускаю, что мы пока не знаем всей картины.
Парис взял табличку Мирона и прочитал описание незнакомца.
— Найди Харону надёжного человека, который сможет предупредить нас, если посредник вернётся. Но сам мастер пусть продолжает жить и работать как прежде.
— Хорошо.
— И ещё: узнай, не нанимал ли этот человек других мастеров. Нам важно понять, сколько повозок он собирался подготовить.
Мирон поклонился и вышел.
Гектор задержался.
— Если они готовят обоз, значит, перевозки могут начаться в ближайшие дни.
— Возможно.
— Тогда, может быть, стоит выставить постоянный пост на старой дороге.
Парис покачал головой.
— Не сейчас. Пост привлечёт внимание и заставит их изменить маршрут. Пусть думают, что мы пока не поняли, что происходит. Но дозоры должны видеть дорогу с расстояния.
Гектор не стал спорить. Он уже привык к тому, что Парис не любил демонстрировать силу там, где можно добиться большего терпением.
На следующий день к северной гавани пришёл торговец из Крании. Он привёз небольшую партию вина и оливкового масла, а вместе с грузом передал Илариону письмо от знакомого архивариуса.
В письме сообщалось, что несколько недель назад в Крании действительно появлялся человек, представлявшийся представителем старого морского соглашения. Он интересовался правами прохода через прибрежные воды и возможностью временной стоянки судов без официальной регистрации.
Особое внимание Иларион обратил на одну строку: незнакомец предъявлял бронзовую пластинку с изображением корабля, но не имел царской печати и не предъявил документа, подтверждающего его полномочия.
Архивариус перечитал письмо дважды.
— Он пользовался знаком морского союза, — произнесла Мирина, стоявшая рядом.
— Да. Но не официальной печатью.
— Может быть, это была подделка?
— Возможно. А может быть, старый знак, который когда-то использовали для обозначения торгового соглашения. Нам нельзя смешивать его с царской печатью.
Иларион достал из ящика бронзовую печать, привезённую Фалесом. На ней был изображён золотой корабль, окружённый двумя львами.
— Вот официальный знак морского союза. Его нельзя спутать с простой пластинкой, на которой изображён корабль.
Мирина посмотрела на письмо.
— Но зачем человеку показывать такой знак, если он не может предъявить настоящих полномочий?
— Чтобы убедить торговцев, что он имеет право вести переговоры. Или чтобы проверить, кто ещё помнит старые соглашения.
— Значит, он искал не только стоянки, но и людей, готовых признать его полномочия.
Иларион медленно кивнул.
— Вот это уже интереснее.
Он попросил Мирину подготовить ответ в Кранию, в котором следовало уточнить рост незнакомца, возраст, одежду и особенности речи. Особое внимание он просил уделить рукам: в нескольких прежних рассказах упоминались люди с повреждениями правой или левой руки, но никто пока не мог доказать, что речь идёт об одном человеке.
Тем временем на западном побережье вновь появился незнакомый корабль. Он не входил в бухту, а держался в открытом море, словно ожидая другого судна. Вскоре из-за мыса показалась небольшая лодка с двумя людьми.
Один из них поднялся на борт корабля и передал капитану свёрнутую табличку.
— Изменились условия, — сказал он.
Капитан развернул послание.
— Почему?
— Троянцы начали проверять старые дороги. Люди в поселениях стали осторожнее. Один мастер отказался работать, а несколько крестьян сообщили о наших предложениях старейшинам.
— Тогда нужно менять место.
— Это уже сделано. Следующая стоянка находится дальше к югу. Там нет постоянного дозора.
Капитан прочитал табличку ещё раз.
— А груз?
— Часть уже собрана. Остальное доставят позже.
— Сколько времени?
— Несколько дней.
Капитан посмотрел на человека.
— Мы не можем бесконечно ждать. У нас есть распоряжение подготовить суда к определённому сроку.
— Я знаю.
— Тогда передай, что задержка становится опасной.
Посланник убрал табличку.
— Я передам.
Когда он спустился в лодку, капитан ещё долго смотрел ему вслед. Ему не нравилось, что люди на берегу начинали задавать вопросы. Но отказаться от работы он уже не мог: слишком много серебра было потрачено, слишком много обязательств принято.
Впрочем, он не знал, кто в действительности стоял за этими приготовлениями. Ему сообщили только маршрут, сроки и порядок доставки припасов. Для него всё это было обычным морским делом, хотя с каждым днём становилось всё труднее убеждать себя, что он просто перевозчик.
В Трое Парис получил письмо от Одиссея. Послание было коротким, без приветственных рассуждений и лишних слов.
Одиссей сообщал, что среди ахейских командиров вновь обсуждаются самостоятельные морские походы. Некоторые предводители ищут людей, знакомых с восточными торговыми путями, и интересуются стоянками, где можно пополнить запасы без захода в крупные гавани.
При этом Одиссей подчёркивал, что не знает, связаны ли эти разговоры с событиями у троянского побережья. Он не собирался обвинять никого без доказательств, но считал необходимым предупредить Париса.
В конце письма была приписка:
«Я не могу обещать тебе, что удержу всех, кто захочет выйти в море. Но если кто-то попытается прикрыть частный поход именем всего союза, я постараюсь узнать об этом прежде, чем корабли достигнут твоих берегов. Не считай моё предупреждение обещанием дружбы. Я защищаю Итаку и людей, которые мне доверяют».
Парис прочитал письмо и передал его Гектору.
— Он честен, — сказал Гектор.
— Он осторожен, — ответил Парис. — И именно поэтому его словам можно доверять больше, чем громким обещаниям.
— Значит, ахейские командиры действительно готовят поход.
— Некоторые из них. Но мы пока не знаем, кто именно.
Гектор задумался.
— Если они выйдут к Трое, Менелай окажется в трудном положении.
— Он уже в трудном положении. Ему приходится удерживать людей, которые считают его осторожность слабостью. Но я не думаю, что он изменит своему решению.
— А если Агамемнон потеряет контроль?
Парис сложил письмо.
— Тогда война может начаться не потому, что кто-то её объявит, а потому, что несколько человек решат, будто им больше не нужно ждать разрешения.
Гектор посмотрел на брата.
— Ты говоришь так, словно уже видишь, как это произойдёт.
— Я вижу только то, что происходит сейчас. И этого достаточно, чтобы не терять бдительности.
Вечером Парис отправился к Кассандре. Она сидела в саду и перебирала засохшие цветы, которые собрала несколько дней назад. Рядом стояла корзина с травами.
— Ты давно здесь? — спросил он.
— С самого полудня.
— О чём думаешь?
Кассандра подняла глаза.
— О том, как люди выбирают дорогу.
Парис присел напротив.
— Ты говоришь о кораблях?
— О людях, которые отправляют их в море. Они думают, что выбирают путь сами. Но иногда дорога уже приготовлена кем-то другим.
— Ты снова видела что-то?
Кассандра помолчала.
— Не знаю, было ли это видением. Мне снилось море, но не бурное и не спокойное. На его поверхности плавали деревянные доски, словно от разобранного корабля. Люди стояли на берегу и спорили, кто должен первым войти в воду, чтобы спасти оставшихся.
— И что произошло?
— Никто не пошёл. Каждый ждал, что первым шагнёт другой.
Парис опустил голову.
— Ты думаешь, мы не сумеем предотвратить войну?
— Я не знаю, что произойдёт. Но мне кажется, что люди слишком долго надеются, будто решение всегда можно отложить до завтра. А потом наступает день, когда уже нельзя ничего изменить.
Она положила засохший цветок в корзину.
— Парис, ты пытаешься сохранить мир, и это правильно. Но не забывай, что мир тоже требует смелости. Иногда нужно вовремя сказать «нет», даже если после этого на тебя обрушится гнев тех, кто привык получать желаемое.
— Я стараюсь.
— Знаю. Только не думай, что все остальные будут стараться вместе с тобой.
Парис долго сидел рядом с сестрой. Он не стал расспрашивать её о будущем. Кассандра не могла дать ему точного ответа, а он не хотел превращать её тревогу в приказ к действию.
Когда он возвращался во дворец, над городом уже зажглись звёзды. На улицах слышались голоса, из открытых окон доносились звуки домашних разговоров, где-то плакал ребёнок, а возле ворот двое стражников спорили о том, кому предстоит ночное дежурство.
Троя жила своей обычной жизнью, и Парис знал, что именно ради неё должен был действовать.
Поздно ночью в его покои вошёл Гектор.
— Есть новые сведения, — сказал он.
— Что случилось?
— Дозорные заметили человека на южной дороге. Он шёл пешком, но при нём была металлическая пластинка с изображением корабля. Когда его попытались остановить, он предъявил её и заявил, что имеет право свободного прохода по старому морскому соглашению.
Парис поднялся.
— Где он сейчас?
— Его не задерживали. Дозорный попросил назвать имя и предъявить разрешение. Человек отказался и ушёл в сторону побережья.
— Как он выглядел?
— Высокий, худощавый, седой. Правую руку держал близко к телу.
Парис медленно посмотрел на брата.
— Ты уверен, что это тот самый человек?
— Нет. Дозорный не видел его лица достаточно хорошо. Но описание похоже на то, что рассказывал Фалес.
Некоторое время братья молчали.
— Нужно найти его, — сказал Гектор.
— Да. Но не задерживать силой, если он не совершит нарушения. Пусть дозорные следят за ним, а мы попробуем выяснить, куда он направляется.
— А если он снова предъявит эту пластинку?
— Пусть предъявляет. Мы должны узнать, что он считает своим правом и на каком основании.
Гектор направился к двери.
— Парис, мне всё меньше нравится происходящее.
— Мне тоже.
— Мы уже не можем считать это обычной торговлей.
— Не можем. Но и объявлять войну человеку, которого даже не знаем, не станем.
Когда Гектор ушёл, Парис подошёл к окну. Он видел огни северной гавани и далёкие огни сторожевых постов. Где-то за пределами этих огней двигался неизвестный человек, который, возможно, был связан с давними событиями, исчезнувшими документами и нынешними приготовлениями на побережье. Но теперь он впервые появился не в воспоминаниях старых служителей и не в повреждённой записи архива, а на дороге, по которой ходили обычные люди.
Парис понимал, что встреча с ним может многое изменить. Однако ещё важнее было не позволить этому человеку самому выбрать место и время будущего столкновения. Ведь тот, кто объявляет себя владельцем старого права, не всегда ищет возможность им воспользоваться; иногда ему достаточно убедить других, что это право всё ещё существует. И именно такую ложь Парис должен был разоблачить, пока она не стала причиной новой беды для Трои.
Глава сто пятая. Пластинка старого соглашения
Высокий седой человек не торопился покидать южную дорогу. Он остановился возле каменного указателя, давно потерявшего прежнюю надпись, и некоторое время рассматривал побережье, словно сверял увиденное с картой, которую носил в памяти. Его одежда была дорожной, без знаков принадлежности к какому-либо дому или городу. На поясе висела небольшая кожаная сумка, а в руке он держал посох, больше похожий на принадлежность пожилого путника, чем на оружие.
Дозорные наблюдали за ним с расстояния. Начальник поста, молодой воин по имени Анфим, уже дважды посылал гонца к Гектору, но ответа пока не получил. Человек, заметив внимание стражи, не пытался скрыться. Напротив, он сам направился к посту и остановился перед воротами.
— Мне сказали, что здесь можно найти начальника дороги, — произнёс он. — Я хотел бы уточнить условия прохода к западному мысу.
Анфим вышел ему навстречу.
— Эта дорога находится под охраной Трои. Куда ты направляешься?
— К старой стоянке у мыса.
— С какой целью?
Путник слегка улыбнулся, будто вопрос показался ему излишне прямолинейным.
— Я не везу ни товара, ни оружия. Мне нужно проверить одно место, которое прежде находилось под защитой морского соглашения.
Он вынул из сумки бронзовую пластинку и протянул её Анфиму. На ней действительно был изображён корабль, довольно грубо вырезанный, без львов, венчающих официальную печать морского союза.
Анфим внимательно осмотрел предмет.
— Это не царский пропуск.
— Я и не утверждал, что он царский.
— Тогда на каком основании ты требуешь прохода?
— Я не требую. Я прошу признать право, которое существовало задолго до нынешних распоряжений.
В голосе старика не было ни угрозы, ни раздражения. Но именно эта спокойная уверенность заставила Анфима насторожиться.
— Подожди здесь. Я пошлю за человеком, который разбирается в старых соглашениях.
— Разумеется.
Путник присел на каменную скамью у стены. Он не пытался расспрашивать стражников, не интересовался числом воинов и не смотрел на ворота так, словно искал возможность пройти без разрешения. Он просто ждал, положив обе руки на посох.
Когда Гектор приехал вместе с двумя воинами, незнакомец поднялся.
— Я полагаю, ты начальник троянской стражи, — сказал он.
— Гектор, сын Приама.
— Я слышал о тебе. Меня зовут Мнесон.
Гектор не ответил сразу. Имя ничего ему не говорило, но оно было произнесено без колебания, словно человек привык, что его знают.
— Ты предъявляешь пластинку с изображением корабля и говоришь о праве прохода. Кто выдал тебе этот документ?
— Его передали мне вместе с поручением.
— Кто?
— Человек, служивший при старой царской дороге.
— Имя?
Мнесон посмотрел на пластинку, которую держал Гектор.
— Имена меняются. Обязанности иногда остаются.
— Для нас этого недостаточно.
— Я понимаю.
Гектор вернул ему бронзовый предмет.
— В Трое существуют архивы. Если у тебя есть действительное право прохода, мы проверим его. Но старая пластинка не даёт тебе права распоряжаться дорогой, стоянкой или людьми, которые живут на этой земле.
— Я не собираюсь распоряжаться людьми.
— Тогда скажи, что именно ты собираешься делать на западном мысе.
Мнесон помедлил.
— Посмотреть, сохранились ли старые сооружения. Там был небольшой навес, колодец и место, где можно было укрыть лодку от ветра. Когда-то это считалось полезным для всех, кто ходил вдоль побережья.
— А теперь?
— Теперь, насколько я понимаю, там появились новые люди.
— Откуда ты знаешь?
Старик чуть заметно повёл плечом.
— Дорога редко хранит свои тайны так долго, как думают те, кто по ней ходит.
Гектор внимательно посмотрел на него.
— Ты уже бывал там?
— Много лет назад.
— С кем?
— С человеком, который показывал мне побережье.
— Как его звали?
Мнесон не ответил сразу. Впервые за всё время его лицо изменилось: на мгновение в нём появилось выражение усталости, которое он прежде тщательно скрывал.
— Его называли хранителем дороги.
— Это должность?
— Нет. По крайней мере, в официальных списках такой должности не было.
Гектор вспомнил слова Илариона о поздней ведомости, где упоминался несуществующий старший хранитель. Но он не стал показывать, что услышал нечто важное.
— Ты останешься в городе до проверки документов, — сказал он. — Тебя не задерживают. Но без разрешения ты не пойдёшь к мысу.
— Хорошо.
— И ещё одно. Если ты действительно служил старому соглашению, тебе нет необходимости скрывать своё имя.
Мнесон посмотрел ему прямо в глаза.
— Я уже назвал его.
— Я имею в виду настоящее имя.
— Оно давно никому не нужно, Гектор.
— Возможно. Но сейчас оно может оказаться нужным нам обоим.
Старик ничего не ответил.
В тот же день Гектор привёз Мнесона в дом Париса. При встрече Парис не стал задавать вопросов сразу. Он распорядился подать путнику воды и хлеба, а затем пригласил Илариона.
Архивариус явился вместе с Мириной. В руках у него была небольшая дощечка с выписками из старых распоряжений о западной стоянке.
— Покажи ему пластинку, — попросил Парис.
Мнесон положил её на стол.
Иларион долго рассматривал изображение.
— Это не печать морского союза, — произнёс он. — И не знак старой царской дороги. Но я видел похожие отметки на некоторых хозяйственных документах.
— Что они означали? — спросил Гектор.
— Не знаю наверняка. Возможно, подтверждение того, что предмет или сообщение были переданы определённому человеку. В нескольких ведомостях такая отметка стоит возле записей о доставке грузов. Но сама по себе она не давала права прохода.
Мнесон спокойно выслушал его.
— В те годы всё было устроено проще, — сказал он. — Если человек приходил с поручением от хранителя дороги, смотрители обычно не требовали от него царской печати. Они знали, кому он служит.
— А если хранитель дороги не имел права давать такие поручения? — спросила Мирина.
Старик посмотрел на неё с неожиданным интересом.
— Тогда смотрители должны были знать, кто именно наделил его полномочиями.
— А они знали?
— Не всегда.
Иларион поднял голову.
— Значит, существовала передача распоряжений, которая не отражалась в официальных записях.
— Не делайте из этого тайну, которой не было, — возразил Мнесон. — В те времена царская дорога обслуживала не только царские обозы. Иногда нужно было передать лекарство, провести человека, доставить письмо или помочь судну, потерявшему возможность вернуться в гавань. Не каждое такое действие сопровождалось печатью и записью в архиве.
Парис внимательно слушал.
— Ты говоришь о полезных поручениях. Но теперь кто-то использует старые права, чтобы тайно перевозить зерно, масло и другие припасы. Мы должны понять, имеет ли это отношение к твоему появлению.
— Я не покупал зерна, — ответил Мнесон.
— Я этого и не утверждал.
— И не нанимал мастеров для изготовления повозок.
Гектор взглянул на Париса. Старик знал о повозках, хотя никто ещё не рассказывал ему об отказе Харона.
— Откуда тебе известно о мастерах? — спросил Гектор.
— Я слышал разговоры в поселении. Люди не умеют долго молчать о необычных заказах, особенно если им предлагают хорошее серебро.
— Ты говорил с теми, кто организует перевозки?
— Нет.
— Видел их?
— Одного видел издали. Но не могу утверждать, что он имеет отношение к людям, которые предъявляли пластинки.
Парис наклонился вперёд.
— Опиши его.
— Широкоплечий. Тёмная борода. Шрам на левой щеке. Рядом молодой человек, почти мальчик. Они разговаривали с возчиком возле южного склада.
Гектор и Парис переглянулись. Описание совпадало с рассказом Харона о человеке, представившемся Филоном.
— Ты знаешь его имя? — спросил Парис.
— Нет.
— А он знает тебя?
— Возможно, видел. Я не пытался привлекать его внимание.
Мнесон взял со стола пластинку и повернул её между пальцами.
— Если вы хотите найти тех, кто использует старые дороги, не начинайте с меня. Ищите людей, которые платят за перевозки. Пластинка открывает путь только тому, кто готов ей поверить. Но зерно не перемещается само собой, и лодка не выходит в море без людей.
Это было первое замечание старика, которое Парис счёл действительно полезным.
— Ты останешься под наблюдением, — сказал он. — Но не как заключённый. Мы проверим твои сведения и старые документы. Если ты захочешь помочь, говори правду даже тогда, когда она окажется неудобной для тебя самого.
Мнесон кивнул.
— Я слишком стар, чтобы начинать новую жизнь с чужой ложью.
Харон в тот день не работал. Утром к нему пришла жена и сказала, что в доме закончилась мука, а торговец больше не желает давать продукты в долг.
— Я мог бы принять тот заказ, — сказал мастер, сидя у двери мастерской. — За ночную перевозку мне обещали столько, сколько я зарабатываю за полмесяца.
Жена поставила рядом с ним корзину с пустыми глиняными сосудами.
— Но ты отказался.
— Да.
— И теперь у нас нет денег.
Харон посмотрел на неё.
— Если бы я согласился, у нас, возможно, были бы деньги. Но я не знал, что именно повезу и кому. Мне велели не спрашивать, куда направляется телега. Неужели ты думаешь, что это обычный заказ?
— Я думаю, что дети не могут питаться твоей осторожностью.
Он тяжело вздохнул. В глубине души он понимал, что жена права. Честность не избавляла от необходимости кормить семью, а отказ от сомнительной работы не делал его жизнь легче.
— Я найду другой заказ, — сказал он.
— Где?
— У городских мастеров. Гектор обещал, что будут работы по укреплению складских ворот и ремонту телег.
Жена ничего не ответила. Она знала, что муж не любит жаловаться, но также знала, сколько ночей он провёл без сна, вспоминая обещанное серебро.
Вскоре к мастерской подошёл Мирон. Он принёс предложение от городского управления: требовалось проверить и отремонтировать несколько повозок, предназначенных для перевозки муки и строительного камня.
— Работа обычная, — пояснил Мирон. — Заказ будет записан, плата определена заранее. Никаких ночных поездок и неизвестных получателей.
Харон посмотрел на него с облегчением.
— Сколько времени у меня есть?
— Начать можно завтра.
— Я согласен.
Мирон заметил, что мастер всё ещё выглядит обеспокоенным.
— Ты правильно поступил, отказавшись от прежнего заказа, — сказал он. — Но не каждый, кто предлагает ночную работу, обязательно враг. Нам нужно знать, кто стоит за этими предложениями, а не обвинять всех, кто хочет заработать.
— Я понимаю. Только мне хотелось бы, чтобы однажды люди могли просто работать и не думать, кто потом спросит с них за эту работу.
— Мне тоже.
Мирон ушёл, а Харон впервые за несколько дней вернулся в мастерскую с ощущением, что его отказ не был напрасным. Он всё ещё нуждался в деньгах, но теперь мог заработать их, не опасаясь, что его повозка однажды окажется частью чужого замысла.
Вечером Фалес и Дамон встретились с Парисом. На этот раз разговор касался не пластинки и не старых стоянок, а человека, которого Дамон когда-то видел при дворе Агамемнона.
— Ты говорил, что Филократ интересовался мною, — напомнил Фалес.
— Да. Он спрашивал, где ты находишься и с кем поддерживаешь связь. Но я не знал, зачем ему это.
— А теперь?
Дамон покачал головой.
— Теперь я знаю только, что он был связан со снабжением кораблей. Он говорил с писцами, проверял списки грузов, иногда появлялся возле складов. Но я никогда не видел, чтобы он командовал людьми или отдавал военные распоряжения.
— Ты можешь узнать, где он сейчас? — спросил Парис.
— Попробую через торговцев. Но если он действительно служит при Агамемноне, прямой вопрос может вызвать подозрение.
Фалес задумался.
— Я помню человека с перстнем-кораблём. Но не могу сказать, что это был Филократ. У того, кому я передал коробку, была повреждена левая рука. Дамон говорил о правой. Мнесарх помнит человека, который показывал ему бухты, но не уверен, что видел того же самого.
— Значит, у нас несколько описаний и ни одного надёжного доказательства, что речь идёт об одном человеке, — подытожил Парис.
— Именно, — ответил Дамон.
Иларион, присутствовавший при разговоре, развернул небольшую табличку.
— Я предлагаю искать не только имя. В старых документах могли сохраниться записи о выплатах тем, кто обслуживал стоянки. Если человек получал серебро из царской казны, должно было остаться хотя бы одно свидетельство.
— А если он получал его неофициально? — спросил Гектор.
— Тогда мы найдём не запись о выплате, а запись о расходе. Плата за воду, ремонт, хранение лодок, содержание смотрителя. Такие вещи обычно не исчезают бесследно.
Парис одобрительно кивнул.
— Займись этим. Но не трать всё время на одну пластинку. Нам нужно установить, кто сегодня покупает припасы и куда их доставляет.
Фалес поднялся.
— Я могу отправить письмо Мелесу через одного торговца, который часто ходит между островами и ахейскими гаванями. Он знал писца ещё до войны.
— Не называй в письме Трою, — посоветовал Дамон. — Попроси его лишь вспомнить старые записи о снабжении кораблей.
— А если Мелес откажется?
— Тогда мы узнаем, что он не хочет вмешиваться. Это тоже ответ.
Парис согласился. Они договорились подготовить письмо без обвинений и угроз, не требуя от Мелеса немедленно принимать чью-либо сторону.
В ахейском лагере терпение командиров подходило к концу.
Агамемнон созвал совет после того, как получил известие о нескольких судах, задержанных в южных гаванях из-за его распоряжения не выходить к восточному побережью без общего решения.
— Ты не можешь держать флот на привязи бесконечно, — сказал Клеарх. — Люди начинают думать, что мы боимся.
— Лучше пусть думают, что мы осторожны, — ответил Агамемнон.
— Осторожность не приносит побед.
— А поспешность не всегда приносит добычу.
Менелай сидел напротив брата и слушал, не вмешиваясь. Он знал, что спор уже давно перестал быть только военным. Каждый из командиров хотел доказать, что способен действовать самостоятельно, а Агамемнон видел в этом угрозу собственной власти.
— Я предлагаю отправить несколько кораблей к восточным торговым путям, — продолжал Клеарх. — Не к Трое. Мы проверим, не нарушают ли местные суда соглашения, и вернёмся с отчётом.
— Ты уже называл это проверкой, — заметил Агамемнон. — Но твои люди говорили о высадке на берег.
— Потому что иногда приходится высаживаться, чтобы проверить берег.
— А иногда высадка становится началом войны.
Клеарх усмехнулся.
— Ты слишком много думаешь о том, что скажут после нас.
— Я думаю о том, сколько людей не вернётся, если мы начнём войну, не понимая, чего хотим добиться.
Менелай наконец поднял голову.
— Если вы отправите корабли без согласованного приказа, никто не сможет гарантировать, что они не столкнутся с троянской стражей. Тогда даже случайная драка будет представлена как нападение.
— Ты защищаешь Трою? — резко спросил Клеарх.
— Я защищаю Спарту от войны, которую кто-то может начать за моей спиной.
Агамемнон посмотрел на брата с благодарностью, но не сказал этого вслух.
Совет закончился без решения. Командиры разошлись, однако Клеарх задержался у выхода и тихо поговорил с двумя капитанами. Менелай заметил это, но не стал подходить. Он понимал: запрет ещё действовал, однако одного запрета уже было недостаточно, чтобы удержать людей, уверенных в собственной правоте.
Когда зал опустел, Агамемнон подошёл к окну.
— Они думают, что я удерживаю их из страха.
— Возможно, некоторые действительно так думают, — ответил Менелай.
— А ты?
— Я думаю, что ты боишься потерять власть над ними. И что этот страх иногда заставляет тебя принимать решения не ради общего блага, а ради самого союза.
Агамемнон обернулся.
— Ты всегда находил способ сказать неприятное так, будто делаешь мне одолжение.
— Я не делаю тебе одолжения, брат. Я не хочу однажды увидеть, как наши корабли возвращаются с людьми, которые не понимают, за что погибли.
Агамемнон отвернулся к морю. Впервые за долгое время он не стал спорить.
Поздно вечером Парис вышел на террасу. Внизу город постепенно затихал. На улицах ещё слышались голоса торговцев, звенела посуда, кто-то закрывал ставни. Издалека доносился стук молота: несколько мастеров продолжали работу у складских ворот.
Гектор подошёл к брату и остановился рядом.
— Мнесон пока остаётся в городе, — сказал он. — Он согласился дать письменные объяснения о старой стоянке.
— Ты ему веришь?
— Не знаю. Но пока не вижу причины считать его врагом.
— А я не хочу, чтобы мы начали делить людей на врагов и друзей по одному бронзовому предмету.
Гектор посмотрел на огни города.
— Иногда мне кажется, что мы слишком долго разбираемся с тем, что уже должно было быть решено.
— Возможно. Но если мы ошибёмся, расплачиваться будут не только мы.
— Я знаю.
Парис вспомнил Харона, который отказался от серебра и теперь переживал, чем накормить семью. Вспомнил старого Мнесона, чьё прошлое могло оказаться невинным или опасным, и людей, которые незаметно собирали припасы вдоль побережья. Все эти истории пока не складывались в ясную картину, но за ними уже стояли живые судьбы.
— Завтра мы проверим дорогу к мысу, — сказал он. — Не с большим отрядом. Достаточно нескольких человек, чтобы понять, кто там появляется и что происходит после наступления темноты.
— Я поеду с тобой.
— Нет. Тебе нужно остаться у южных ворот. Если кто-то заметит, что мы покинули город, он может решить, что побережье осталось без защиты.
Гектор усмехнулся.
— Ты начинаешь говорить как человек, который привык командовать.
— Я начинаю говорить как человек, который не хочет, чтобы ты однажды оказался в ловушке из-за моей самоуверенности.
Гектор положил руку ему на плечо.
— Тогда поезжай осторожно. И помни: если там действительно готовят что-то против Трои, мы не обязаны ждать, пока чужой замысел станет очевидным для всех.
Парис посмотрел на огни западной стороны города. За ними лежала дорога, по которой уже несколько недель двигались неизвестные люди, грузы и слухи. Он ещё не знал, кто именно прокладывал этот путь и куда он должен был привести, но понимал, что время простого наблюдения постепенно заканчивается. И всё же прежде, чем поднять тревогу, он хотел увидеть собственными глазами не только следы чужой деятельности, но и тех, кто оставлял их на земле, где обычные люди по-прежнему пытались жить, работать и растить детей.
Глава сто шестая. Ночная дорога
На следующий день Парис отправился к южному побережью не с военным отрядом, а с тремя людьми, которым доверял: Мироном, молодым воином Анфимом и проводником из прибрежного поселения по имени Левкон. Они выехали после полудня, когда дорога ещё оставалась оживлённой, и не стали скрывать своего присутствия. Парис не хотел, чтобы жители решили, будто царь послал тайных соглядатаев следить за каждым торговцем.
Левкон хорошо знал местность. Он провёл их мимо старых садов, затем свернул к каменистой тропе, которая спускалась к морю. Отсюда западный мыс был виден почти целиком: невысокие скалы, узкая бухта и несколько рыбацких хижин, построенных ещё во времена, когда стоянка использовалась для укрытия малых судов.
— Здесь всегда было тихо, — сказал Левкон. — Даже в шторм лодки могли переждать непогоду за выступом скалы. Но для больших кораблей бухта неудобна.
— А для разгрузки? — спросил Мирон.
— Если море спокойно, можно перенести на берег несколько мешков. Но много груза здесь не выгрузишь. Берег узкий, дорога крутая.
Парис посмотрел на склон.
— Значит, если кто-то собирается перевозить сюда большие партии зерна, ему понадобится другой путь.
— Или много небольших лодок, — заметил Анфим.
Они спустились к старому навесу. Деревянные опоры частично сгнили, но крыша была недавно укреплена. На земле виднелись свежие следы от тяжёлых предметов, а возле каменной стены лежала обломанная верёвка.
Мирон поднял её.
— Это не рыбацкий канат. Слишком толстый.
Левкон осмотрел крепление.
— Им можно удерживать небольшую лодку возле берега. Но кто-то недавно заменил старую петлю.
Парис подошёл к колодцу. Вода в нём была пригодна для питья, хотя её давно не черпали регулярно. На каменном ободе лежала свежая деревянная крышка.
— Кто-то заботится о том, чтобы место оставалось пригодным для использования, — сказал он.
— Возможно, рыбаки, — ответил Левкон.
— Тогда спросим у рыбаков.
В поселении их встретила Мирта. Женщина сразу узнала Париса и, заметно смутившись, вытерла руки о передник.
— Я думала, ты прислал кого-нибудь из стражи, — сказала она. — Не ожидала увидеть тебя самого.
— Я хочу понять, что здесь происходит. Ты говорила о незнакомцах, которые расспрашивали о лодках и воде.
— Да. Один был с ожогом на щеке. Второй молчал почти всё время. Они не угрожали, не требовали ничего бесплатно. Просто задавали вопросы.
— Они приходили ещё?
Мирта кивнула.
— Позавчера. Но теперь были другие. Один спросил, не могу ли я продать им две бочки масла. Я отказалась. У меня и своего не хватает.
— Они предлагали хорошую цену?
— Очень хорошую. Но я не понимаю, зачем им столько масла. У них ведь нет лавки.
— Они сказали, кому оно предназначается?
— Для кораблей, так они объяснили.
Мирон нахмурился.
— Какой корабль может нуждаться в таком количестве масла в маленькой бухте?
— Я не знаю, — ответила Мирта. — Но они не выглядели голодными или бедными. У них было серебро, и платили они сразу.
Парис поблагодарил женщину и попросил её не рисковать ради новых сведений.
— Если они снова придут, не спорь с ними. Просто скажи, что у тебя нет товара. А если начнут угрожать, сразу отправь человека в город.
— Я не хочу неприятностей, — призналась Мирта.
— И не должна их искать.
Перед уходом Парис заметил у дома мальчика, который пытался починить деревянную игрушечную лодку. Он сидел на земле, сосредоточенно привязывая к ней обломок паруса.
— Хорошая работа, — сказал Парис.
Мальчик поднял голову.
— Она ещё не готова.
— Значит, у неё есть будущее.
Ребёнок улыбнулся и снова принялся за верёвку. Парис задержался на мгновение, глядя на его маленькие руки. Он подумал, что именно ради таких детей и стоило сохранять мир, даже когда осторожность казалась слабостью тем, кто мечтал о быстрой победе.
Вечером они вернулись к мысу. На этот раз Парис решил не оставаться у навеса. Он устроился вместе с Анфимом за низким каменным выступом, откуда можно было наблюдать за бухтой, не привлекая внимания. Мирон и Левкон отошли к рыбацким хижинам, чтобы не создавать впечатления военного поста.
Сумерки сгущались медленно. Ветер стих, море стало почти гладким. Несколько лодок вернулись к берегу, рыбаки выгрузили сети и разошлись по домам.
Когда над водой появились первые звёзды, из-за мыса показалась небольшая лодка. Она шла без огней, но не пыталась скрываться полностью: гребцы работали спокойно, словно знали, что бухта свободна.
Лодка подошла к берегу. Из неё вышли двое мужчин. Один принёс небольшой свёрток, другой остался возле борта. Через несколько минут к ним подошёл третий человек, появившийся со стороны старой дороги.
Парис не мог различить его лица, но заметил, что тот прихрамывает.
Анфим едва слышно произнёс:
— Тот самый?
— Не знаю, — ответил Парис. — Не двигайся.
Пришедший человек передал гребцам что-то небольшое. Один из них внимательно осмотрел предмет, затем убрал его под одежду. Разговор был коротким. После этого лодка оттолкнулась от берега и направилась к выходу из бухты.
Третий человек остался на берегу. Он подошёл к навесу, осмотрел крепления и проверил крышку колодца. Затем направился к дороге.
Парис хотел последовать за ним, но в этот момент со стороны поселения донёсся собачий лай. Незнакомец остановился и посмотрел в сторону хижин. Потом резко повернул к каменистой тропе, которая вела на север, а не к дороге.
— Он нас заметил? — спросил Анфим.
— Возможно. Но не уверен.
Парис поднялся, когда человек скрылся за выступом скалы.
— Мы не будем преследовать его в темноте. Нужно сначала проверить, куда ушла лодка.
Они дождались, пока бухта снова опустеет, и только затем подошли к месту встречи. На земле лежала маленькая деревянная дощечка, которую, по-видимому, обронили во время разговора. На ней были вырезаны две цифры и короткая черта.
Мирон, подошедший к ним вместе с Левконом, поднял находку.
— Похоже на отметку количества.
— Или на номер партии, — предположил Анфим.
Парис не стал делать выводов. Он осмотрел берег и обнаружил возле навеса несколько свежих отпечатков обуви. Один след был необычно широким, другой — небольшим, с характерной выемкой на подошве.
— Эти люди приходили не один раз, — сказал Левкон. — Они знают, где ступать, чтобы не провалиться между камнями.
— Значит, у них есть проводник, — ответил Мирон.
Парис посмотрел на тёмную воду.
— Или кто-то давно показал им дорогу.
В Трое Иларион тем временем нашёл старую ведомость, которая могла объяснить происхождение западной стоянки. Документ был составлен в последние годы правления Иараса и содержал перечень расходов на содержание прибрежных укрытий.
В одной строке значились ремонт навеса и колодца, в другой — выдача серебра человеку, отвечавшему за проверку малых судов. Имя было повреждено, но сохранилась часть окончания: «…сон».
Мирина наклонилась над документом.
— Может быть, Мнесон?
— Возможно. Но не будем торопиться.
— Если это он, значит, он действительно служил на стоянке.
— Или кто-то другой с похожим именем.
Иларион осторожно развернул следующий лист. Там упоминалась передача полномочий смотрителю, который должен был сообщать о судах, прибывающих без регистрации в главных гаванях.
— Вот что интересно, — произнёс он. — Смотритель имел право разрешить судну укрыться от непогоды, но не мог принимать груз и организовывать торговлю.
— Значит, если кто-то использует стоянку для перевозки зерна, он нарушает старое распоряжение.
— Именно. И если Мнесон действительно был смотрителем, он должен понимать эту разницу.
Мирина задумалась.
— А если кто-то предъявляет его старую пластинку, чтобы убедить людей, будто имеет право на разгрузку?
Иларион посмотрел на неё.
— Тогда перед нами не просто попытка воспользоваться старым соглашением. Перед нами попытка заставить людей принять незаконное действие за законное.
Он аккуратно свернул документ.
— Нужно показать эту запись Парису. Но сначала я хочу проверить ещё одну ведомость. Там может быть указано, кто отвечал за передачу полномочий после закрытия стоянки.
— Ты думаешь, это имя сохранилось?
— Я думаю, что люди редко уничтожают документы, которые считают никому не нужными.
В Спарте Елена сидела у окна и наблюдала, как слуги убирают со двора столы после вечерней трапезы. Менелай вернулся поздно, усталый и молчаливый.
— Снова совет? — спросила она.
— Да. И снова без решения.
— Это хорошо или плохо?
Менелай снял плащ и положил его на скамью.
— Пока хорошо. Но люди начинают искать способы действовать без разрешения.
Елена отвернулась от окна.
— Значит, они всё-таки хотят войны.
— Некоторые хотят. Другие боятся её, но не умеют признаться в этом даже самим себе.
— А ты?
Менелай сел напротив неё.
— Я хочу, чтобы ни один человек не погиб из-за того, что кто-то решил доказать свою смелость.
Елена долго смотрела на него.
— Когда я была в Трое, мне казалось, что достаточно объяснить людям правду, чтобы они перестали воевать. Теперь я понимаю, что правда иногда приходит слишком поздно.
— Она не всегда приходит поздно.
— Но иногда её не хотят слушать.
Менелай взял её руку.
— Я не обещаю, что смогу удержать всех. Но я не позволю использовать твоё имя как оправдание для чужого честолюбия.
Елена опустила глаза. Она знала, что мужу всё труднее противостоять тем, кто требовал немедленных действий, и понимала, что его обещание не может изменить волю целого союза. Но в этот вечер ей было достаточно того, что рядом сидел человек, который видел в ней не повод для войны, а женщину, чья жизнь уже слишком дорого обошлась другим.
Ночью Парис вернулся в город и сразу направился к Гектору. Он рассказал о лодке, встрече и человеке, который проверял навес и колодец.
— Ты узнал его? — спросил Гектор.
— Нет. Но он хромал. Возможно, это тот, кто раньше приходил к Харону, хотя шрам на лице мы не видели.
— А лодка?
— Ушла без огней. Мы не стали преследовать её в темноте.
Гектор одобрительно кивнул.
— Правильно. Завтра отправим два судна наблюдать за выходом из бухты. Не приближаться и не задерживать никого без причины.
Парис положил на стол найденную дощечку.
— Здесь две цифры и насечка. Возможно, отметка груза или партии. Иларион должен проверить, встречается ли подобная запись в старых ведомостях.
Гектор взял дощечку и повернул её к свету лампы.
— Значит, кто-то ведёт учёт.
— Да. И, судя по всему, это не случайные торговцы, которые однажды решили купить несколько мешков зерна. Здесь есть порядок, люди и определённые маршруты.
— Тогда пора выяснить, кто отдаёт распоряжения.
Парис посмотрел на брата.
— Я не хочу, чтобы мы начали войну с призраками. Пока у нас есть только следы, свидетельства и несколько совпадающих деталей. Но теперь я уверен в одном: западная стоянка используется не так, как предписывают старые распоряжения.
Гектор положил дощечку на стол.
— Этого достаточно, чтобы усилить наблюдение.
— Да. Но недостаточно, чтобы обвинить конкретного человека.
Они ещё долго обсуждали охрану побережья, распределение дозоров и возможность перекрыть ночные перевозки, не мешая обычной торговле. Парис настоял, чтобы ни один житель не подвергался допросу только потому, что продал кому-то масло или хлеб. Гектор согласился, хотя и понимал, что такая осторожность потребует больше времени и людей.
Когда братья наконец разошлись, город уже спал. На западной дороге было тихо, но Парис знал, что эта тишина обманчива. Где-то за морем существовали люди, которые рассчитывали на незаметность своих действий, на старые документы и на усталость тех, кто должен был их остановить. Теперь у Трои появились первые вещественные свидетельства их работы, но ещё не было имени, которое можно было бы назвать перед царём и народом. И Парис понимал, что следующий шаг должен быть сделан не ради красивого разоблачения, а ради того, чтобы однажды утром жители не обнаружили на своём берегу чужие корабли и не узнали слишком поздно, что война уже началась без объявления.
Глава сто седьмая. Цена молчания
Утром Парис получил сразу три известия, и каждое из них требовало отдельного решения.
Первое принес гонец из южного поселения. Ночью возле старой дороги видели повозку, запряжённую двумя лошадьми. Она двигалась без факелов, но не пыталась скрываться от встречных. Возница остановился у развилки, поговорил с человеком, пришедшим со стороны моря, а затем повернул в направлении внутреннего склада.
Второе известие пришло от Илариона. В старых ведомостях действительно обнаружилась запись о смотрителе западной стоянки, но имя было повреждено. Сохранилось лишь несколько букв, а рядом стояла отметка о выплате серебра из хозяйственных средств царского дома.
Третье сообщение оказалось самым неприятным. Один из торговцев, ранее предлагавших зерно посредникам, исчез вместе с семьёй. Соседи утверждали, что он покинул поселение добровольно, однако никто не видел, чтобы он собирал вещи или готовил повозку.
Парис прочитал все три сообщения и положил их перед Гектором.
— Если человек уехал добровольно, мы не имеем права объявлять его похищенным, — сказал Гектор.
— Конечно. Но почему он уехал ночью, не предупредив даже ближайших соседей?
— Возможно, испугался.
— Или получил предложение, от которого не смог отказаться.
Гектор взял первое сообщение.
— Повозка могла перевозить зерно. Но мы не знаем, что именно находилось внутри.
— Поэтому нужно проверить склад.
— Я отправлю туда людей.
Парис покачал головой.
— Не воинов. Мирона и одного писца. Пусть сверят записи о поступлении товара. Если всё законно, мы не должны создавать торговцам лишние неприятности.
Гектор посмотрел на брата с лёгкой улыбкой.
— Ты иногда доверяешь людям больше, чем они того заслуживают.
— А ты иногда подозреваешь их раньше, чем они успевают объясниться.
— Наверное, поэтому мы пока ещё справляемся.
Оба рассмеялись, но ненадолго. За последние недели они слишком часто убеждались, что даже небольшое решение может повлечь последствия, которые невозможно предугадать.
Мирон отправился на склад до полудня. Управляющий встретил его с явным раздражением, хотя старался держаться почтительно.
— Мы не отказываемся показывать книги, — заявил он. — Но я не понимаю, почему обычную торговлю теперь проверяют как преступление.
— Потому что несколько человек предлагают покупать товары по необычно высокой цене и доставлять их в места, не предназначенные для торговли, — спокойно ответил Мирон. — Если твои записи в порядке, проверка займёт немного времени.
Управляющий принёс две дощечки с перечнем поступлений. Мирон внимательно сравнил количество зерна, указанное в первой записи, с тем, что фактически находилось в амбаре.
Недостачи не было.
— А кто привозил последнюю партию? — спросил он.
— Двое местных возчиков.
— И куда они её доставили?
— Сюда.
— Кто принял товар?
Управляющий назвал имя своего помощника.
— Он здесь?
— Нет. Уехал утром в соседнее поселение.
Мирон не стал настаивать. Он попросил показать записи за предыдущие десять дней и обнаружил несколько небольших поступлений, каждое из которых было оплачено разными людьми. Суммы не превышали обычных торговых расчётов, но повторялось одно обстоятельство: покупатели не оставляли постоянных адресов.
— Ты знаешь, кто они? — спросил Мирон.
— Некоторые назывались именами, которые я прежде не слышал.
— А остальные?
Управляющий помедлил.
— Один сказал, что представляет человека по имени Филон.
Мирон поднял глаза.
— Ты видел этого человека?
— Нет. Мне передали его слова через молодого помощника. Он принёс серебро и велел записать покупку как обычную поставку.
— Ты согласился?
— А что я должен был сделать? Деньги настоящие, товар получен, никаких запрещённых вещей я не продавал.
Мирон не стал спорить. Он понимал, что перед ним не заговорщик, а человек, который привык оценивать поступки по простой мерке: заплатили ли ему за товар.
— Если этот посредник вернётся, не соглашайся на тайную доставку. И сообщи нам, кто именно пришёл.
— А если он предложит больше?
— Тогда особенно внимательно подумай, почему ему так нужно твоё молчание.
Управляющий опустил глаза. Впервые за разговор он перестал возмущаться проверкой.
В доме Париса Иларион разложил перед ним старые записи.
— Я нашёл распоряжение о выплатах смотрителю, — сказал он. — Имя почти уничтожено, но есть дата. Она совпадает с последними годами правления Иараса.
— А что известно о самом смотрителе?
— Он должен был следить за состоянием навеса, колодца и причала. Ему разрешалось принимать малые суда, если они не могли продолжить путь из-за непогоды. Кроме того, он мог сообщать в главную гавань о повреждённых кораблях.
— Значит, он не имел права разрешать разгрузку.
— Именно.
— А кто назначил его?
Иларион указал на строку внизу документа.
— Здесь сказано: «По поручению хранителя царской дороги». Но имени нет.
Парис задумался.
— Мнесон утверждает, что служил при человеке с таким званием.
— Он говорил, что должность была неофициальной.
— Ты веришь ему?
— Я верю документу. А документ подтверждает, что кто-то действительно исполнял обязанности хранителя дороги, хотя официального назначения в архиве нет.
Мирина, сидевшая рядом, осторожно добавила:
— Возможно, это было сделано для удобства. Не всякую мелкую работу царского хозяйства следовало проводить через двор.
— Возможно, — согласился Иларион. — Но если полномочия существовали только на словах, ими было легко злоупотребить.
Парис поднял взгляд.
— Ты можешь установить, кто именно получал серебро?
— Попытаюсь. Для этого нужно проверить хозяйственные счета и записи о выдаче припасов. Возможно, сохранилось имя человека, который выдавал деньги.
— Продолжай. Но не задерживайся на одной записи. Мы должны выяснить, кто сегодня использует старую стоянку.
Иларион собрал документы.
— Я понимаю. Но есть ещё одно обстоятельство.
— Какое?
— В одном из списков расходов упоминается ремонт небольшого судна. Его содержание оплачивалось из тех же средств, что и работа смотрителя. Название судна не указано, только имя капитана. Мнесарх.
Парис удивлённо посмотрел на архивариуса.
— Значит, Мнесарх получал деньги из царского хозяйства?
— Один раз. Но это было много лет назад, и сумма небольшая. Возможно, за доставку воды или ремонт лодки.
— Не делай из этого обвинение.
— Я и не собирался.
Парис задумался. Старый капитан уже рассказал о своей службе на западной стоянке и не скрывал, что знал человека, называвшего себя хранителем дороги. Теперь выяснялось, что его имя действительно встречалось в хозяйственных документах. Это подтверждало его рассказ, но одновременно открывало новые вопросы.
— Пригласи его ещё раз, — сказал Парис. — Только не как подозреваемого. Пусть посмотрит на эту запись и объяснит, за что получил серебро.
Мнесон тем временем находился в гостевом доме неподалёку от дворца. Он не пытался воспользоваться свободой, которую ему предоставили, и почти всё время проводил в комнате, выходя лишь на короткие прогулки по внутреннему двору.
Когда за ним пришли, он спокойно собрал свои вещи.
— Я полагал, что меня снова пригласят, — сказал он.
В комнате Париса уже находились Гектор и Иларион. Архивариус положил перед стариком копию хозяйственной ведомости.
Мнесон долго смотрел на неё.
— Да, — произнёс он наконец. — Это знакомая запись.
— Ты получал деньги из царского хозяйства? — спросил Парис.
— Получал.
— За что?
— За обслуживание судов, которые укрывались у западного мыса. Иногда приходилось доставлять воду, иногда чинить крепления. Бывали случаи, когда рыбаки теряли лодки во время шторма, и им требовалась помощь.
— Кто платил?
— Сначала человек из царской дороги. Позднее — управляющий хозяйством.
— Ты помнишь его имя?
Мнесон покачал головой.
— Нет. Это было давно.
Гектор положил рядом бронзовую пластинку.
— А эту вещь тебе выдали вместе с поручением?
Старик взял её в руки и внимательно осмотрел.
— Нет. Моя была другой.
— Чем отличалась?
— На моей пластинке корабль был изображён с поднятым парусом. Здесь он без паруса. И была небольшая насечка возле края.
Иларион внимательно посмотрел на Париса.
— Значит, существовало несколько подобных отметок.
— Возможно, — ответил Мнесон. — Я не знаю, кто изготовил эту пластинку и зачем.
Парис спросил:
— Ты говорил, что старые поручения передавались через хранителя дороги. Он когда-нибудь просил тебя перевозить документы или грузы?
Мнесон опустил глаза.
— Однажды он попросил меня отвезти небольшой свёрток на остров. Я отказался.
— Почему?
— Потому что он не объяснил, кому именно нужно его передать. Я тогда уже не был молодым и знал, что иногда лучше отказаться от хорошей платы, чем потом всю жизнь отвечать на вопросы, на которые нет ответа.
— Что было в свёртке?
— Не знаю. Он был завёрнут в ткань. Небольшой, тяжёлый.
Фалес, присутствовавший при разговоре, поднял голову.
— А деревянная коробка? Тебя когда-нибудь просили доставить её на западное побережье?
Мнесон внимательно посмотрел на него.
— Да. Но это было позднее. Коробка была небольшая, деревянная. Я отказался, потому что не знал получателя.
— Ты видел, кто её принёс?
— Нет. Её передали через человека, который назвался помощником старого хранителя.
Фалес медленно выдохнул.
— Значит, коробка действительно могла пройти через ту же цепочку.
— Могла, — ответил Мнесон. — Но я её не перевозил.
Парис заметил, что старик произносит эти слова без раздражения, словно устал от необходимости снова и снова отделять то, что он действительно делал, от того, что ему приписывали.
— Мнесон, — сказал он, — ты можешь помочь нам установить, кто сегодня использует старую стоянку?
— Если увижу человека, который там работает, возможно, узнаю его. Но я не могу обещать, что это будет тот самый человек, которого вы ищете.
— Этого пока достаточно.
Старик кивнул.
— Тогда я готов поехать туда вместе с вашими людьми.
В это же время в ахейском лагере капитан Филократ получил письмо от неизвестного торговца. В нём сообщалось, что некоторые старые прибрежные стоянки снова используются для перевозки припасов, но троянцы начали проявлять интерес к западному побережью.
Филократ прочитал письмо дважды. Затем достал из небольшого ларца перстень с изображением корабля и долго держал его в ладони.
В комнату вошёл молодой писец.
— Господин, командир Клеарх просил передать, что завтра состоится встреча капитанов.
— Я буду.
— Ещё он спрашивал, готов ли список судов для похода.
Филократ сложил письмо.
— Список ещё не завершён.
— Но корабли уже отобраны.
— Не все.
Писец помедлил.
— Говорят, Клеарх собирается отправить их без согласия Агамемнона.
Филократ посмотрел на него.
— Ты слишком много слушаешь разговоры в коридорах.
— Простите.
— Иди.
Когда дверь закрылась, Филократ снова развернул письмо. В нём не было ни имени отправителя, ни печати. Только короткое предупреждение: троянцы начали проверять старые документы и могут заинтересоваться людьми, которые пользовались западной стоянкой.
Он не знал, кто именно передал это сообщение и насколько ему можно доверять. Но одно понимал ясно: если троянцы найдут связь между старой дорогой и нынешними перевозками, некоторые люди окажутся в опасности.
Филократ подошёл к столу и достал небольшую дощечку. На ней было записано несколько имён. Одно из них он зачеркнул, затем добавил рядом новое.
После этого он запечатал письмо и позвал слугу.
— Отнеси это человеку, который ждёт у южных ворот. Не задавай ему вопросов.
Слуга взял свёрток и ушёл.
Филократ остался один. Он подошёл к окну и посмотрел на корабли, стоявшие в гавани. Ему было известно, что Клеарх готовит самостоятельный выход в море. Он также понимал, что если этот поход начнётся, никакие старые соглашения уже не смогут удержать людей от столкновения.
Но отступить теперь было не так просто. Слишком многие рассчитывали на его сведения, слишком много денег было вложено в подготовку припасов, и слишком много людей знали, что он участвовал в этой работе. Он ещё мог попытаться остановить отдельные перевозки, но не мог вернуть всё к прежнему состоянию.
К вечеру Парис и Мнесон снова отправились к западному мысу. На этот раз с ними были Гектор, Мирон и небольшой отряд дозорных. Они не скрывали своего присутствия, но держались на расстоянии от старого навеса.
Мнесон долго осматривал берег.
— Здесь многое изменилось, — сказал он. — Когда я приходил сюда в последний раз, колодец был закрыт старой крышкой, а навес стоял почти у самой воды. Теперь его перестроили.
— Кто мог это сделать? — спросил Гектор.
— Любой плотник, если у него были деньги и материалы.
Мирон указал на свежие деревянные опоры.
— Древесина доставлена недавно. Но не из ближайшего поселения. Здесь использовали доски другой породы.
— Возможно, привезли с острова, — предположил Левкон.
Мнесон подошёл к одному из столбов и провёл рукой по поверхности.
— Нет. Эти доски сделаны из дерева, которое обычно используют для корабельных внутренних перегородок. Оно прочное, но не слишком тяжёлое.
— Значит, материал мог быть доставлен вместе с грузом, — сказал Парис.
Старик кивнул.
— Или его привезли отдельно.
Они обошли навес и обнаружили за каменной стеной небольшой закрытый проём. Раньше он служил местом для хранения рыбацких снастей. Теперь его закрывали свежие доски, прибитые с внутренней стороны.
Гектор приказал двум воинам осторожно снять их.
Внутри находились несколько пустых корзин, обрывки мешковины и деревянный ящик. Ящик был закрыт, но не заперт. Парис поднял крышку.
На дне лежали небольшие куски воска, остатки верёвки и несколько бронзовых колец.
— Это не военное снаряжение, — сказал Мирон.
— Но здесь явно что-то хранили, — заметил Гектор.
Мнесон взял одно из колец.
— Такие использовали для крепления мешков к лодочным распоркам.
— Значит, перевозили груз, — сказал Парис.
— Возможно. Но кольца старые. Они могли остаться здесь ещё с прежних времён.
Гектор осмотрел стены.
— Нам нужно понять, кто пользовался этим помещением последним.
Парис не ответил. Он заметил на внутренней стороне двери тонкую царапину, похожую на отметку, которую кто-то сделал острым инструментом. Рядом были ещё две короткие насечки.
Он позвал Илариона, но архивариуса здесь не было.
— Не трогайте их, — приказал он. — Пусть всё останется на месте до осмотра.
В этот момент со стороны дороги донёсся стук копыт. К бухте приближалась повозка. Возница ехал один, а рядом с ним сидел молодой человек, которого Парис сразу узнал: это был тот самый молчаливый спутник, которого Харон видел вместе с широкоплечим посредником.
Повозка остановилась неподалёку.
Молодой человек спрыгнул на землю, посмотрел на навес и только после этого заметил троянских воинов. Он замер, затем повернулся к вознице.
— Назад, — тихо сказал он.
Но возница уже увидел Гектора и не решился тронуть лошадей.
Парис вышел навстречу.
— Ты приехал за грузом?
Молодой человек не ответил.
— Как тебя зовут?
— Менандр.
— Кто послал тебя?
— Я работаю на торговца.
— Какого?
— Не знаю его настоящего имени.
Гектор шагнул ближе.
— Тогда зачем ты приехал?
Менандр опустил глаза.
— Мне сказали забрать ящик.
— Какой?
Молодой человек указал на помещение за навесом.
Парис посмотрел на него внимательнее.
— Ты знаешь, что в нём находится?
— Нет. Мне сказали только, что ящик должен быть доставлен до рассвета.
— Куда?
Менандр молчал.
— Ты понимаешь, что если будешь скрывать сведения, мы можем решить, что ты участвуешь в незаконной перевозке?
— Я ничего не крал, — тихо сказал юноша. — Мне заплатили за дорогу.
— Кто?
— Человек со шрамом.
Гектор и Парис переглянулись. Теперь сомнений не оставалось: речь шла о посреднике, который приходил к Харону.
— Где он сейчас? — спросил Гектор.
— Не знаю.
— Когда ты видел его в последний раз?
— Вчера вечером. Он сказал, что сегодня нужно забрать ящик и отвезти его на склад за южной дорогой.
Парис посмотрел на повозку.
— А если бы мы не приехали?
— Я забрал бы ящик и уехал.
— И всё?
Менандр впервые поднял глаза.
— Мне сказали не открывать его. Я не знаю, что там. Я только хотел получить деньги.
Парис заметил, что юноша сильно испуган, но не пытался обманывать. Он приказал воинам не связывать его и не обращаться с ним грубо.
— Ты останешься здесь, пока мы не разберёмся. Тебя не обвиняют в том, чего ты не совершал. Но ты должен рассказать всё, что знаешь.
Молодой человек кивнул.
Гектор распорядился осмотреть повозку. В ней не было оружия, но под сиденьем обнаружили небольшой мешочек с серебром и сложенную табличку, на которой было написано название склада.
Парис взял её и прочитал.
Это был тот самый склад, который Мирон проверял утром.
Теперь становилось ясно, что отдельные перевозки, которые прежде казались случайными, действительно сходились в одном месте. Но ещё оставалось неизвестным, кто управлял всей цепочкой и зачем ему понадобилось использовать старую стоянку.
Когда солнце окончательно скрылось за морем, Парис приказал отряду возвращаться в Трою. Мнесон шёл рядом с ним и долго молчал.
— Ты узнал что-нибудь? — спросил Парис.
— Да, — ответил старик. — Люди, которые теперь пользуются этим местом, не понимают его прежнего назначения. Для них это просто удобная бухта, где можно оставить груз и дождаться лодки.
— А для тебя?
Мнесон остановился и посмотрел на море.
— Для меня это место, где когда-то спасали людей, потерявших дорогу в шторм. Я помню, как однажды ночью мы нашли здесь рыбацкую лодку с двумя детьми и их отцом. Мужчина был ранен, а дети не могли перестать плакать. Мы дали им воды, согрели и утром отправили домой. Тогда никто не спрашивал, откуда они пришли и кому принадлежат.
Он помолчал.
— Мне жаль, что теперь сюда привозят тайные грузы. Но ещё больше мне жаль, если из-за этого вы перестанете видеть в каждом незнакомце человека, которому иногда просто нужна помощь.
Парис посмотрел на старика.
— Я постараюсь этого не допустить.
И они продолжили путь к городу. Позади оставалась бухта, которая когда-то служила убежищем для потерявшихся в море. Теперь она стала частью чужой торговли, и Парис впервые получил возможность не просто наблюдать за её использованием, но и остановить одну из перевозок. Однако пойманный юноша был лишь исполнителем, а человек со шрамом по-прежнему оставался где-то на свободе, распоряжаясь чужими дорогами и чужими надеждами.
Глава сто восьмая. Свидетель, который боялся говорить
Менандр провёл ночь в одном из помещений при южной страже. С ним обращались спокойно, дали поесть и не стали запирать в кандалы. Однако молодой человек почти не притронулся к ужину. Он сидел на деревянной скамье, сцепив руки, и всякий раз, когда за дверью раздавались шаги, поднимал голову.
Утром к нему пришёл Парис. Вместе с ним был Мирон, которому поручили записать показания.
— Ты спал? — спросил Парис.
— Немного.
— Тебя никто не собирается наказывать за то, что ты рассказал о перевозке. Но мне нужно знать, как давно ты работаешь на этого торговца.
Менандр посмотрел на Мирона.
— Около месяца.
— Где вы познакомились?
— На рынке. Я искал работу. Отец умер прошлой зимой, мать живёт с младшей сестрой в соседнем поселении. Мне нужно было помогать им.
— Ты умеешь обращаться с лошадьми?
— Да. И с повозками. Раньше я работал у возчика, но он уехал на север.
— Что предложил тебе этот человек?
— Сначала обычную работу. Нужно было доставить несколько мешков зерна в один из складов. Потом масло, рыбу, инструменты. Он платил сразу и никогда не задерживал деньги.
— Ты знал, что товары покупались у разных людей?
— Да. Но думал, что это для кораблей.
— Почему?
— Так говорил человек со шрамом. Он объяснял, что собирает припасы для небольших судов, которым невыгодно заходить в большие гавани.
— А почему требовал ночных перевозок?
Менандр помялся.
— Говорил, что днём слишком много людей на дорогах, а ночью можно быстрее добраться до места.
— Он когда-нибудь угрожал тебе?
— Нет.
— Тогда почему ты боишься?
Молодой человек долго молчал.
— Потому что однажды я видел, как он разговаривал с другим человеком. Тот сказал, что если кто-нибудь начнёт задавать вопросы, придётся уехать из этих мест. А потом добавил, что некоторые люди уже заплатили за своё любопытство.
Парис не перебивал.
— Я не знаю, кого он имел в виду, — продолжил Менандр. — Но после этого я стал думать, что лучше ничего не спрашивать.
— Ты видел этого второго человека?
— Да. Он был старше, с седыми волосами. Держал правую руку возле тела, словно ему было трудно ею двигать.
Мирон поднял голову.
Парис заметил это, но не торопился задавать следующий вопрос.
— Ты уверен, что он держал именно правую руку?
— Да. Я стоял близко. Он даже не взял чашу, которую ему подали. Попросил поставить её на стол.
— Он был с пластинкой?
— Не знаю. Я видел у него на поясе небольшую сумку.
Парис задумался. Описание напоминало человека, о котором рассказывали Фалес и Дамон, но сходство ещё не было доказательством. Внешность могла совпадать, а человек с повреждённой рукой мог оказаться совершенно посторонним.
— Когда это произошло?
— Дней десять назад.
— Где?
— В доме за южной дорогой. Там есть старый двор с колодцем и двумя каменными пристройками. Человек со шрамом привёл меня туда, чтобы я помог разгрузить мешки.
— Ты знаешь, кому принадлежит этот дом?
— Нет. Там никого не было, кроме этих двоих и ещё одного мужчины, который почти не разговаривал.
Парис поднялся.
— Хорошо. Ты останешься здесь до вечера. Потом мы решим, как тебе безопаснее вернуться домой. Твоей матери передадут, что с тобой всё в порядке.
Менандр посмотрел на него с недоверием, будто не ожидал такого ответа.
— Меня не будут судить?
— Если выяснится, что ты сознательно участвовал в преступлении, мы разберёмся. Но пока ты свидетель, а не обвиняемый.
Когда Парис вышел, Мирон догнал его в коридоре.
— Этот дом мне знаком, — сказал он.
— Откуда?
— Когда-то он принадлежал человеку, который занимался перевозками для царских хозяйств. После его смерти дом несколько раз менял владельцев. Последний хозяин уехал на острова, а двор остался пустовать.
— Ты знаешь, кому он принадлежит теперь?
— В документах числится дальний родственник прежнего владельца. Но я не уверен, что он жив.
Парис остановился.
— Значит, дом мог стать удобным местом для встреч.
— Или просто пустующим помещением, которое кто-то арендовал.
— Проверим. Только без шума.
В тот же день Гектор получил известие от дозорных: небольшое судно, замеченное у западного мыса, ночью вышло в открытое море и направилось на юг. Оно не использовало привычный торговый маршрут и держалось подальше от крупных гаваней.
— Если это судно связано с перевозками, оно может привести нас к получателю груза, — сказал Гектор.
Парис, выслушав его, не согласился сразу.
— А может быть обычным торговым судном, которое избегает лишних сборов.
— Мы видели его возле стоянки.
— Видели. Но мы не знаем, что оно перевозило.
— Тогда предлагаешь ничего не делать?
— Я предлагаю не отправлять корабли вслед за каждым судном, которое нам кажется подозрительным. Пусть наши дозорные проследят за ним до тех пор, пока это возможно без нарушения чужих границ.
Гектор кивнул.
— Хорошо. Но если оно вернётся к мысу, я задержу его.
— Если будут основания.
Гектор усмехнулся.
— Ты опять напоминаешь мне о законе.
— Потому что однажды мы можем сами оказаться на месте тех, кого сегодня подозреваем.
Братья вышли во внутренний двор. Там тренировались молодые воины. Один из них, слишком увлёкшись упражнением, потерял равновесие и упал на песок. Остальные засмеялись, а наставник велел ему подняться и повторить движение.
Гектор некоторое время наблюдал за ними.
— Иногда я завидую этим юношам, — сказал он. — Они думают, что самое трудное в жизни — научиться правильно держать копьё.
— Возможно, это и к лучшему.
— Пока они не узнают, что однажды придётся выбирать, кого защищать, а кого оставить за спиной.
Парис ничего не ответил. Он знал, что брат говорит не только о воинском долге. Гектор слишком часто видел людей, которые требовали от него невозможного, и слишком хорошо понимал, что в настоящем бою правильное решение редко бывает очевидным.
Вечером Парис, Мирон и несколько стражников отправились к заброшенному дому за южной дорогой. Они подъехали со стороны старого сада и остановились возле полуразрушенной стены.
Дом действительно выглядел пустым. Ставни были закрыты, двор зарос травой, а колодец давно не использовался. Однако возле ворот обнаружились свежие следы колес.
Мирон спешился и осмотрел землю.
— Повозка приезжала недавно. Не однажды.
— По следам можно определить, сколько груза привезли? — спросил Парис.
— Нет. Но видно, что колёса были нагружены. Глубокие следы, особенно возле ворот.
Один из воинов осторожно открыл калитку. Внутри стояла старая повозка без лошадей. На её борту сохранился знак мастерской, давно прекратившей работу.
Парис подошёл ближе.
— Узнаёшь её?
Мирон осмотрел колесо.
— Похоже на работу Харона. Но такие оси делали многие мастера.
Они вошли в дом. В первой комнате не было ничего, кроме старого стола и двух сломанных стульев. Во второй обнаружились пустые мешки, несколько деревянных ящиков и остатки соломы.
Парис наклонился над одним из ящиков. На его дне остались мелкие зёрна.
— Здесь хранили зерно.
— Или просто использовали ящик для перевозки, — заметил Мирон.
В углу лежала небольшая дощечка с надписью. Мирон поднял её и прочитал:
— «Десять мер. Южный склад. До третьего дня».
Парис посмотрел на него.
— Это запись о поставке?
— Похоже на то.
— А дата?
— Третий день после полнолуния. Здесь не указано, какого месяца.
Парис внимательно осмотрел помещение. На стене возле двери была прикреплена небольшая деревянная полка. Под ней обнаружилась царапина, похожая на след от металлического предмета.
— Здесь что-то висело, — сказал он.
Мирон провёл пальцами по стене.
— Возможно, ключи.
— Или знак, который показывали тем, кто приходил сюда впервые.
Они продолжили осмотр и обнаружили в дальней комнате маленькую нишу, закрытую доской. За ней лежали три бронзовых кольца, кусок толстой верёвки и обрывок пергамента.
На пергаменте сохранились несколько слов: «…принимает груз после захода солнца…»
Остальная часть была оторвана.
— Теперь у нас есть доказательство, что дом использовали для хранения товаров, — сказал Мирон.
— Да. Но ещё нет доказательства, кто именно им распоряжался.
Парис осторожно убрал пергамент в кожаный футляр.
— Завтра сюда придёт Иларион. Пусть осмотрит всё, что может иметь отношение к старым распоряжениям.
Один из воинов позвал их из соседней комнаты. Он обнаружил за старой дверью небольшой дворик, где находился второй выход. Ворота были почти незаметны со стороны улицы, но открывались на узкую тропу, ведущую к морю.
Парис вышел наружу и осмотрел дорогу.
— Вот почему сюда привозили грузы, — произнёс он. — Дом соединяет южную дорогу с побережьем.
Мирон посмотрел вдоль тропы.
— И если человек знает этот путь, ему не нужно проходить через главные ворота поселения.
Парис почувствовал, что они приблизились к разгадке, но одновременно понял, насколько опасно торопиться. Дом мог служить перевалочным пунктом для тайной торговли, однако пока неизвестно было, кто организовал её и кому предназначались товары.
В Трое Дорий провёл вечер с Клеоменой и Эрифилой. Сначала они вместе ужинали в доме Агенора, но разговор за столом получился напряжённым. Эрифила старалась поддерживать обычную беседу, Клеомена отвечала коротко, а Дорий чувствовал себя так, будто должен был следить за каждым словом.
Когда они вышли во двор, он остановился возле старой оливы.
— Вы обе всё время молчите, — сказал он.
Эрифила посмотрела на него.
— Мы не хотим мешать тебе.
— Вы мне не мешаете.
Клеомена опустила глаза.
— Я понимаю, что тебе трудно, Дорий.
— Мне трудно не потому, что вы рядом. Мне трудно, когда вы делаете вид, будто не можете говорить друг с другом.
Эрифила вздохнула.
— Мы слишком многое пережили. Иногда я не знаю, что сказать твоей матери.
— А я не знаю, как благодарить тебя за то, что ты вырастила моего сына, — тихо произнесла Клеомена.
Эрифила повернулась к ней.
— Не говори так. Он не был для меня чужим ребёнком.
— Я знаю. И никогда не стану требовать, чтобы он забыл тебя.
Дорий посмотрел на обеих женщин.
— Я не хочу, чтобы вы соревновались в том, кто из вас больше меня любит. Я не могу разделить свою жизнь на две части, чтобы каждой досталась своя.
Эрифила подошла к нему и поправила край его плаща.
— Ты прав.
Клеомена осторожно взяла его за руку.
— Мы постараемся.
Дорий улыбнулся, и напряжение, которое весь вечер лежало между ними, наконец немного ослабло. Он предложил завтра вместе сходить на рынок, а затем навестить Клеомену. Эрифила согласилась, и Клеомена впервые за долгое время рассмеялась без сдержанности.
В стороне стоял Агенор. Он слышал разговор, но не вмешивался. Когда Дорий подошёл к нему, Агенор положил руку ему на плечо.
— Ты научился говорить то, что взрослые часто боятся произнести, — сказал он.
— Я просто не хочу терять никого из вас.
Агенор посмотрел на него с грустью.
— Иногда человек думает, что должен уступить место другому, чтобы сохранить достоинство. Но, может быть, настоящее достоинство в том, чтобы не заставлять любимых людей выбирать между собой.
Дорий обнял его. Агенор ответил на объятие, и в этот момент стало ясно, что прошлое, каким бы тяжёлым оно ни было, уже не может отнять у них всё, что они сумели сохранить.
На следующий день Иларион осмотрел найденный пергамент и дощечку. Он долго изучал надпись, затем попросил Мирину принести старые записи о складах.
— Здесь говорится не просто о хранении зерна, — сказал он. — Указано время приёма груза после захода солнца. Это означает, что кто-то заранее установил порядок работы.
— Но кто? — спросил Парис.
— Пока неизвестно. Однако есть интересная деталь. В старых распоряжениях о западной стоянке упоминается правило: если судно прибывает после захода солнца, смотритель обязан записать его название и количество людей на борту. Здесь этого нет.
— Значит, тот, кто организовал перевозки, сознательно избегал регистрации.
— Или не знал о таком требовании.
Парис задумался.
— Мнесон знал?
— Разумеется. Он служил на стоянке.
— Тогда нужно спросить его, кто мог иметь доступ к старым правилам.
Иларион развернул ещё одну табличку.
— Я уже проверил несколько списков. В них упоминаются трое людей, которые могли работать со смотрителем. Один занимался ремонтом судов, второй отвечал за выдачу воды, третий вёл записи о прибытии лодок.
— Их имена сохранились?
— Только одно. Человек, отвечавший за воду, назывался Эвклидом. Но это имя довольно распространено, и мы не знаем, тот ли это человек, которого Гектор встречал на мысе.
— А остальные?
— Записи повреждены.
Парис посмотрел на архивариуса.
— Неужели ни одного имени?
— Есть ещё одна строка. Там упоминается человек, которому было поручено хранить копию распоряжения о закрытии стоянки. Имя начинается на «Ф». Остальное не сохранилось.
Парис вспомнил Фалеса, но не стал произносить его имя.
— Ты думаешь, это мог быть кто-то из старых служителей?
— Возможно. Но я не стану связывать его с Фалесом без доказательств.
— Правильно.
Иларион убрал документы.
— Есть и другая проблема. Если кто-то сегодня пользуется старым домом и стоянкой, значит, он знает не только дороги, но и старые правила. Кто-то передал ему сведения.
— Или он сам служил при старом порядке.
— Да.
Парис встал и подошёл к окну. Внизу по улице шли торговцы, ремесленники, дети. Город жил своей обычной жизнью, хотя за его стенами уже складывалась цепочка событий, которая могла привести к войне.
— Найди всех, кто когда-либо имел отношение к западной стоянке, — сказал он. — Но не начинай с обвинений. Мы должны услышать их рассказы, пока они ещё готовы говорить.
В тот вечер к южным воротам Трои прибыл незнакомый посланник. Он передал стражнику небольшую дощечку с именем адресата и попросил доставить её Парису.
Послание оказалось коротким:
«Не ищите человека со шрамом там, где он оставляет следы. Ищите того, кто платит за его работу. Тот, кто распоряжается серебром, редко появляется на берегу».
Подписи не было.
Парис прочитал записку дважды и передал её Гектору.
— Кто принёс? — спросил тот.
— Молодой человек, не назвавший имени. Ушёл сразу после передачи.
— Его можно найти?
— Стражник не успел спросить, куда он направился.
Гектор нахмурился.
— Кто-то хочет помочь нам, но не решается показаться.
— Или хочет направить нас туда, куда ему выгодно.
Парис положил записку рядом с пергаментом, найденным в заброшенном доме.
— Мы должны проверить обе возможности.
Гектор некоторое время молчал, затем спросил:
— Ты думаешь, за всем этим стоит кто-то из ахейцев?
— Не знаю. Но если кто-то платит за перевозки, он может находиться далеко от Трои. Возможно, в одной из торговых гаваней. Возможно, при дворе Агамемнона. А возможно, вообще не имеет отношения к ахейцам.
— Тогда как мы его найдём?
Парис посмотрел на огонь лампы.
— Начнём с денег. Установим, кто платил за зерно, масло и перевозки. Найдём людей, которые получали серебро, и тех, кто его передавал. Если цепочка существует, у неё есть начало.
Гектор взял записку и внимательно изучил почерк.
— А если тот, кто прислал её, лжёт?
— Тогда его ложь тоже оставит след.
Они договорились, что Мирон займётся торговыми расчётами, Иларион продолжит работу с архивами, а Фалес и Дамон попробуют установить, кто из ахейских служителей имел доступ к сведениям о старых прибрежных путях.
Когда Парис остался один, он ещё раз прочитал анонимное послание. В нём не было ни угрозы, ни просьбы о защите, ни предложения сделки. Только совет, который мог оказаться полезным или опасным.
За последние дни он привык к тому, что каждый новый ответ порождал несколько вопросов. Но теперь перед ним впервые возникла мысль, что человек со шрамом может быть не главным действующим лицом, а лишь исполнителем чужих распоряжений. И если это так, то задержание посредника не остановит перевозки. Оно только заставит того, кто платит за них, найти другого человека.
Парис погасил лампу и долго стоял у окна. Над Троей поднимался ветер, с моря доносился глухой шум волн. Город ещё спал спокойно, не зная, что где-то за его пределами уже решается судьба его дорог, запасов и будущей обороны. И Парис понимал: теперь ему предстояло искать не только тех, кто тайно привозил грузы, но и того, кто сумел сделать чужое молчание частью своего замысла.
Глава сто девятая. Серебро без имени
Мирон начал поиски не с людей, а с денег.
За последние недели в нескольких поселениях появились покупатели, готовые платить за зерно, масло, рыбу и строительные материалы больше обычной цены. Каждый из них представлялся по-разному, но расчёты во многих случаях производились одинаково: часть серебра выдавалась сразу, остальное обещали передать после доставки. Иногда вместо денег предлагали ткань, бронзовые изделия или инструменты, которые сами по себе стоили немало.
Мирон собрал торговые записи и разложил их на длинном столе. Рядом сидели два помощника, хорошо знавшие местные рынки. Они сверяли имена продавцов, количество товара и даты сделок.
— Вот здесь, — сказал один из них, указывая на табличку, — покупатель заплатил за двенадцать мер зерна.
— А здесь за четырнадцать, — добавил второй. — И оба раза деньги передавал человек, которого никто прежде не видел.
Мирон внимательно посмотрел на записи.
— Сколько всего?
— Если сложить известные нам покупки, получится больше ста мер зерна. Но это только те сделки, о которых мы узнали.
— Масло?
— Около двадцати сосудов. Рыбы меньше, но её покупали в трёх разных поселениях.
Мирон провёл пальцем по перечню.
— Значит, они не собирают один большой груз. Они распределяют покупки между разными людьми, чтобы никто не заметил общего количества.
— А может быть, это обычная торговля нескольких купцов, — осторожно заметил помощник.
— Может быть. Поэтому мы и проверяем. Но почему все эти покупки в конечном счёте направляются к одной дороге?
Помощник не ответил.
Мирон попросил принести сведения о тех, кто передавал серебро. Постепенно выяснилось, что в большинстве случаев деньги поступали от трёх разных посредников. Один из них приходил лично, второй посылал молодого слугу, а третий оставлял оплату у хозяина постоялого двора.
— Имена? — спросил Мирон.
— У первого записано имя Никон. У второго — Филон. Третий вообще не называл себя.
— Никон и Филон — настоящие имена?
— Не знаем.
Мирон отложил табличку.
— Пока не знаем, кто они такие. Но теперь хотя бы ясно, что речь идёт не об одном человеке, который ходит по деревням и покупает зерно. Здесь работают несколько посредников.
Он распорядился не вызывать торговцев в город и не пугать их. Вместо этого каждому из них следовало сообщить, что троянская администрация заинтересована в обычной торговле и готова защищать купцов от незаконных поборов. Если кто-нибудь снова предложит необычные условия, достаточно было передать сведения Мирону.
Он понимал, что торговля не должна превращаться в ловушку для людей, которым просто необходимо зарабатывать на жизнь.
В это же время Парис встретился с Мнесоном.
Старик сидел в саду возле дома, куда его поселили, и чинил кожаный ремешок на своей дорожной сумке. Когда Парис подошёл, он отложил работу.
— Ты хотел поговорить со мной о старой стоянке? — спросил Мнесон.
— Да. Мы нашли документы, в которых упоминается смотритель, отвечавший за её обслуживание. Ты говорил, что служил там по поручению хранителя царской дороги. Я хочу понять, кто ещё мог иметь доступ к этим сведениям.
Мнесон некоторое время молчал.
— Был один человек, — произнёс он наконец. — Его звали Севериан.
— Чем он занимался?
— Вёл записи о ремонте малых судов и следил за тем, чтобы смотрители получали необходимые припасы. Он не был начальником гавани, но мог передавать распоряжения от имени царского хозяйства.
Парис внимательно посмотрел на него.
— Ты уверен в имени?
— Да. Мы несколько раз встречались. Он был уже немолод, но очень внимательный человек. Никогда не говорил лишнего.
— Ты знаешь, где он сейчас?
— Нет. Последний раз я видел его много лет назад, когда он приехал на западный мыс и сказал, что прежнее обслуживание стоянки больше не требуется.
— Он объяснил причину?
— Сказал, что порядок меняется и что отныне все суда должны обращаться в главные гавани.
— Ты подчинился?
— Конечно. Я не собирался спорить с царским распоряжением.
Парис задумался.
— А он знал человека, которого ты называл хранителем дороги?
— Знал. Иногда они приезжали вместе.
— Ты можешь описать хранителя?
Мнесон посмотрел на Париса.
— Высокий, худощавый, седой. Говорил тихо. На правой руке у него был старый шрам, но он почти никогда не показывал её. На пальце носил перстень с кораблём.
Парис не перебил его, хотя почувствовал, как внутри нарастает напряжение.
— Ты уверен, что это была правая рука?
— Да. Я однажды видел, как он пытался поднять тяжёлый ящик. Ему было трудно. Он держал руку возле тела, словно не хотел лишний раз ею двигать.
— А человек, которому ты отказался доставить коробку?
— Был похож на него, но я не могу утверждать, что это был тот же человек. Я видел его недолго.
Парис поднялся.
— Ты вспомнил важную деталь. Я передам её Фалесу и Дамону.
— Только не делайте поспешных выводов, — попросил старик. — Внешность может обмануть. А старые люди иногда путают лица, особенно когда давно не видели человека.
— Мы будем осторожны.
Мнесон снова взялся за ремешок.
— Знаешь, Парис, когда я был молод, мне казалось, что все беды начинаются с плохих людей. Позже я понял, что иногда беда начинается с хорошего человека, который однажды соглашается сделать то, чего не должен был делать.
Парис задержался.
— Ты говоришь о себе?
— Возможно. Я слишком долго не спрашивал, почему некоторые распоряжения не записываются в книги. Мне казалось, что если я просто выполняю поручение, то отвечать за него должен тот, кто его дал. Теперь я понимаю, что это не всегда так.
Парис положил руку ему на плечо.
— Не всякая ошибка делает человека виновным во всём, что произошло после неё. Но если ты знаешь правду, теперь твой долг — помочь нам её установить.
Мнесон кивнул.
Фалес и Дамон получили известие о Севериане к вечеру.
Они сидели в небольшой комнате при дворце. На столе лежали старые записи Фалеса, несколько копий хозяйственных ведомостей и письмо, которое собирались передать бывшему писцу Мелесу.
— Севериан, — повторил Дамон. — Я слышал это имя при дворе Агамемнона.
Фалес резко повернулся к нему.
— Где?
— В разговоре Филократа с одним из служителей. Они обсуждали старые записи о снабжении кораблей. Филократ сказал, что Севериан когда-то знал все малые гавани между Спартой и восточным побережьем.
— Ты уверен, что речь шла именно о нём?
— Нет. Но имя было таким.
Фалес задумался.
— Значит, этот человек мог иметь доступ к сведениям о старых стоянках.
— Мог. Но это ещё не доказывает, что он организует нынешние перевозки.
— Я и не говорю, что доказывает.
Дамон развернул письмо Мелесу.
— Я предлагаю добавить в него имя Севериана и спросить, встречал ли он его при составлении ведомостей.
Фалес покачал головой.
— Нет. Не будем сразу показывать, что нас интересует конкретный человек. Напишем, что ищем сведения о прежних служителях, занимавшихся снабжением малых судов.
— А если Мелес поймёт, о ком речь?
— Тогда он сам решит, что может сообщить.
Они переписали письмо, стараясь не упоминать Трою и нынешние подозрения. В нём говорилось, что старые документы о прибрежных стоянках требуют проверки и что им необходимо уточнить несколько имён, встречающихся в хозяйственных записях.
Дамон запечатал письмо.
— Я передам его торговцу завтра утром.
Фалес посмотрел на него.
— Ты не боишься, что кто-нибудь узнает о наших поисках?
— Боюсь. Но ещё больше боюсь, что мы снова будем молчать, пока другие используют то, что когда-то проходило через наши руки.
Фалес ничего не ответил. Он помнил деревянную коробку, металлические пластинки и слова, которые передал вместе с ней. Тогда ему казалось, что он выполняет небольшое поручение человека, которому можно доверять. Теперь эта коробка могла оказаться частью цепочки, которая привела к тайным перевозкам.
Он не знал, насколько велика его собственная ответственность. Но уже понимал, что одного признания ошибки недостаточно.
На юге тем временем человек со шрамом на левой щеке встретился с незнакомцем в доме за старой дорогой.
Его звали Филон только для тех, кто нанимал его на работу. Настоящее имя он предпочитал не произносить, особенно в местах, где мог появиться кто-нибудь из прежних знакомых.
Незнакомец сидел у стола, перед ним стояла чаша с вином. Он был моложе, чем человек с повреждённой рукой, о котором рассказывал Менандр, но держался с той же осторожностью.
— Ящик не доставлен, — сказал Филон.
— Почему?
— На стоянке появились троянцы.
— Кто именно?
— Парис. С ним были Гектор и несколько воинов.
Незнакомец поднял голову.
— Сам Парис?
— Да.
— Значит, они начали понимать, что происходит.
— Они нашли дом и осмотрели помещение. Менандр попался им.
Незнакомец поставил чашу на стол.
— Он много знает?
— Не думаю. Он выполнял поручения и не задавал вопросов.
— Люди всегда знают больше, чем им кажется.
Филон нахмурился.
— Я могу найти другого возчика.
— Дело не в возчике. Нам нужно изменить порядок перевозок.
— Корабли уже ждут.
— Пусть ждут.
— Мы потеряем деньги.
Незнакомец посмотрел на него холодно.
— Деньги уже потрачены. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе продолжать прежнюю работу только потому, что тебе жалко серебра?
Филон сдержал раздражение.
— Я не боюсь троянцев. Но если они начнут проверять склады, они могут выйти на людей, которые платили за товар.
— Именно поэтому ты больше не должен появляться у мыса.
— А кто будет доставлять припасы?
— Найдём других.
Филон встал.
— Ты обещал, что это будет временная работа. Несколько поставок, не больше. Теперь мы уже месяц занимаемся перевозками, а конца не видно.
Незнакомец поднял на него глаза.
— Ты получил деньги?
— Получил.
— Тогда не задавай вопросов, на которые не хочешь услышать ответ.
Филон помолчал, затем направился к двери.
— И ещё, — остановил его незнакомец. — Не пытайся искать того, кто передаёт распоряжения. Это не твоя работа.
Филон обернулся.
— Я никогда не видел его лица.
— И не должен.
Когда дверь закрылась, незнакомец некоторое время сидел неподвижно. Затем достал из-под одежды маленькую бронзовую пластинку с изображением корабля. На обороте были вырезаны три короткие насечки.
Он положил пластинку на стол рядом с другой, более старой, на которой корабль был изображён с поднятым парусом.
Две вещи были похожи, но не одинаковы.
Незнакомец убрал их в сумку и вышел через заднюю дверь.
В Трое Гектор получил сообщение от дозорных, наблюдавших за южной дорогой. Они заметили, что один из людей, прежде появлявшихся возле старого дома, больше не возвращался в поселение. Вместо него несколько раз приходил другой мужчина, невысокий, с густыми волосами и привычкой держать левую руку в кармане.
Гектор передал сведения Парису.
— Похоже, они меняют людей, — сказал он.
— Или просто не хотят, чтобы одни и те же лица привлекали внимание.
— Мы можем задержать этого нового человека.
— За что?
Гектор раздражённо провёл ладонью по волосам.
— За то, что он приходит в дом, который использовали для тайных перевозок.
— Это основание для наблюдения, но не для задержания.
— Ты всё ещё надеешься, что они сами придут и расскажут нам, кто ими командует?
— Нет. Я надеюсь, что мы сможем доказать, что они делают, прежде чем начнём действовать против них.
Гектор подошёл к карте.
— Хорошо. Тогда я предлагаю перекрыть одну из троп, ведущих к бухте, и оставить свободным другой путь. Если они продолжат перевозки, нам будет легче проследить за грузом.
Парис внимательно изучил карту.
— Это может сработать. Но нельзя создавать впечатление, что мы закрыли побережье для торговли.
— Мы не будем останавливать обычные суда.
— И не будем задерживать рыбаков.
Гектор кивнул.
— Тогда сделаем так.
Они распределили наблюдение между двумя постами. Один должен был следить за старой дорогой, другой — за выходом из бухты. При этом воинам приказали не вступать в столкновения и не преследовать людей в тёмное время суток без особой необходимости.
Парис понимал, что такой порядок потребует терпения. Но сейчас важнее было не поймать очередного возчика, а установить, кто принимает решения и почему товары направляются именно к западному побережью.
Поздним вечером к Парису пришла Кассандра.
Она была непривычно спокойна. В руках держала небольшую чашу с водой, которую принесла из внутреннего двора.
— Ты снова думаешь о море, — сказала она.
Парис поднял глаза.
— Откуда ты знаешь?
— Ты смотришь на карту так, будто пытаешься увидеть за ней то, чего ещё не произошло.
Он улыбнулся.
— А ты снова говоришь загадками.
— Я не хочу говорить загадками. Я хочу, чтобы ты понял одну простую вещь.
Она поставила чашу на стол.
— Люди, которые собирают припасы, не всегда собираются воевать. Иногда они просто готовятся к тому, что другие уже решили сделать.
— Ты думаешь, ахейцы готовят нападение?
— Я не знаю, кто именно готовит его. Но сегодня мне приснились корабли, которые стояли далеко от берега. Люди на них спорили, кто должен первым сойти на землю. Одни говорили, что нужно ждать приказа. Другие утверждали, что приказ уже дан, хотя никто его не слышал.
Парис внимательно посмотрел на сестру.
— И что произошло?
— Один человек сошёл в воду. За ним пошли остальные. Но море было мелким, и они не могли добраться до берега. Тогда они начали кричать, чтобы кто-нибудь бросил им верёвку.
— Кто бросил?
Кассандра опустила глаза.
— Никто. Каждый ждал, что это сделает другой.
Парис долго молчал.
— Возможно, это всего лишь сон.
— Возможно.
— Но ты пришла рассказать его мне.
— Потому что иногда люди слишком долго ждут, пока кто-нибудь другой примет решение. А потом обвиняют друг друга в том, что решение оказалось неверным.
Она подняла чашу и сделала несколько глотков.
— Я не хочу, чтобы ты становился таким человеком, Парис.
Он посмотрел на сестру с нежностью.
— Я тоже этого не хочу.
Кассандра ушла, оставив его одного с картой. Её слова не давали ответа, но напоминали о том, что за каждым политическим решением стоят люди, которые будут расплачиваться за чужую нерешительность.
На следующее утро к Парису пришёл Мирон с новыми сведениями.
— Я выяснил, кто передавал серебро одному из посредников, — сказал он. — Это не местный торговец. Деньги поступали через человека, который занимается обменом товаров в Крании.
— Имя?
— Сатир. Он известен нескольким купцам, но сам редко появляется на рынках.
— Ты уверен, что деньги шли именно от него?
— В двух случаях это подтверждается. В третьем пока нет.
Парис посмотрел на него.
— Он связан с ахейцами?
— Не знаю. В Крании торгуют люди из разных городов. Там встречаются и троянцы, и спартанцы, и островитяне.
— Значит, нельзя обвинять его только потому, что он передавал серебро.
— Именно.
Мирон положил на стол небольшую табличку.
— Но есть ещё одно обстоятельство. Один из торговцев, которому предлагали продать масло, сказал, что покупатель называл себя представителем человека, находящегося в Спарте. Он не назвал имени, но упомянул, что тот имеет отношение к морским перевозкам.
Парис нахмурился.
— В Спарте много людей, связанных с морем.
— Да. Поэтому я не стал делать выводов.
— Правильно.
Парис посмотрел на табличку и задумался. Спарта могла оказаться лишь промежуточным звеном в торговле, а могла быть местом, где принимались решения. Но связывать это с Менелаем или его окружением без доказательств было бы не только несправедливо, но и опасно для всех.
— Нужно узнать, кто такой Сатир, — сказал он. — Но не через воинов. Пусть один из наших торговцев встретится с ним как обычный покупатель. Никаких угроз и расспросов о Трое.
Мирон кивнул.
— Я подберу человека.
Парис взял табличку и убрал её к остальным документам. Теперь цепочка стала немного длиннее: южные поселения, старый дом, западная стоянка, неизвестные посредники, торговец в Крании и человек, связанный со Спартой. Но пока ни одно звено не позволяло уверенно назвать того, кто стоял во главе происходящего.
Он понимал, что расследование не может продолжаться бесконечно. Рано или поздно кто-то должен будет сделать выбор: остановить перевозки, раскрыть имена участников или признать, что старые соглашения стали удобным прикрытием для новой угрозы. И чем дольше они откладывали этот выбор, тем больше людей втягивалось в чужую игру, даже не понимая, какую цену однажды придётся заплатить за полученное серебро.
Глава сто десятая. Человек, который не торговал
Утро в Трое началось с ветра. Он шёл с моря, приносил запах соли и водорослей, хлопал полотнищами на крышах и заставлял рыбаков раньше обычного возвращаться к берегу. На западной дороге было непривычно пусто: несколько повозок прошли к южным поселениям, торговцы открыли лавки, но никто из тех, кого ожидал увидеть Мирон, не появился.
Он сидел в небольшой комнате при хозяйственном дворе, перебирая записи, которые собрал за последние дни. Перед ним лежали две дощечки с именами покупателей, несколько долговых отметок и листок, на котором он собственноручно свёл количество серебра, переданного через посредников.
Парис вошёл без сопровождения.
— Нашёл Сатира?
— Пока нет. Но нашёл человека, который знает, где его искать.
— Торговец?
— Нет. Человек, который чинит весы и проверяет серебро. Он работает возле кранийского рынка. По его словам, Сатир приходит к нему не торговаться, а проверять монеты. Иногда приносит целые мешочки, иногда всего несколько десятков. И никогда не приходит дважды подряд в один и тот же день недели.
Парис присел напротив.
— Значит, он осторожен.
— Или просто не хочет, чтобы его принимали за человека, который постоянно располагает большим количеством денег. Есть ещё одна подробность. Мастер заметил, что Сатир почти никогда не платит серебром за собственные покупки. Он приносит его, проверяет, а затем забирает обратно. Несколько раз за него расплачивались другие.
— Кто?
— Этого мастер не знает. Но однажды он видел, как Сатир передал небольшую кожаную сумку человеку, который не торговал и даже не заходил на рынок. Тот пришёл со стороны старой дороги, забрал сумку и ушёл. Сатир после этого ещё долго стоял у мастерской, словно ждал кого-то.
Парис задумался.
— А мастер запомнил лицо?
— Нет. Но запомнил одежду. Серый плащ, застёгнутый у правого плеча бронзовой застёжкой. На ней была не печать и не герб, а простое изображение ветви.
— Ветви?
— Оливковой, кажется. Но мастер не уверен.
Парис поднялся и подошёл к окну. Внизу двое работников спорили из-за сломанной телеги, и один из них, сердясь, размахивал руками. Мирон проследил за взглядом царевича.
— Ты думаешь, этот человек связан с перевозками?
— Я думаю, что мы слишком долго смотрели на тех, кто переносил мешки, считал сосуды и вёл повозки. Теперь нам нужно понять, кто получает выгоду от того, что всё это происходит.
— Но человек с сумкой мог быть обычным посыльным.
— Мог. Поэтому мы не станем его задерживать только из-за плаща и застёжки.
Мирон усмехнулся:
— Гектор сказал бы то же самое.
— Гектор уже научил меня одной вещи: если ради подозрения остановить каждого встречного, однажды мы останемся без торговли, без доверия и без людей, готовых сообщать нам правду.
Они решили, что Мирон отправится в Кранию ещё раз, но на этот раз не станет расспрашивать о Сатире напрямую. Он должен был выяснить, кто из местных перевозчиков регулярно ходит по старой дороге и кому принадлежит право распоряжаться складскими помещениями возле западного побережья.
В это же время в архиве Иларион раскладывал старые документы. Мирина помогала ему переносить тяжёлые деревянные ящики с верхних полок. Она заметила, что старик уже несколько раз возвращался к одной и той же ведомости.
— Ты ищешь не Севериана, — сказала она. — Ты ищешь того, кто пользовался его записями.
Иларион поднял глаза.
— А в чём, по-твоему, разница?
— Если Севериан был служителем царского хозяйства, его имя должно встречаться в разных документах. Но если кто-то использовал его имя, следы будут появляться только там, где это было выгодно.
Старик внимательно посмотрел на девушку.
— Ты становишься опасно проницательной.
— Это плохо?
— Для тех, кто привык считать, что молодые люди ничего не замечают, — очень плохо.
Мирина улыбнулась и положила на стол ещё одну связку табличек.
— Вот эти ты не смотрел.
На одной из них действительно обнаружилась запись о ремонте небольшого судна. Она была сделана много лет назад, ещё до возвращения Иараса в Трою. Внизу стояли три имени: мастер, принявший работу, служитель, проверивший расходы, и человек, подтвердивший получение серебра. Последнее имя было почти стёрто.
Иларион осторожно очистил поверхность.
— Севериан, — произнёс он наконец.
— Значит, это он?
— Значит, так написано. Но посмотри внимательнее.
Мирина наклонилась над табличкой. Рядом с именем стояла маленькая отметка, похожая на короткую черту. Иларион достал другую ведомость, найденную несколько дней назад, и положил рядом.
— Здесь такая же отметка, — сказала Мирина. — Но имя другое.
— Именно. Эта черта могла обозначать не человека, а способ передачи распоряжения. Возможно, документ принимал не тот, кто был указан в ведомости.
— Тогда зачем вообще записывать одно имя, если распоряжение отдавал другой?
Иларион долго молчал.
— Потому что иногда власть предпочитает оставаться невидимой. А иногда человек, который подписывает бумагу, даже не знает, чьё решение исполняет.
Он не стал делать выводов. В архиве было слишком много следов прежней жизни, и каждый из них мог привести как к правде, так и к ошибке.
В Спарте Елена сидела в саду возле дома, где по утрам обычно было тихо. Менелай задержался на совете, и она воспользовалась свободным временем, чтобы закончить письмо, начатое ещё накануне. Она не знала, кому его отправить. В Трое у неё оставались люди, которых она любила, но каждое послание туда могло быть истолковано как политический жест.
Она перечитала написанное и отложила пергамент.
Менелай появился на дорожке неожиданно. Он выглядел усталым, но не раздражённым.
— Ты опять не спала?
— Спала. Просто проснулась рано.
Он сел рядом и заметил письмо.
— Кому пишешь?
— Пока никому.
— Это письмо, которое не решается отправиться?
Елена посмотрела на него.
— Иногда мне кажется, что вся моя жизнь превратилась в чужое сообщение. Одни люди передают меня другим, другие говорят обо мне, третьи требуют, чтобы я объясняла то, чего сама не понимаю.
— Ты не обязана никому ничего объяснять.
— Но люди всё равно будут искать объяснение. Им проще сказать, что женщина стала причиной войны, чем признать, что мужчины сами захотели воевать.
Менелай не ответил сразу. Он знал, что в последние месяцы Елена всё чаще возвращалась к этому разговору, но не пытался её переубедить. Она не просила утешения, ей нужно было, чтобы её услышали.
— Сегодня Агамемнон снова говорил о флоте, — сказал он наконец. — Он считает, что промедление ослабляет союз.
— А ты?
— Я считаю, что союз, который держится только на страхе перед чужим царём, рано или поздно начнёт воевать со своими собственными людьми.
Елена сложила письмо.
— Ты всё ещё надеешься его удержать?
— Надеюсь удержать тех, кто пока способен слушать. Но я не могу обещать, что мне это удастся.
Она положила руку на его ладонь.
— Не обещай того, чего не можешь выполнить. Я слишком хорошо знаю цену таким обещаниям.
Менелай наклонился и коснулся губами её пальцев.
— Тогда обещаю только одно: я не стану принимать решение о твоей судьбе без тебя.
Елена впервые за утро улыбнулась. Это было небольшое обещание, но именно такие обещания иногда оказывались прочнее царских договоров.
В Трое Парис встретился с Гектором во дворе дворца. Старший брат уже получил донесение от начальника дозора: ночью возле западного мыса снова заметили огонь, однако он погас прежде, чем к месту подошли наблюдатели.
— Слишком далеко, чтобы понять, кто его зажёг, — сказал Гектор. — Но огонь был не на берегу, а выше, возле старой тропы.
— Там есть дома?
— Несколько заброшенных построек и пастушеский навес. Если человек знает местность, он может пройти оттуда к дороге, не появляясь возле стоянки.
— Значит, тот, кто отдаёт распоряжения, мог никогда не бывать на берегу.
— Именно. Но теперь возникает другой вопрос: зачем ему столько предосторожностей, если он всего лишь организует торговлю?
Парис посмотрел на брата.
— Возможно, торговля для него только прикрытие. Но мы пока не знаем, что именно перевозят.
— И не знаем, куда.
— Поэтому нужно найти человека, который распоряжается деньгами.
Гектор кивнул.
— А если он находится за пределами Трои?
— Тогда придётся искать его там, не превращая каждую соседнюю страну во врага.
В этот момент во двор вошёл Дамон. Он держал небольшой свёрток, который принёс посланник с южной дороги.
— Фалес просил передать тебе, — сказал он Парису. — Это пришло от торговца, которому мы отправили письмо для Мелеса.
Парис развернул свёрток. Внутри лежала короткая записка, написанная рукой, которую он не знал.
«Мелес получил ваше письмо. Он помнит Севериана, но просит не посылать к нему людей, связанных с царским двором. Он утверждает, что старый служитель не был ни купцом, ни военным. Его работа состояла в том, чтобы передавать распоряжения между хозяйствами, гаванями и теми, кто отвечал за содержание дорог. В последние годы он получал серебро не из царской казны, а через частных распорядителей. Причину Мелес не знает. Если вы хотите узнать больше, ищите не самого Севериана, а человека, который принимал у него отчёты».
Парис перечитал записку.
— Вот это уже интересно, — сказал Гектор.
— Да. Но кто принимал отчёты?
Дамон осторожно добавил:
— Мелес пишет, что имя может быть в старых документах морского союза. Однако он не уверен, что это был постоянный служитель. Возможно, человек приезжал только для проверки расходов.
— И где он сейчас?
— Этого Мелес не знает.
Гектор взял записку и внимательно изучил почерк.
— Здесь нет подписи.
— Нет, — ответил Дамон. — Торговец сказал, что посланник не назвал себя.
— Значит, Мелес всё-таки опасается, что его письмо могут перехватить.
Парис свернул пергамент и убрал его за пояс.
— Мы не будем требовать от него большего. Он уже сообщил достаточно, чтобы продолжить поиски.
Гектор посмотрел на брата:
— Если Севериан действительно работал с частными распорядителями, это может объяснить, почему в старых записях встречаются разные имена и разные знаки. Но не доказывает, что он участвует в нынешних событиях.
— Я понимаю.
— И ещё одно, Парис. Если за этими перевозками стоит человек из ахейских владений, мы должны быть особенно осторожны. Любая ошибка может стать поводом для войны.
— А если за ними стоит человек из Трои?
Гектор выдержал его взгляд.
— Тогда нам придётся признать, что опасность пришла не только с моря.
Они замолчали. Впервые за долгое время расследование приблизилось к дворцовым и хозяйственным кругам настолько, что привычное разделение на своих и чужих перестало казаться надёжным. Но Гектор не собирался позволять подозрению заменить доказательства. Он знал цену обвинениям, особенно когда на кону стоял мир.
Парис вышел из дворца и направился к южной дороге. Там, среди обычных людей, торговцев, возчиков и ремесленников, находились те, чьи судьбы могли измениться из-за одного неверного решения. Он думал о Сатире, о старом Севериане, о человеке с бронзовой застёжкой в виде оливковой ветви и о неизвестном распорядителе, который, возможно, никогда не держал в руках ни мешка зерна, ни корабельного каната. И всё же именно его решения, если они существовали, могли однажды привести к берегам Трои не торговцев, а вооружённые корабли.
Глава сто одиннадцатая. Письмо из старого времени
Иарас проснулся ещё до рассвета. В последнее время сон приходил к нему беспокойный: прошлое возвращалось не отдельными воспоминаниями, а целыми днями, в которых он снова видел дворец, северную гавань и людей, которым когда-то доверял. Иногда ему казалось, что он проживает свою прежнюю жизнь заново, только теперь замечает то, чего не увидел тогда.
Он оделся и вышел во внутренний сад. На каменной скамье уже сидел Лаомедонт. Старший сын Иараса держал в руках чашу с остывшим вином и смотрел на деревья.
— Ты тоже не спал? — спросил отец.
— Спал. Но проснулся раньше обычного.
Иарас сел рядом.
— В молодости я думал, что старость приходит тогда, когда человек перестаёт ждать нового дня. Теперь понимаю: она приходит, когда слишком много дней остаётся позади и каждый из них требует ответа.
Лаомедонт повернулся к нему.
— Ты снова думаешь о том, что случилось перед твоим исчезновением?
— О многом. Но сегодня вспомнил одного человека. Его звали Артемон. Он не был ни воином, ни советником. Служил при хозяйстве, отвечал за ремонт дорог и небольших пристаней. Я видел его несколько раз, когда ещё сам занимался делами царства.
— Ты помнишь, был ли он знаком с Северианом?
— Не уверен. Но Артемон принимал отчёты от людей, которые работали на удалённых стоянках. Он был человеком аккуратным, почти незаметным. Такие люди редко попадают в песни, зато без них не обходится ни одно большое хозяйство.
Лаомедонт задумался.
— Почему ты вспомнил о нём именно сейчас?
— Потому что Парис ищет человека, который принимал отчёты. Возможно, это совпадение. Возможно, нет. Но я не хочу, чтобы он узнал об Артемоне от кого-то другого и решил, будто я намеренно скрывал важное.
— Ты не обязан помнить всё, отец.
— Но обязан говорить то, что помню.
Лаомедонт посмотрел на него с мягкой грустью.
— Ты слишком долго жил с мыслью, что должен оправдаться перед всеми.
— Я не ищу оправдания. Я хочу, чтобы мои сыновья не повторили моих ошибок.
В сад вошёл слуга и сообщил, что Приам ожидает отца и брата в малом зале. Там уже находился Парис. Он принёс сведения о письме Мелеса и собирался обсудить их с царём.
Иарас выслушал его до конца, не перебивая.
— Ты сказал, что человек принимал отчёты от Севериана?
— Да. Мелес не знает его имени, но полагает, что оно должно встречаться в документах морского союза.
Иарас некоторое время смотрел на Париса.
— Возможно, я знаю такого человека.
Парис сразу поднял голову.
— Кто он?
— Артемон. Он служил при хозяйстве ещё до того, как я оставил Трою. Не имел высокого положения, но мог распоряжаться проверкой расходов на дороги и малые пристани.
— Он был связан с морским союзом?
— Формально — нет. Но союз часто пользовался услугами царских хозяйственных служителей, когда речь шла о ремонте общих стоянок. Артемон мог принимать отчёты, проверять счета и передавать их дальше.
Приам нахмурился.
— Почему мы никогда не говорили о нём?
— Потому что он не был человеком дворца. Я помню его как добросовестного служителя, а не как участника каких-либо политических дел.
— Он жив? — спросил Парис.
— Не знаю. Когда я в последний раз видел его, он собирался покинуть Трою и перебраться на южное побережье. Кажется, у него была дочь, вышедшая замуж за торговца. Возможно, он уехал к ней.
— Ты помнишь, куда именно?
Иарас покачал головой.
— Нет. Но я помню одну вещь: Артемон всегда носил на плаще застёжку с изображением оливковой ветви. Он говорил, что это подарок дочери.
Парис и Приам переглянулись.
— Серый плащ? — уточнил Парис.
— Возможно. Но я не могу утверждать. Я помню только застёжку.
— Мирон слышал о человеке с такой застёжкой в Крании, — сказал Парис. — Тот забирал кожаную сумку у Сатира.
Иарас медленно поставил чашу на стол.
— Значит, прошлое снова напоминает о себе.
— Но мы не знаем, тот ли это человек, — заметил Приам.
— Разумеется. Не торопитесь. Я лишь рассказал, что помню.
Парис почувствовал, как внутри него усиливается напряжение. Если Артемон действительно был тем, кто принимал отчёты Севериана, то его нынешнее появление в Крании могло многое объяснить. Но пока это было только совпадением нескольких признаков.
— Я попрошу Мирона найти сведения о дочери Артемона, — сказал он.
— И не пугай её расспросами, — добавил Иарас. — Если это тот самый человек, он мог давно перестать иметь отношение к прежней работе. У него есть право на спокойную старость.
Парис кивнул.
— Я не собираюсь обвинять его без доказательств.
В ахейском лагере тем временем происходил разговор, который мог оказаться не менее важным, чем поиски в Трое.
Агамемнон пригласил к себе нескольких командиров. Среди них были Клеарх, Диомед и Одиссей. Менелай пришёл позже, когда обсуждение уже началось.
На столе лежала карта западного побережья Малой Азии. Возле неё стояли небольшие деревянные фигурки кораблей.
— Мы теряем время, — заявил Клеарх. — Троя укрепляет побережье, а мы всё ещё спорим о торговых путях.
— Потому что торговые пути не принадлежат одному человеку, — спокойно ответил Одиссей. — Если ты собираешься объявить любую стоянку вражеской только потому, что она тебе не нравится, придётся воевать со всеми островами и городами побережья.
— Я говорю не о торговле, а о безопасности.
— Это удобное слово, — заметил Менелай. — Под ним можно скрыть и охрану купцов, и нападение на чужую гавань.
Клеарх резко повернулся к нему.
— Ты снова защищаешь троянцев?
— Я защищаю порядок, который сам же и согласился соблюдать.
Агамемнон поднял руку, требуя тишины.
— Никто не собирается начинать войну сегодня. Но мы должны знать, что происходит возле западного мыса. Наши купцы сообщают о ночных перевозках, а некоторые суда исчезают из привычных маршрутов.
Одиссей посмотрел на него.
— Какие именно суда?
Агамемнон не ответил сразу.
— Пока нет полного перечня.
— Тогда у нас нет основания говорить об исчезновении. Есть только слухи.
Диомед, до этого молчавший, вмешался:
— Но если кто-то действительно использует торговые стоянки для перевозки военных припасов, ждать подтверждения до последнего будет опасно.
— Согласен, — сказал Одиссей. — Однако проверка должна быть общей. Иначе каждый командир начнёт действовать от собственного имени.
Менелай подошёл к карте.
— Если вы хотите отправить наблюдателей, я не стану препятствовать. Но корабли не должны входить в троянские воды без предупреждения. И никакой высадки на берег.
Клеарх усмехнулся:
— Ты предлагаешь наблюдать за войной, пока другие готовят её?
— Я предлагаю не создавать войну там, где её ещё можно избежать.
Агамемнон посмотрел на Менелая с недовольством, но не стал спорить. Он понимал, что открытое столкновение с братом может ослабить и без того непрочный союз.
— Мы отправим два небольших судна, — решил он. — Они будут следить за морскими путями и докладывать о движении кораблей. Никаких самостоятельных действий.
Одиссей медленно кивнул.
— Тогда это решение должно быть записано и подтверждено всеми присутствующими.
Клеарх хотел возразить, но Диомед положил руку ему на плечо.
— Если мы согласились, придётся соблюдать.
Совет завершился без примирения, но и без разрыва. Каждый ушёл со своим пониманием сказанного. Агамемнон рассчитывал сохранить контроль, Одиссей — выиграть время, Менелай — не допустить нападения, а Клеарх всё больше убеждался, что общее решение только мешает тем, кто готов действовать.
Вечером Парис встретился с Мироном у южных ворот. Тот вернулся из Крании с новыми сведениями.
— Я нашёл родственницу Артемона, — сообщил он. — Его дочь живёт неподалёку от старой дороги. Муж её давно занимается перевозкой масла и вина. Она подтвердила, что отец когда-то служил при царском хозяйстве и действительно имел застёжку с оливковой ветвью.
— А сам Артемон?
— По её словам, он умер несколько лет назад.
Парис почувствовал разочарование, но не удивился.
— Она уверена?
— Уверена, что получила известие о его смерти. Похороны проходили далеко от Трои. Тело она не видела.
— Где?
— На южном побережье. Но точного места она не знает. После его смерти к ней приходил человек, который забрал несколько старых бумаг отца. Сказал, что они принадлежат хозяйству и должны быть возвращены.
— Кто был этот человек?
— Она не помнит имени. Но запомнила, что он не предъявил никаких документов и очень торопился. Женщина тогда была молода, испугалась и отдала бумаги.
Парис остановился.
— Когда это произошло?
— Примерно четыре года назад.
— Значит, если Артемон действительно умер, кто-то мог забрать его записи задолго до нынешних перевозок.
— Или он не умер, — осторожно заметил Мирон. — Я не хочу делать выводов. Но дочь сказала ещё одну вещь. Отец никогда не говорил ей о своей работе, однако однажды предупредил: если кто-нибудь придёт за старой тетрадью с расходами, не отдавать её никому, кроме самого царя.
— Тетрадь осталась?
— Нет. Она сказала, что никогда её не видела. Возможно, отец забрал её с собой.
Парис поблагодарил Мирона и отправился во дворец. Теперь у него было несколько новых вопросов, но ни одного окончательного ответа. Он должен был рассказать Гектору и Иарасу о дочери Артемона, о забранных бумагах и о странном известии о смерти старого служителя.
Ночью, когда город уже затих, Парис задержался у окна. Внизу горели редкие огни домов. Он думал о людях, которые жили рядом с ним и даже не подозревали, что их имена однажды окажутся в центре событий, способных изменить судьбу целого царства. Возможно, Артемон действительно умер, а его застёжка просто стала семейной памятью. Возможно, кто-то пользовался его именем и старой работой. Но в обоих случаях прошлое ещё не закончило своего разговора с настоящим.
И Парис понимал, что теперь ему предстоит искать не только человека, который распоряжался серебром, но и правду о тех, кто когда-то имел право распоряжаться дорогами, пристанями и чужими судьбами.

Глава сто двенадцатая. Тетрадь Артемона
На следующее утро Парис попросил Иараса прийти в малый зал дворца. Он хотел, чтобы старый царь ещё раз вспомнил всё, что могло иметь отношение к Артемону. Приам тоже присутствовал, а немного позднее вошёл Гектор. На столе лежали копии старых хозяйственных записей, принесённых Иларионом.
Иарас долго рассматривал одну из них.
— Вот этот почерк я помню, — сказал он. — Артемон писал мелко, почти без наклона. Он не любил оставлять свободного места на табличках. Говорил, что пустое место в записи однажды обязательно кто-нибудь заполнит чужими словами.
— Мудрое замечание, — произнёс Приам.
— Особенно для человека, который отвечал за расходы, — добавил Гектор.
Парис придвинул к отцу ещё одну табличку.
— Ты говорил, что Артемон мог принимать отчёты Севериана. Посмотри на эту запись. Здесь указаны расходы на ремонт западной стоянки.
Иарас внимательно прочёл её.
— Это его почерк. Но подпись внизу принадлежит не ему.
— Кому?
— Не могу разобрать. Возможно, человеку из морского союза. В те годы мы сотрудничали с союзом в вопросах содержания общих пристаней. Некоторые расходы проходили через царское хозяйство, другие оплачивались самими участниками союза.
Иларион, стоявший у окна, подошёл к столу.
— Я нашёл ещё две записи. В одной Артемон принимает отчёт о ремонте судна, в другой подтверждает получение материалов для западной дороги. Но в третьей, относящейся к тому же периоду, его имя зачёркнуто и заменено другим.
— Каким? — спросил Парис.
— Лакедемон.
Гектор поднял голову.
— Это имя человека или обозначение места?
— Скорее имя. Но я не встречал его в списках царских служителей.
Иарас покачал головой.
— Я тоже не помню такого человека.
— Может быть, это торговец? — предположил Приам.
— Возможно. Но тогда непонятно, почему его имя поставлено вместо имени служителя, принимавшего отчёт.
Парис провёл пальцем по краю таблички.
— Значит, у нас появляется ещё одно имя, которое пока ничего не объясняет.
— Не торопись считать его частью одной цепи, — сказал Иарас. — Иногда в старых записях встречаются совершенно посторонние люди. Если мы начнём связывать каждого незнакомца с нынешними событиями, то перестанем отличать правду от собственных догадок.
Парис согласился. Он уже понимал, что расследование может затянуться не из-за недостатка сведений, а из-за их избытка: каждое новое имя открывало несколько возможных дорог, и не все они вели к цели.
— Нужно найти человека, который забрал бумаги у дочери Артемона, — сказал Гектор. — Она может узнать его, если увидит.
— Мирон уже договорился о встрече, — ответил Парис. — Но я не хочу, чтобы женщина чувствовала себя обвиняемой. Ей и без того пришлось пережить потерю отца.
Иарас одобрительно посмотрел на внука.
— Помни, Парис: государство часто требует от человека памяти, когда ему самому хотелось бы забыть. Не заставляй людей расплачиваться за чужие ошибки только потому, что они оказались рядом.
В Крании Сатир в тот день не появился на рынке. Зато к мастерской, где проверяли серебро, пришёл незнакомый мужчина. Он был среднего роста, с короткой бородой и заметной хромотой. На нём был простой дорожный плащ, а в руках — небольшой деревянный футляр.
Мастер узнал его: несколько недель назад этот человек уже приходил вместе с Сатиром, но тогда они почти не разговаривали.
— Мне нужно проверить серебро, — сказал незнакомец.
— Сколько?
— Не серебро. Сам футляр.
Мастер удивился.
— Я не торгую деревянными вещами.
— Я знаю. Мне сказали, что ты умеешь отличать старые знаки от новых.
Мастер осторожно посмотрел на посетителя.
— Кто сказал?
— Человек, который больше не хочет приходить сюда сам.
Незнакомец положил футляр на стол и открыл его. Внутри находились три бронзовые пластинки, несколько небольших металлических колец и сложенный вчетверо пергамент.
Мастер не прикоснулся к вещам.
— Что именно ты хочешь узнать?
— Знак на одной из пластинок. Мне сказали, что он принадлежал старому хозяйству Трои.
Мастер наклонился. На бронзе был изображён корабль с поднятым парусом. Рисунок был грубоватым, а на оборотной стороне виднелись две короткие насечки.
— Я видел похожие изображения, — осторожно ответил он. — Но это не официальная печать морского союза.
— А что тогда?
— Не знаю. Возможно, знак мастерской или владельца судна.
Незнакомец закрыл футляр.
— Хорошо. Ты ничего не видел.
— Я не видел ничего, что мог бы назвать своим делом.
Посетитель оставил на столе несколько монет и вышел. Мастер не стал его останавливать, но, когда тот скрылся за поворотом, позвал помощника и попросил запомнить направление, в котором ушёл незнакомец.
Он не знал, что за ним наблюдал человек Мирона.
К вечеру Парис получил сообщение из Крании. В нём говорилось о хромом незнакомце с футляром, содержащим бронзовые пластинки. Мирон пока не мог подтвердить, что этот человек связан с Сатиром, но обстоятельства заслуживали внимания.
Парис прочитал сообщение дважды и позвал Фалеса.
— Ты помнишь коробку, которую передал человеку со знаком старой царской дороги?
— Помню, — ответил Фалес. — И до сих пор жалею, что не спросил, что в ней находится.
— Ты видел, что в ней были металлические пластинки?
— Нет. Но когда я передавал коробку, внутри что-то перекатывалось. Я тогда решил, что это небольшие детали или украшения.
— А если это были такие пластинки?
Фалес помрачнел.
— Тогда я мог передать не просто чужую вещь, а часть документов, которыми кто-то пользуется до сих пор.
— Мы не знаем, что именно было в коробке. Не обвиняй себя в том, чего пока не доказано.
Фалес посмотрел на Париса.
— Но я должен помочь найти человека, которому её передал.
— Да. И расскажи ещё раз всё, что помнишь о нём. Не пытайся восстановить то, чего не видел. Только то, что действительно запомнил.
Фалес задумался.
— Он был худощавым, высоким, с седыми волосами. Голос тихий, немного хрипловатый. Левую руку держал близко к телу. На пальце был перстень с изображением корабля. Он не называл своего имени. Сказал лишь, что действует по поручению человека, которому принадлежит старое право дороги.
— Ты видел, как он пользовался левой рукой?
— Нет. Он держал коробку правой. Левую почти не двигал.
Парис внимательно посмотрел на него.
— А повреждённая правая рука, о которой говорил Менандр?
— Не знаю. У человека, которому я передал коробку, была прижата к телу левая рука. Я помню это совершенно ясно.
Они замолчали. До сих пор некоторые описания казались похожими, но теперь становилось очевидно, что внешние признаки нельзя смешивать. Человек с повреждённой правой рукой мог быть совсем другим. А седой служитель с перстнем-кораблём, возможно, вообще не имел отношения к нынешним ночным перевозкам.
— Хорошо, — сказал Парис. — Это важно. Мы не будем соединять разные свидетельства только потому, что они нам кажутся удобными.
Фалес впервые за долгое время почувствовал, что его признание не превратилось в окончательный приговор. Но это не освобождало его от ответственности. Он знал, что однажды принял чужое поручение, не задав нужных вопросов, и теперь должен был помочь исправить последствия.
В Спарте тем временем Менелай получил донесение от капитана одного из торговых судов. Тот сообщил, что в последние недели несколько небольших кораблей меняли обычные маршруты, заходили в малые бухты и задерживались там без видимой причины.
Менелай вызвал капитана к себе.
— Ты видел, что они перевозили?
— Нет, господин. Но один из кораблей я знаю. Он принадлежит купцу из Крании. Раньше он ходил с вином и маслом, а теперь часто выходит в море без обычного груза.
— Кто его капитан?
— Человек по имени Евтих. Он давно занимается перевозками, но в последнее время стал нанимать новых людей.
— Ты разговаривал с ним?
— Однажды. Он сказал, что выполняет частные заказы и не желает обсуждать их с другими купцами.
Менелай отпустил капитана и велел принести карту. Он не собирался начинать собственное расследование, пока не получит подтверждений, но понимал: если сведения окажутся верными, Агамемнон может использовать их как оправдание для вмешательства в дела Трои.
Он пригласил Одиссея.
— Посмотри на эти маршруты.
Одиссей изучил карту.
— Они проходят достаточно далеко от основных троянских гаваней.
— Но некоторые приближаются к западному мысу.
— Возможно, корабли ищут укрытие от ветра.
— Возможно. Но я не хочу, чтобы Клеарх узнал об этом раньше, чем мы поймём, что происходит.
Одиссей посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Ты начинаешь понимать, что иногда сведения опаснее оружия.
— Я всегда это понимал. Просто теперь слишком много людей хотят использовать любую новость, чтобы подтолкнуть остальных к войне.
— Тогда не позволяй им торопить тебя. Если ты действительно хочешь сохранить мир, тебе придётся выдержать обвинения в нерешительности.
Менелай вздохнул.
— Я уже привык к ним.
— Нет, — ответил Одиссей. — Ты пока только учишься их переносить.
Менелай улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Он знал, что Одиссей прав.
В Трое Гектор получил известие о новых передвижениях ахейских судов и немедленно вызвал Париса. Братья встретились у стены, откуда открывался вид на западную дорогу и далёкое море.
— Если ахейцы действительно начали наблюдение, — сказал Гектор, — мы должны знать, кто именно выходит в море.
— А если они просто охраняют торговцев?
— Тогда нам нечего возражать. Но я не хочу, чтобы под видом охраны к нашему берегу подошли вооружённые отряды.
Парис посмотрел на море.
— Менелай, насколько нам известно, выступает против высадки. Но он не может отвечать за каждого командира.
— И Агамемнон не всегда может удержать своих людей.
— Значит, нам нужно подготовиться к тому, что кто-нибудь решит действовать самостоятельно.
Гектор положил руку на каменный парапет.
— Я не хочу войны, Парис. Но если она придёт, мы должны встретить её не с закрытыми глазами.
— Я понимаю.
— Тогда завтра усилим дозоры на западном участке. Не для того, чтобы пугать торговцев, а чтобы вовремя заметить военные корабли.
Парис согласился. Они ещё некоторое время стояли рядом, наблюдая, как последние солнечные лучи ложатся на море. Внизу, у дороги, проходили люди, возвращавшиеся с работы. Кто-то вёл осла, нагруженного мешками, кто-то нёс корзину с рыбой, а двое мальчиков спорили, кому достанется найденная на берегу раковина.
Гектор посмотрел на них.
— Вот ради кого мы всё это делаем.
— Да, — ответил Парис. — И именно поэтому нельзя позволить страху превратить нас в тех, от кого мы пытаемся защитить город.
В тот вечер в Трое не произошло ничего, что можно было бы назвать решающим. Не было арестов, не прозвучали обвинения, не открылась тайна старой дороги. Но в Крании кто-то вынес из футляра бронзовые пластинки, в Спарте капитан сообщил о необычных маршрутах, а в Трое Парис впервые ясно увидел, что расследование и приближающаяся опасность могут оказаться частями одного события. И если он хотел предотвратить беду, ему предстояло научиться действовать быстрее, не теряя той осторожности, которая до сих пор удерживала его от непоправимой ошибки.
Глава сто тринадцатая. Последний свидетель
Дождь начался под утро и к полудню превратил дороги вокруг Трои в тяжёлую, липкую грязь. Возчики ругались, лошади скользили на каменистых подъёмах, а торговцы, которым предстояло доставить товары к западным поселениям, предпочитали переждать непогоду под навесами. Только люди, привыкшие к морю, знали, что дождь на суше ещё не означает покоя на воде. Ветер мог измениться за несколько часов, и тогда небольшие суда искали укрытие в бухтах, которые в обычные дни обходили стороной.
Мирон вернулся во дворец ближе к вечеру. Он был промокшим, усталым и явно недовольным тем, что привёз.
— Незнакомец с футляром исчез, — сообщил он Парису. — Мы проследили за ним до старой дороги, но там он пересел в другую повозку. Возница утверждает, что доставил его к южному поселению. Однако люди, которых я послал туда, его не нашли.
— А Сатир?
— Сатир появился возле мастерской только на короткое время. Он поговорил с хозяином, ничего не проверял и ушёл. Но перед уходом оставил ему маленькую дощечку.
— Что на ней?
— Два имени и число. Первое имя мастер не разобрал. Второе — Евтих. Рядом стояло число три.
Парис поднял глаза.
— Евтих, капитан кранийского судна?
— Возможно. Я пока не могу утверждать, что это тот же человек. Но совпадение заслуживает внимания.
— Где сейчас Сатир?
— Покинул город. Направился на юг, не взяв с собой обычного багажа. Его повозка была почти пустой.
Парис подошёл к столу и посмотрел на карту.
— Если он уехал после встречи с мастером, возможно, почувствовал наблюдение.
— Или у него просто закончились дела в Крании.
— Ты прав. Мы не должны превращать каждое движение человека в доказательство его вины.
Мирон устало улыбнулся.
— Иногда мне кажется, что ты повторяешь эту мысль чаще, чем сам веришь в неё.
— Потому что слишком легко начать видеть виновных повсюду, когда долго ищешь одного.
В комнату вошёл Гектор. Он снял плащ и положил на стол мокрые перчатки.
— На западном участке обнаружили следы свежей повозки. Она прошла к старому складу, но обратно по той же дороге не возвращалась.
— Есть свидетели?
— Один пастух видел, как повозка остановилась возле заброшенной постройки. Через некоторое время оттуда вышли двое мужчин. Один был высоким, второй — ниже ростом и хромал.
Мирон оживился.
— Хромой! Возможно, это тот самый человек, который приходил к мастеру в Крании.
— Возможно, — согласился Гектор. — Но пастух не видел их лиц. Он запомнил только походку и одежду.
Парис посмотрел на брата.
— Мы должны проверить склад.
— Уже проверили. Внутри никого не было. Нашли несколько пустых сосудов, обрывки верёвок и следы недавнего хранения зерна. Ничего такого, что позволило бы обвинить кого-либо.
— А второй выход?
— Есть. Он ведёт к оврагу, откуда можно спуститься к морю.
Парис некоторое время изучал карту.
— Тогда нам нужно понять, куда уходит эта дорога.
— Я отправлю туда двух наблюдателей, — сказал Гектор. — Они будут следить за движением повозок, не вмешиваясь в торговлю.
Мирон собирался уйти, но Парис остановил его.
— Найди того пастуха. Поговори с ним ещё раз. Может быть, он заметил что-нибудь, чего не счёл важным.
В южном поселении Харон заканчивал ремонтировать ось телеги, когда к нему пришёл незнакомый старик. Он был невысоким, с седой бородой, в старом плаще, потемневшем от дождя. На вид ему было около семидесяти лет. Он опирался на деревянную палку, но держался прямо.
— Ты Харон? — спросил он.
— Смотря кто спрашивает.
— Меня зовут Мелес.
Мастер отложил инструмент.
— Какой Мелес?
— Тот, которому несколько дней назад прислали письмо из Трои.
Харон внимательно посмотрел на посетителя.
— Значит, ты и есть бывший писец?
— Когда-то был. Теперь я только старик, который хотел бы спокойно прожить оставшиеся годы.
— Тогда зачем пришёл ко мне?
Мелес оглянулся на улицу.
— Мне сказали, что ты отказался от ночной перевозки зерна к западному мысу. И что к тебе приходил человек со шрамом.
Харон нахмурился.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я видел его раньше.
Старик вошёл под навес и присел на скамью. Харон поставил перед ним чашу воды.
— Ты знаешь, кто он?
— Нет. Но я знаю, что несколько лет назад этот человек сопровождал одного служителя, который приезжал осматривать старые склады. Тогда у него не было шрама. Или, по крайней мере, я его не заметил.
— И кто был тот служитель?
Мелес опустил глаза.
— Я не уверен, что имею право называть его имя.
— Если ты пришёл ко мне, значит, всё-таки считаешь, что имеешь.
Старик долго молчал.
— Севериан.
Харон не сразу ответил.
— Тот самый, о котором спрашивают в Трое?
— Возможно. Я не знаю, жив ли он теперь. Но тогда он занимался снабжением малых пристаней и складов. Его сопровождали разные люди. Один из них был широкоплечим, с тёмной бородой. Я запомнил его потому, что он однажды помог мне поднять тяжёлый ящик.
— Это мог быть Филон.
— Возможно. Но тогда его звали иначе. Кажется, Арист.
Харон нахмурился.
— Ты уверен?
— Нет. Я был моложе, но уже тогда плохо запоминал имена. Я помню только, что он работал с Северианом и однажды поссорился с ним из-за количества зерна, записанного в ведомости.
— А потом?
— Потом я уехал. Много лет не слышал о них.
Харон посмотрел на старика с недоверием.
— И почему ты решил рассказать об этом сейчас?
Мелес тяжело вздохнул.
— Потому что вчера ко мне пришёл человек и спросил, не сохранились ли у меня старые записи. Он знал, что я получил письмо из Трои. И сказал, что некоторые воспоминания лучше оставлять при себе.
— Ты его знаешь?
— Нет. Он был одет как обычный торговец. Но говорил так, словно привык отдавать распоряжения.
Харон некоторое время смотрел на него, затем поднялся.
— Я не хочу иметь дела с теми, кто возит зерно ночью и пугает стариков. Если ты действительно знаешь что-то важное, лучше отправляйся в Трою и расскажи Гектору.
— Я уже слишком стар для путешествий.
— А для того, чтобы молчать, ты ещё достаточно молод?
Мелес впервые за разговор улыбнулся.
— Ты говоришь прямо, мастер.
— Иначе мне пришлось бы всю жизнь чинить не только телеги, но и чужие оправдания.
Старик согласился передать Парису свои воспоминания, но попросил не посылать за ним вооружённых людей. Харон обещал найти надёжного торговца, который доставит его в Трою.
В тот же день в Спарте Елена получила письмо от женщины, с которой когда-то познакомилась во время пребывания в Трое. Письмо было коротким и осторожным. Женщина рассказывала о возвращении Клеомены, о том, как постепенно восстанавливаются отношения в семье Дория, и о том, что город всё больше тревожится из-за морских слухов.
Елена прочитала письмо несколько раз. Она особенно задержалась на словах о Клеомене. Ей вспомнилось, как тяжело иногда бывает человеку вернуться туда, где его давно перестали ждать. Она знала это чувство лучше многих.
Менелай нашёл её в комнате с пергаментом в руках.
— Новости из Трои?
— Да. О Клеомене и её сыне. Кажется, у них наконец появилась возможность быть семьёй, хотя каждый из них уже успел прожить часть жизни отдельно.
— Это хорошая новость.
— Да. Но письмо написано тревожно. Там говорят о новых судах и ночных перевозках.
Менелай сел рядом.
— Сегодня я говорил с капитаном, который наблюдал за одним из кранийских кораблей. Он утверждает, что тот несколько раз менял маршрут.
— Ты думаешь, это связано с Троей?
— Пока не знаю. Но Агамемнон уже интересуется этими сведениями.
Елена отложила письмо.
— А ты?
— Я хочу понять, что происходит, прежде чем кто-нибудь решит, что понял всё.
Она внимательно посмотрела на мужа.
— Ты всегда умел находить правильные слова. Но слова не всегда удерживают людей от поступков.
— Я знаю.
— Тогда не забывай, что за каждым решением совета стоят люди, которые не сидят за этим столом.
Менелай взял её письмо и аккуратно сложил.
— Я не забыл.
Елена не стала продолжать разговор. Ей хотелось верить ему, но она уже знала, что мир редко зависит от одного человека, даже если этот человек обладает царской властью.
На следующий день Мелес прибыл в Трою. Он был утомлён дорогой, однако отказался отдыхать, пока не поговорит с Парисом. В малом зале его встретили Парис, Гектор и Иларион.
Старик долго рассматривал архивариуса.
— Ты всё ещё хранишь старые таблички?
— Пока есть кому их читать, — ответил Иларион.
Мелес сел и попросил принести воды.
— Я хочу рассказать о Севериане. Но сразу предупреждаю: мои сведения относятся к давним годам. Я не знаю, что он делал после моего отъезда.
— Мы не просим тебя делать выводы, — сказал Парис. — Расскажи только то, что помнишь.
Мелес кивнул.
— Севериан был не просто служителем. Он отвечал за передачу распоряжений между несколькими хозяйственными подразделениями. При этом его имя редко появлялось в официальных документах. Обычно он передавал указания другим, а отчёты принимал человек, которого называли проверяющим.
— Артемон? — спросил Парис.
— Да. Артемон. Но он не был единственным. Иногда отчёты принимал человек из морского союза. Я помню его лицо, но не помню имени.
— А тот широкоплечий мужчина?
— Его называли Арист. Позже он стал появляться под другим именем. Я не знаю, было ли это связано с его работой или с личными обстоятельствами.
Гектор внимательно слушал.
— Ты видел, как он ссорился с Северианом?
— Да. Спор был из-за зерна. В ведомости значилось больше, чем фактически поступило на склад. Севериан требовал исправить запись. Арист утверждал, что недостача возникла во время перевозки.
— Кто оказался прав?
— Я не знаю. Но помню, что Севериан не позволил ему подписать отчёт.
Парис переглянулся с Гектором.
— Ты уверен, что речь шла о том же человеке, которого Харон видел под именем Филон?
— Уверен только в том, что мужчина был широкоплечим и имел тёмную бороду. Шрама тогда не было. Или я его не заметил.
— А что стало с Северианом?
Мелес задумался.
— Однажды он перестал приезжать. Нам сообщили, что его перевели на южные склады. Позднее я услышал, будто он уехал на острова. Но это были слухи.
— Ты говорил, что вчера к тебе приходил незнакомец, — напомнил Иларион. — Что именно он спрашивал?
— Хотел знать, сохранились ли у меня старые ведомости. Особенно те, где упоминались западная стоянка и ремонт малых судов. Я ответил, что ничего не осталось.
— А это правда? — спросил Гектор.
Мелес посмотрел на него.
— Нет. У меня сохранилась одна маленькая табличка. Я не взял её с собой, потому что не хотел рисковать.
— Где она?
— Дома, в Крании. Но я могу отправить её вам.
Парис покачал головой.
— Нет. Если она действительно важна, лучше доставить её лично. Но только если ты сам этого хочешь. Мы не станем заставлять тебя.
Мелес задумался, потом медленно кивнул.
— Я привезу её. Мне надоело, что старые люди боятся собственных воспоминаний.
Когда старик ушёл отдыхать, Гектор задержался с Парисом.
— Теперь у нас есть подтверждение, что Филон мог работать с Северианом много лет назад.
— Но мы не знаем, тот ли это человек, — ответил Парис. — Мелес помнит мужчину по имени Арист, но не уверен в его дальнейшей судьбе. А нынешний посредник Филон может оказаться совершенно другим человеком.
— И всё же совпадений становится слишком много.
— Да. Но мы должны проверить их по отдельности.
Гектор подошёл к окну.
— Если Артемон действительно принимал отчёты, а потом его бумаги забрали, значит, кто-то заинтересовался старыми сведениями задолго до нынешних перевозок.
— Возможно, он искал не деньги, а право распоряжаться стоянками.
— Или документы, подтверждавшие такое право.
Парис задумался.
— Тогда бронзовые пластинки могут быть не просто знаками. Они могут подтверждать старые полномочия.
— Но какие именно?
— Этого мы пока не знаем.
За окном дождь прекратился. По улице прошла женщина с корзиной, за ней бежали двое детей. Один мальчик поскользнулся, упал и заплакал. Мать остановилась, подняла его, отряхнула одежду и продолжила путь, держа сына за руку.
Гектор смотрел на эту простую сцену с неожиданной нежностью.
— Знаешь, Парис, иногда мне кажется, что мы слишком много времени проводим среди старых документов и слишком мало — среди тех, кого должны защищать.
— Поэтому завтра я хочу пойти в южное поселение без свиты. Поговорить с людьми, узнать, что они слышат о перевозках и чего боятся.
— Это опасно.
— Не опаснее, чем позволить чужим решениям определить судьбу этих людей.
Гектор помолчал, затем согласился.
— Тогда пойдём вместе.
И Парис был рад этому решению. Впервые за последние дни он почувствовал, что расследование снова возвращается к своему настоящему смыслу. Не к поиску таинственных знаков и не к раскрытию чужих имён, а к защите людей, чья обычная жизнь могла быть разрушена чужими тайными расчётами. Именно ради них он и собирался продолжать поиски, даже если дорога к истине окажется длиннее, чем они предполагали.
Глава сто четырнадцатая. Обычные люди
Утром Парис и Гектор покинули дворец без царской свиты. Они надели простые дорожные плащи, взяли по одному сопровождающему и направились в южное поселение. День обещал быть ясным, хотя после ночного дождя земля ещё хранила влагу, а над низинами поднимался лёгкий туман.
Парис давно хотел пройти по этой дороге не как царевич, которого встречают поклонами, а как человек, которому можно сказать правду, не опасаясь последствий. Он знал, что присутствие Гектора всё равно выдаст их положение, но рассчитывал, что отсутствие вооружённого сопровождения сделает разговоры свободнее.
Первым они встретили Харона. Мастер стоял возле своей мастерской и рассматривал колесо, которое никак не удавалось выправить. Увидев братьев, он вытер руки о передник.
— Неужели царевичи решили сами проверить, хорошо ли работают наши телеги? — спросил он с улыбкой.
— Если бы мы умели чинить телеги, тебе пришлось бы искать другую работу, — ответил Парис.
Харон рассмеялся.
— Тогда прошу вас ничего не трогать. У меня и без царской помощи хватает неприятностей.
Гектор осмотрел мастерскую.
— Как идут дела?
— Как у всех. Одни платят вовремя, другие обещают, третьи говорят, что заплатят после следующего урожая. Но жить можно.
— А перевозки?
Харон перестал улыбаться.
— Обычные идут как прежде. Несколько торговцев стали чаще спрашивать о дороге к западному мысу, но после того, как я отказался от ночной работы, ко мне больше никто не обращался.
— Тебе угрожали? — спросил Гектор.
— Нет. И это меня удивляет. Я ожидал, что тот человек со шрамом вернётся и станет убеждать меня или хотя бы потребует объяснений. Но он исчез.
Парис заметил, что Харон произнёс это без облегчения.
— Ты хотел бы, чтобы он вернулся?
— Нет. Просто я привык, что люди, которым отказываешь в работе, обычно не исчезают бесследно. Они либо сердятся, либо ищут другого мастера. А этот словно никогда здесь не был.
Гектор посмотрел на него.
— Возможно, он действительно нашёл другого мастера.
— Возможно. Но мне не нравится, когда человек хочет нанять меня, а потом ведёт себя так, будто мы никогда не встречались.
Они попрощались с Хароном и направились к колодцу, возле которого обычно собирались женщины из поселения. Там они встретили Мирту, которая продавала масло и сушёную рыбу. Она узнала Париса сразу, хотя он надеялся, что простой плащ поможет ему остаться незамеченным.
— Ты опять пришёл спрашивать о покупателях? — спросила она.
— Нет. Сегодня я хочу узнать, не изменилось ли что-нибудь в жизни поселения.
Мирта внимательно посмотрела на него.
— Изменилось. Люди стали меньше доверять друг другу. Одни боятся, что их обвинят в тайной торговле, другие опасаются, что из-за чужих дел им запретят продавать товары на западной дороге. А мне приходится объяснять каждому, что я не обязана знать, кто покупает масло у моего соседа.
— Кто-нибудь требовал от тебя молчать?
— Один человек. Но он не угрожал. Просто сказал, что некоторые вопросы могут навредить моей семье.
Гектор нахмурился.
— Ты знаешь его?
— Нет. Молодой, чисто одетый, говорил вежливо. Даже заплатил за масло больше обычного. Только смотрел так, будто уже знал мои ответы.
— Когда это было?
— Три дня назад.
Парис спросил, не заметила ли она, куда незнакомец направился после разговора.
— Он пошёл к старой дороге. Там его ждал человек с повозкой. Но я не разглядела ни лица, ни знака на одежде.
— А повозка?
— Хорошая, крепкая. Не торговая, но и не царская. На задней оси была новая бронзовая втулка.
Харон, услышав последние слова, подошёл ближе.
— Новая бронзовая втулка? А какого цвета была повозка?
Мирта описала её. Мастер нахмурился.
— Я недавно изготовил такую втулку для одного заказчика. Он просил сделать её прочнее обычной, потому что собирался перевозить тяжёлые ящики.
— Кто заказчик? — спросил Гектор.
— Не знаю его имени. Заказ принёс молодой человек. Сказал, что работает на торговца из Крании.
Парис не стал задавать новых вопросов. Он понимал, что Харон уже сообщил всё, что мог вспомнить, и не хотел превращать обычную беседу в допрос.
В полдень они посетили дом, где жила дочь Артемона. Женщина встретила их настороженно, но, узнав Париса, пригласила внутрь. Её звали Феона. Она была уже немолода, однако в её движениях сохранялась спокойная уверенность человека, привыкшего самостоятельно решать семейные дела.
— Я помню, что рассказывала Мирону, — сказала она. — Но с тех пор ничего нового не узнала.
— Мы не за этим пришли, — ответил Парис. — Нам хотелось бы понять, каким человеком был твой отец.
Феона удивилась.
— Неужели это так важно?
— Возможно, гораздо важнее, чем нам кажется.
Она помолчала, затем достала из деревянного сундука небольшой кусок ткани. На нём лежала бронзовая застёжка с изображением оливковой ветви.
— Это осталось после него. Он носил её почти всю жизнь.
Парис не стал сразу брать вещь в руки.
— Ты уверена, что она принадлежала отцу?
— Конечно. Я сама подарила её ему, когда вышла замуж. Тогда он сказал, что будет носить её до тех пор, пока помнит дорогу домой.
Гектор внимательно осмотрел застёжку.
— Ты говорила, что после смерти отца кто-то приходил за его бумагами. Как он выглядел?
Феона задумалась.
— Среднего роста, не слишком молодой. На правой руке у него был перстень. Я не помню, что на нём изображалось. Он говорил очень спокойно, но я чувствовала, что ему не нравится, когда я задаю вопросы.
— Он представился?
— Назвался служителем хозяйства. Сказал, что бумаги принадлежат царскому дому и должны быть возвращены.
— Ты поверила ему?
— Тогда мне было не до того, чтобы проверять его полномочия. Отец умер, муж часто уезжал, дети были маленькими. Я хотела только, чтобы чужой человек поскорее ушёл.
Парис посмотрел на неё с пониманием.
— Ты не виновата в том, что произошло.
Феона опустила глаза.
— Иногда я думаю, что должна была сохранить хотя бы одну запись. Отец всегда говорил, что документы нужны не для того, чтобы помнить прошлое, а чтобы никто не мог изменить его по своему желанию.
— Он был прав, — тихо произнёс Гектор.
Феона убрала застёжку обратно в ткань.
— Я не знаю, жив ли отец. Но однажды он сказал мне, что собирается уехать туда, где никто не станет спрашивать его о старых делах. Возможно, он действительно умер. Возможно, просто хотел, чтобы его считали умершим.
— Почему ты никогда не рассказывала об этом раньше?
— Потому что не считала это важным. Он был старым человеком, уставшим от своей работы. Я думала, что он хочет провести последние годы спокойно.
Парис поблагодарил её. Перед уходом он пообещал, что никто не станет беспокоить её без необходимости.
По дороге обратно Гектор долго молчал. Наконец он произнёс:
— Человек, который забрал бумаги, мог иметь отношение к морскому союзу.
— Или просто воспользоваться его именем.
— У него был перстень. У человека, которого Фалес называл получателем коробки, тоже был перстень с кораблём.
Парис остановился.
— Но Фалес говорил о другом человеке. У того была повреждена левая рука. А незнакомец у Феоны носил перстень на правой.
— Перстень мог быть обычным украшением.
— Именно. Мы не должны искать одного человека там, где могли действовать трое или четверо.
Гектор улыбнулся.
— Ты становишься осторожнее.
— Я становлюсь старше, хотя мне ещё далеко до твоего опыта.
— Иногда опыт только мешает. Он заставляет человека видеть в каждом новом событии продолжение старого.
Парис посмотрел на брата.
— А иногда помогает не повторять ошибок.
Они продолжили путь. У южных ворот их встретил посланник из дворца. Он сообщил, что Иларион просит Париса немедленно приехать в архив: обнаружилась новая запись, связанная с Северианом.
В архиве Иларион и Мирина ждали их возле большого стола. На нём лежала старая табличка, которую Мелес прислал из Крании через надёжного торговца. К ней прилагалась небольшая деревянная дощечка с пояснением, написанным рукой бывшего писца.
— Это та самая запись? — спросил Парис.
— Да, — ответил Иларион. — Мелес сохранил её много лет. Он утверждает, что получил её от Артемона перед своим отъездом.
— Почему он не рассказал об этом сразу?
— Потому что боялся, что запись может навредить кому-то из тех, кто ещё жив. Он не знал, кому можно доверять.
Мирина подала Парису дощечку.
На ней значилось:
«Западная стоянка. Ремонт двух малых судов. Получено восемь мер масла, шесть мер зерна, бронзовые кольца и канаты. Отчёт принят Северианом. Проверка — А. Передача распоряжения — по старому праву. Исполнение без задержки».
— Что означает «проверка — А.»? — спросил Гектор.
Иларион осторожно провёл пальцем по надписи.
— Возможно, первая буква имени Артемона. Но я не уверен.
— А что значит «по старому праву»?
— Вот это меня и беспокоит, — ответил архивариус. — В царских документах такого выражения я не встречал. Есть право морского союза, есть право царской дороги, есть отдельные соглашения о содержании пристаней. Но «старое право» не определено.
Парис ещё раз прочитал запись.
— Здесь нет ни печати царя, ни официального знака союза.
— Верно, — сказал Иларион. — Только отметка о передаче распоряжения. Возможно, речь идёт о каком-то прежнем соглашении, которое продолжало действовать по привычке, хотя его уже никто не мог подтвердить.
Гектор посмотрел на архивариуса.
— Или кто-то сознательно использовал неопределённость старых правил.
— Это тоже возможно.
Мирина достала другую табличку.
— Я заметила одну подробность. Здесь говорится о двух малых судах, но в следующей ведомости упоминается только одно. Второе нигде не числится.
Парис нахмурился.
— Оно могло быть продано?
— Могло. Но тогда должна была остаться запись о передаче владельцу.
Иларион добавил:
— Есть ещё одна странность. В расходах указано восемь мер масла, однако в ведомости о ремонте судна записано только четыре. Остальные четыре меры исчезают из учёта.
— Значит, часть припасов могла предназначаться не для ремонта, — произнёс Гектор.
— Да. Но это могло быть обычным хозяйственным запасом. Мы не знаем, что произошло с ним дальше.
Парис положил табличку на стол.
— Теперь у нас есть подтверждение, что западная стоянка использовалась для содержания малых судов и что распоряжения передавались по какому-то старому праву. Но мы всё ещё не знаем, кто имел право этим пользоваться.
— И кто решил воспользоваться им теперь, — добавил Иларион.
Вечером в Трою прибыл гонец из Крании. Он привёз короткое сообщение от Мирона: торговец Сатир был замечен в доме на окраине города, где встретился с незнакомцем, прибывшим с юга. После встречи оба разошлись разными дорогами. Мирон успел заметить, что незнакомец хромал на левую ногу.
Парис прочитал донесение и сразу позвал Гектора.
— Возможно, это тот человек с футляром.
— Возможно. Но теперь у нас есть ещё одна подробность: хромота.
— Пастух видел хромого возле старого склада. Мастер в Крании тоже говорил о хромом посетителе.
Гектор задумался.
— Если это один человек, он может связывать торговцев с теми, кто распоряжается перевозками.
— Или быть всего лишь посыльным.
— Тогда нужно выяснить, кому он передаёт сведения.
Парис подошёл к окну. За городскими стенами уже сгущались сумерки. На западе, над морем, медленно темнела полоса облаков.
— Завтра Мирон должен продолжить наблюдение, — сказал он. — Но пусть не приближается к этому человеку. Если тот действительно связан с перевозками, он уже может подозревать слежку.
Гектор согласился и распорядился усилить дозоры на западной дороге.
В ту же ночь, далеко от Трои, в небольшом доме возле южной гавани, человек с хромой ногой положил на стол бронзовую пластинку. Напротив него сидел седой мужчина с неподвижной правой рукой.
— Сатир больше не желает передавать серебро, — сказал хромой. — Он считает, что за ним наблюдают.
— Он не обязан желать, — ответил седой. — Ему заплатили за работу.
— Он требует объяснений.
— Объяснения ему не нужны. Ему нужно понять, что его дело закончено.
Хромой мужчина посмотрел на бронзовую пластинку.
— А что делать с западной стоянкой?
— Пока ничего. Пусть её считают заброшенной.
— Но корабли уже ждут.
Седой человек медленно поднял голову.
— Корабли могут ждать. Люди, которые не умеют ждать, обычно совершают ошибки.
Он убрал пластинку в небольшой кожаный футляр и закрыл его на застёжку.
— И ещё. Не произноси больше имя Севериана. Даже между нами.
— Почему?
— Потому что мы не знаем, кто ещё его помнит.
Хромой мужчина хотел возразить, но передумал. Он давно понял, что седой собеседник не любит вопросов, на которые сам не собирается отвечать.
Когда гость ушёл, старик остался один. Он долго сидел неподвижно, прислушиваясь к шуму ветра за стеной. Затем достал из сундука старую табличку, на которой было выцарапано имя Артемона, и внимательно посмотрел на неё.
Он знал, что прошлое возвращается не сразу. Сначала появляются старые записи, потом люди, которые помнят слишком многое, а затем приходят те, кто хочет выяснить, почему однажды исчезли документы, корабли и распоряжения, оставленные без подписи. И теперь он уже не был уверен, что сможет удержать всё это в тайне.
Впервые за долгие годы ему стало ясно: опасность исходила не только от тех, кто искал правду. Она исходила и от тех, кто слишком долго жил за счёт чужого молчания.
Глава сто пятнадцатая. Тот, кто помнил море
На рассвете седой человек покинул дом возле южной гавани. Он ехал один, без слуг и охраны, в небольшой повозке, запряжённой старой лошадью. Правая рука, повреждённая много лет назад, почти не двигалась, и потому поводья он держал левой. На нём был тёмный плащ, не отличавшийся от одежды десятков других путников.
Он направлялся к небольшому поселению, где когда-то жил человек, которого многие считали умершим. Дорога была знакома ему до последнего поворота. Он помнил старые колодцы, каменные ограды, заброшенные виноградники и дом, в котором прежде останавливались служители царского хозяйства.
Когда-то он сам приезжал сюда с поручениями. Тогда его звали иначе, и никто не обращал внимания на повреждённую руку. Он был одним из многих людей, чья работа заключалась в том, чтобы доставлять распоряжения, получать отчёты и следить за тем, чтобы товары попадали туда, куда их направляли. Но со временем обычная служба превратилась в нечто другое. Он не сразу понял, когда перестал исполнять чужие решения и начал принимать собственные.
У дома, стоявшего возле старого колодца, он остановил повозку и постучал в дверь.
Открыл пожилой мужчина с густыми седыми волосами. Он долго всматривался в посетителя, словно пытался узнать его не по лицу, а по чему-то давно забытому.
— Ты всё-таки приехал, — произнёс хозяин.
— Я должен был убедиться, что ты ещё жив.
— А ты, как вижу, всё ещё не научился приходить без дурных новостей.
Седой человек вошёл.
— Мне нужно поговорить с тобой об Артемоне.
Хозяин закрыл дверь.
— Тогда ты опоздал. Его давно нет.
— Я знаю. Но его имя снова появилось в Трое.
Старик помрачнел.
— Кто интересуется?
— Парис. Иларион. Возможно, Иарас.
При последнем имени хозяин медленно опустился на скамью.
— Значит, старый царь действительно вернулся.
— Да.
— Тогда многое становится опаснее, чем прежде.
Седой человек не ответил.
— Ты ведь обещал, — продолжал хозяин, — что после исчезновения Артемона все эти дела будут закончены.
— Я обещал, что не позволю им разрушить нашу жизнь.
— Это не одно и то же.
Седой человек посмотрел на него с раздражением.
— Ты не знаешь, что происходило все эти годы.
— Знаю достаточно. Я видел, как люди приходили за документами, как меняли записи, как исчезали старые распоряжения. И я помню, что однажды ты сказал: всё это делается ради сохранения порядка.
— Тогда я действительно в это верил.
— А теперь?
Седой человек долго молчал.
— Теперь я не уверен, что кто-нибудь вообще помнит, ради чего всё начиналось.
Хозяин покачал головой.
— Вот это и есть самая страшная часть твоей истории.
В Трое Парис получил письмо от Мирона, который продолжал наблюдение за Сатиром. Торговец не покинул Кранию, как предполагалось ранее, а перебрался в дом своего родственника на окраине города. Там он провёл ночь, а утром встретился с человеком, которого Мирон прежде не видел.
Незнакомец был худощавым, высокого роста, с седыми волосами. Левую руку он держал близко к телу.
Парис перечитал описание.
— Фалес, — позвал он.
Тот вошёл почти сразу.
— Ты хотел меня видеть?
Парис передал ему письмо.
Фалес внимательно прочёл его и побледнел.
— Это может быть он.
— Человек, которому ты передал коробку?
— Да. Рост, волосы, левая рука. Но я не могу утверждать, что это тот же человек. Слишком мало подробностей.
— Ты узнаешь его, если увидишь?
— Думаю, да.
Гектор, стоявший у двери, вмешался:
— Тогда мы должны получить изображение или хотя бы точное описание лица.
— Мирон постарается, — ответил Парис. — Но я не хочу, чтобы он приближался к этому человеку.
Фалес опустил письмо.
— Если это действительно он, значит, моя коробка могла попасть в руки человека, который продолжает пользоваться старыми знаками.
— Возможно. Но пока мы не знаем, что находилось в коробке и кто именно её получил.
— Я понимаю.
Парис посмотрел на него внимательно.
— Фалес, мне нужно, чтобы ты вспомнил ещё одну подробность. Когда ты передавал коробку, этот человек упоминал Севериана?
Фалес задумался.
— Нет. Но он говорил об Артемоне.
— Что именно?
— Сказал, что некоторые старые записи должны вернуться к тем, кому они принадлежат. Я тогда не понял, о каких записях идёт речь.
Гектор медленно произнёс:
— Значит, Артемон был известен ему задолго до нынешнего расследования.
— Или он просто знал его имя, — возразил Парис. — Нам нужно больше.
Фалес вспомнил ещё одну деталь.
— Когда я уходил, он сказал: «Не всякий долг измеряется серебром». Тогда я решил, что речь идёт о каком-то старом обязательстве.
Парис поднял голову.
— Эта фраза напоминает слова из пергамента, который ты передавал вместе с коробкой.
— Да. Там было написано: «Не всякий путь предназначен для возвращения».
Они переглянулись. Две фразы могли принадлежать одному человеку, но не давали ответа, что именно он пытался сообщить.
— Нужно найти Мнесона, — решил Парис. — Он помнит старых служителей и может узнать человека по описанию.
В это время в доме Клеомены происходил совсем другой разговор.
Дорий сидел за столом, помогая Эрифиле разбирать старые ткани. Клеомена принесла из соседней комнаты небольшую деревянную шкатулку, в которой хранились детские вещи сына.
— Я нашла это среди своих прежних вещей, — сказала она. — Не знаю, сохранилось ли у тебя что-нибудь подобное.
Дорий открыл шкатулку. Внутри лежали маленькая деревянная лошадка, бронзовая застёжка и кусочек ткани с вышитым узором.
— Я помню лошадку, — сказал он. — Мне казалось, что я потерял её ещё в детстве.
Эрифила посмотрела на него.
— Ты действительно очень любил её. Однажды даже спрятал под подушку, потому что боялся, что я отдам её другому ребёнку.
Дорий улыбнулся.
— Я был глупым.
— Нет, — возразила Эрифила. — Ты был ребёнком, который боялся потерять то, что любил.
Клеомена села рядом.
— Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным хранить каждую вещь, которую я принесла. Я понимаю, что у тебя уже есть своя жизнь, свои воспоминания и люди, которых ты называешь семьёй.
Дорий посмотрел на неё.
— Ты моя мать. Но Эрифила тоже моя мать, потому что она растила меня, когда тебя не было рядом. Я не могу вычеркнуть ни одну из вас.
Эрифила отвернулась, скрывая слёзы.
— И не должен, — тихо произнесла она.
В комнату вошёл Агенор. Он остановился у двери, увидев всех троих вместе.
— Кажется, я пришёл не вовремя.
— Нет, — ответил Дорий. — Мы как раз говорили о семье.
Агенор подошёл и положил руку на плечо сына.
— Тогда скажу и я. Человек не становится меньше оттого, что любит больше одного человека. И семья не разрушается, если в ней появляется ещё одно сердце.
Клеомена посмотрела на него с благодарностью. Агенор не всегда был простым человеком, и между ними ещё оставались вопросы, которые не решались одним разговором. Но сегодня никто не собирался возвращаться к старым обидам.
Дорий закрыл шкатулку и поставил её на полку.
— Я хочу, чтобы она осталась здесь. Чтобы мы все знали: это часть моей жизни.
Мнесона нашли в его доме возле торговой пристани. Старик сидел на пороге и чинил рыболовную сеть. Услышав, зачем пришёл Парис, он отложил работу.
— Ты хочешь узнать, помню ли я человека с повреждённой левой рукой?
— Да. Возможно, ты видел его много лет назад.
Мнесон задумался.
— Таких людей было немало. Но если речь о человеке с перстнем-кораблём, я, кажется, помню одного.
Парис сел напротив.
— Расскажи.
— Когда я обслуживал западную стоянку, ко мне приезжал высокий худощавый служитель. Волосы у него уже тогда были седыми. Левую руку он держал близко к телу. На пальце носил перстень с кораблём. Он интересовался малыми бухтами и спрашивал, какие из них можно использовать в непогоду.
— Он называл своё имя?
— Нет. Но однажды я слышал, как его назвали Филократом.
Парис внимательно посмотрел на него.
— Ты уверен?
— Уверен, что слышал это имя. Но не уверен, что оно было настоящим.
— А он упоминал Артемона?
Мнесон кивнул.
— Однажды спросил, сохранились ли старые записи о ремонте стоянок. Я ответил, что такие записи должны быть в царском архиве. Он рассмеялся и сказал, что не все документы возвращаются туда, откуда вышли.
Парис почувствовал, как внутри него усиливается тревога.
— Когда это было?
— Много лет назад. Ещё до того, как я окончательно оставил морские перевозки.
— А ты видел его позже?
— Нет. Но однажды на пристани появился человек, который спросил, не знаю ли я, куда уехал Филократ. Он был ниже ростом, с повреждённой правой рукой.
Парис замер.
— Ты помнишь его лицо?
— Нет. Только голос. Он говорил быстро и всё время оглядывался.
— Это мог быть тот человек, о котором рассказывал Менандр.
— Возможно. Но я не могу утверждать.
Парис поблагодарил Мнесона и поднялся. Теперь перед ним складывалась более сложная картина. Филократ, вероятно, был связан со старыми документами и стоянками, но человек с повреждённой правой рукой мог искать его по собственным причинам. А седой мужчина с перстнем-кораблём, которого помнил Фалес, мог оказаться тем же Филократом, а мог быть другим служителем.
Когда Парис вернулся во дворец, Гектор уже ждал его.
— Есть новости?
— Да. Мнесон вспомнил Филократа. Он приезжал к западной стоянке и интересовался старыми записями Артемона.
Гектор нахмурился.
— А человек с повреждённой правой рукой?
— Мнесон видел его однажды. Он спрашивал о Филократе.
— Значит, они могли быть знакомы.
— Или один искал другого.
Гектор посмотрел на карту.
— И теперь нам нужно выяснить, где находится сам Филократ.
Парис подошёл к столу и положил рядом донесение Мирона.
— Если он действительно тот человек, которого видел Фалес, мы можем получить ответы о коробке. Но прежде нужно понять, почему он интересовался старыми стоянками и кто сегодня использует их для ночных перевозок.
Гектор кивнул.
— Тогда пора перестать ждать, когда прошлое само заговорит с нами. Нужно найти тех, кто ещё способен рассказать о нём правду.
В тот вечер в Спарте Агамемнон получил донесение о передвижении небольшого судна, вышедшего из Крании. Корабль не имел обычных торговых знаков и шёл на юг, избегая главных морских путей.
Он вызвал Клеарха.
— Я хочу, чтобы ты выяснил, кому принадлежит это судно.
— Наконец-то мы начинаем действовать.
— Не путай наблюдение с нападением. Пока не будет доказательств, никаких высадок и задержаний.
Клеарх недовольно сжал губы.
— Ты слишком доверяешь чужим обещаниям.
— А ты слишком легко принимаешь подозрение за доказательство.
— Если мы будем ждать, Троя успеет укрепить все свои гавани.
Агамемнон посмотрел на него холодно.
— Я сказал, что никаких самостоятельных действий не будет.
Клеарх поклонился, но в его взгляде осталось неповиновение.
Когда он ушёл, Агамемнон некоторое время стоял над картой. Он понимал, что теряет влияние над людьми, которых сам же собрал под единым знаменем. Каждый из них хотел славы, добычи или возможности доказать собственную силу. И чем дольше откладывалась война, тем труднее становилось удерживать их в повиновении.
В другом конце лагеря Менелай разговаривал с капитаном, которому поручили наблюдать за южными маршрутами. Он приказал ему не приближаться к троянскому берегу и не провоцировать местных жителей.
— Если увидишь корабль без знаков, следуй за ним на безопасном расстоянии. Но помни: ты не имеешь права первым поднимать оружие.
Капитан поклонился.
Менелай смотрел ему вслед и понимал, что его распоряжения могут быть исполнены не всеми. Война ещё не началась, но люди уже учились жить так, словно она неизбежна.
А на далёком южном побережье седой человек с неподвижной левой рукой получил короткое сообщение: «В Трое вспомнили Филократа».
Он долго держал пергамент в пальцах, затем поднёс его к огню. Бумага вспыхнула не сразу, и ему пришлось подождать, пока пламя уничтожит последние строки.
После этого он достал из сундука старую деревянную коробку, похожую на ту, которую когда-то передал Фалес. Она была пуста. Седой человек закрыл её и убрал обратно.
Он не боялся Париса. Он боялся того, что тот может обнаружить среди старых документов, если сумеет добраться до настоящего смысла давнего соглашения. Потому что тогда станет ясно: нынешние перевозки начались не с желания одного торговца заработать серебро и не с прихоти какого-нибудь военачальника. Их корни уходили в решение, принятое много лет назад людьми, которые считали, что имеют право распоряжаться чужими дорогами и чужой судьбой.
И теперь, когда старые имена вновь появлялись в разговорах, он понимал: молчание больше не сможет защитить всех, кто когда-то участвовал в этой истории.
Глава сто шестнадцатая. Цена старого порядка
Утро в Трое выдалось ветреным. С моря тянуло прохладой, и над крышами домов медленно двигались облака, закрывая солнце. В гавани ещё не успели закончить разгрузку двух торговых судов, когда к Парису пришёл Мирон.
Он выглядел усталым. За последние дни ему пришлось несколько раз побывать в Крании, обойти южные поселения и поговорить с людьми, которые не любили отвечать на вопросы о чужих делах. Однако на этот раз он принёс не очередное предположение, а имя.
— Я нашёл человека, который знает капитана Евтиха, — сказал он, когда они с Парисом остались одни. — Не близко знаком, но встречал его на западной стоянке. Говорит, Евтих ходил туда не как обычный торговец. Он привозил людей, которые почти не покидали судно, и забирал небольшие партии груза.
— Какие именно?
— Зерно, масло, канаты. Иногда бронзовые детали. Но самое странное не это. Мой собеседник утверждает, что однажды видел, как Евтих отказался принимать плату за перевозку.
Парис поднял глаза.
— Почему?
— Потому что человек, которому предназначался груз, сказал ему, что расчёт уже произведён.
— Кем?
— Этого он не знает. Но запомнил ответ Евтиха: «Я не спрашиваю, откуда приходит долг. Мне важно, чтобы он был погашен».
Парис задумался. Фраза была похожа на ту, которую Фалес слышал от высокого седого человека: не всякий долг измеряется серебром. Сходство могло быть случайным, но теперь случайность заслуживала проверки.
— Этот человек готов поговорить с нами?
— Не сразу. Он боится потерять место в гавани. У него жена и двое детей. Я не стал давить на него.
— Правильно сделал. Мы не должны превращать честных людей в свидетелей против их воли.
Вскоре к ним присоединился Гектор. Выслушав Мирона, он не стал торопиться с выводами.
— Если Евтих действительно перевозил людей и припасы, это ещё не доказывает, что он готовит нападение, — заметил он. — На западном побережье всегда существовали небольшие стоянки. Некоторые служили торговцам, другие — рыбакам, третьи принадлежали старым хозяйствам.
— Но почему тогда исчезают записи? — спросил Парис.
— Потому что кто-то хочет скрыть расходы. Или потому что прежние распорядители привыкли вести дела так, как им было удобно. Мы пока не знаем, где заканчивается беспорядок и начинается намеренный обман.
Гектор подошёл к окну. За стенами дворца виднелась дорога, по которой двигались повозки с зерном.
— Меня больше беспокоит другое. Если эти люди действительно собирают припасы на западном мысе, значит, им понадобится не только склад. Им потребуется безопасный проход, место для высадки и возможность уйти, не привлекая внимания.
— То есть они готовят нечто большее, чем обычную торговлю?
— Возможно. Но я не хочу поднимать тревогу раньше времени. Вчера начальник южной стены сообщил, что несколько торговцев отказались идти к западному мысу. Они слышали, будто там появились вооружённые люди. Если слухи распространяются, торговля остановится сама собой, а это уже будет выгодно тем, кто хочет ослабить город.
Парис посмотрел на Мирона.
— Нужно выяснить, кто распространяет эти слухи. Не запрещать людям говорить, а установить, откуда они берутся.
— Я займусь этим, — ответил Мирон.
— И ещё одно, — добавил Гектор. — Сегодня я отправлю двух надёжных наблюдателей к западной дороге. Они не должны приближаться к стоянке и вступать в разговоры с незнакомцами. Пусть просто установят, сколько повозок проходит туда и обратно.
Парис согласился, но попросил не использовать воинов в царских знаках. Если люди, связанные со старым соглашением, действительно наблюдают за дорогами, открытый военный дозор может заставить их исчезнуть прежде, чем удастся понять, что происходит.
Когда Мирон ушёл, Гектор задержался.
— Ты снова думаешь о Филократе?
— Да. И о Фалесе. Если коробка, которую он передал, содержала сведения о расстояниях между стоянками, значит, кто-то хотел сохранить карту определённых путей. Но зачем? Чтобы вернуться? Чтобы уйти? Или чтобы провести корабли мимо обычных дозоров?
— А если этот человек не связан с нынешними перевозками?
— Тогда мы должны это доказать так же, как и обратное.
Гектор кивнул. Ему нравилось, что Парис не торопился объявлять виновных. Но он видел и другую опасность: пока они искали доказательства, кто-то мог воспользоваться их осторожностью.
В это время в архиве Иларион и Мирина изучали новую табличку, присланную Мелесом. Она была небольшой, с трещиной на краю. Писец предупредил, что сохранил её не потому, что считал особенно важной, а потому, что однажды заметил несоответствие между числом выданных припасов и количеством судов.
Мирина медленно прочла запись вслух:
— «Западная стоянка. Три выхода. Два судна возвращены. Одно оставлено до следующего распоряжения. Припасы переданы по прежнему праву. Срок хранения не установлен».
— Вот оно, — тихо произнёс Иларион.
— Что именно?
— Не сам факт передачи припасов. Такие записи встречаются в старых хозяйственных книгах. Меня заинтересовала другая формулировка: «Срок хранения не установлен».
Он положил табличку рядом с прежними документами.
— В обычном порядке каждая стоянка должна была отчитываться о состоянии судна, количестве припасов и сроке использования. Если судно оставалось без определённого срока, его содержание становилось постоянным расходом. Кто-то должен был за него отвечать.
— Но здесь ответственного нет.
— Именно. Только ссылка на прежнее право.
Мирина внимательно осмотрела край таблички.
— А если это не разрешение на содержание судна, а право не включать его в обычную ведомость?
Иларион посмотрел на неё с одобрением.
— Хороший вопрос. Тогда нам придётся искать не только хозяйственные записи, но и документы о самом праве. Возможно, оно возникло задолго до Иараса.
— Значит, им могли пользоваться ещё при прежних царях?
— Или оно существовало только на бумаге, пока кто-то не решил применить его на деле.
Вечером Иларион передал Парису копию записи. Прочитав её, тот долго молчал.
— Если одно судно оставили до следующего распоряжения, оно могло находиться там годами?
— Теоретически, — ответил Иларион. — Но мы не знаем, сохранилось ли оно. Может быть, его разобрали, продали или передали другому владельцу. Ведомость говорит лишь о том, что в определённый момент его не вернули в общий учёт.
— И кто мог отдать такое распоряжение?
— Вот этого я пока не знаю.
Парис провёл пальцем по строкам. Впервые старое соглашение переставало казаться ему лишь способом скрывать отдельные расходы. Возможно, оно позволяло сохранять в распоряжении определённых людей суда, стоянки и запасы, не подчиняя их обычному управлению. Если это было так, то кто-то мог создать собственную морскую дорогу внутри царской системы, не объявляя о её существовании.
Но даже эта мысль ещё не объясняла, зачем понадобилась такая дорога теперь.
Ночью, когда город постепенно затихал, на западном побережье появился огонь. Он горел недолго, затем погас. Человек, стоявший на склоне над бухтой, записал время появления сигнала и направился к дороге, где его ждала повозка. Он не знал, что за последние дни троянские наблюдатели уже начали отмечать подобные огни.
И пока одни пытались понять смысл старых записей, другие впервые за долгое время решили воспользоваться ими не для сокрытия прошлого, а для подготовки будущего.
Глава сто семнадцатая. Огонь на западном мысе
На следующее утро один из наблюдателей Гектора вернулся в город раньше назначенного срока. Его звали Ликон, и он служил при южной стене уже несколько лет. Вчера вечером он вместе с товарищем расположился на возвышенности, откуда открывался вид на дорогу к западному мысу.
— Мы видели огонь, — доложил он Гектору. — Один раз. Небольшой, почти сразу погас. Через некоторое время по дороге прошла повозка.
— В какую сторону?
— От мыса к южному поселению. Без факелов. Лошади шли медленно, словно повозка была тяжёлой.
— Ты видел возницу?
— Только силуэт. Но рядом с ним сидел ещё один человек.
Гектор разложил на столе карту побережья.
— Они остановились у старой пристани?
— Не доехали. Свернули раньше, возле каменистой тропы. Там есть место, где дорога скрывается за холмом.
— Твой товарищ остался наблюдать?
— Да. Я пришёл сообщить, потому что заметил ещё кое-что. Огонь появился не со стороны суши. Его зажгли с моря.
Гектор поднял голову.
— Ты уверен?
— Я видел отражение на воде. Сначала подумал, что это свет из дома, но берег в том месте пустой. Потом огонь погас, и почти сразу повозка двинулась.
Гектор не стал задавать лишних вопросов. Он велел Ликону отдохнуть, поесть и вернуться к наблюдению только после смены. Затем послал за Парисом.
Тот пришёл вместе с Мироном.
— Если сигнал подавали с моря, значит, на воде находилось судно, — сказал Парис, выслушав рассказ.
— Или человек в лодке, — уточнил Гектор. — Небольшое судно могло подойти к берегу незаметно.
— Нужно выяснить, было ли оно там раньше.
Мирон предложил обратиться к рыбакам. Они знали побережье лучше стражников и могли заметить даже небольшую лодку, если она появлялась в привычное время.
— Только не спрашивайте их так, будто они уже в чём-то виноваты, — предупредил Парис. — Люди должны понимать, что мы хотим защитить их промысел, а не отнять у них лодки и свободу.
Мирон отправился в южное поселение. Там он встретил старого рыбака по имени Ферекл, который каждое утро выходил в море ещё до рассвета. Тот выслушал его и сначала пожал плечами.
— Ночью на воде всякое бывает. Рыбаки возвращаются поздно, торговцы иногда идут без огней, чтобы не привлекать внимания пиратов.
— Ты видел что-нибудь необычное?
— Три ночи назад видел маленькое судно у каменной бухты. Оно стояло без движения. Я решил, что там ремонтируют весло или ждут попутного ветра.
— А на следующий день?
— Судна уже не было.
— Ты видел людей?
Ферекл помолчал.
— Одного. Он стоял на корме. Высокий, в длинном плаще. Лица я не разглядел. Но запомнил, что он всё время смотрел на берег, словно ждал кого-то.
— Ты можешь показать место?
— Могу. Но сначала скажи, зачем тебе это.
Мирон не стал скрывать правду.
— Мы опасаемся, что кто-то использует старые стоянки для тайной перевозки припасов и людей. Пока у нас нет доказательств, и я не хочу обвинять торговцев или рыбаков. Но если на берегу готовят что-то опасное, пострадать могут прежде всего такие люди, как ты.
Старик долго смотрел на него, затем взял свой посох.
— Тогда пойдём. Только помни: море не любит, когда его считают собственностью тех, кто сидит на суше.
Они направились к бухте. По дороге Ферекл рассказал, что раньше там часто останавливались небольшие суда, принадлежавшие местным хозяйствам. Потом пристань пришла в упадок, а часть каменных сооружений обрушилась. Теперь туда редко заходили даже рыбаки.
— Но недавно кто-то расчистил проход, — заметил он. — Я видел свежие следы на камнях. Не один раз.
Мирон присел у края тропы. Между камнями действительно сохранились следы колёс. На одной из скал была заметна свежая царапина, словно по ней протащили тяжёлый предмет.
— Здесь разгружали повозку?
— Возможно. Но я не видел.
Мирон попросил старика показать место, где стояло ночное судно. Ферекл указал на узкий участок воды между двумя выступами скал.
— Ветер там не страшен, — объяснил он. — Но большой корабль не пройдёт. Только небольшая лодка или лёгкое судно.
Вернувшись в город, Мирон передал сведения Парису и Гектору. На этот раз они не стали откладывать проверку.
Гектор направил к бухте двух опытных моряков, которые должны были осмотреть берег и выяснить, можно ли подойти туда с моря. Парис же попросил Илариона проверить, упоминалась ли эта бухта в старых документах.
В архиве нашлась карта, на которой бухта была обозначена короткой чертой и небольшим кругом. Рядом стояло слово, которое Мирина сначала приняла за имя человека, но Иларион остановил её.
— Это не имя. Здесь написано «убежище».
— Значит, бухта была известна как место укрытия?
— Да. Но не обязательно военного. В старые времена там могли прятать суда от шторма, хранить рыбацкие снасти или пережидать морскую блокаду.
Парис внимательно изучил карту.
— А кому принадлежало это убежище?
Иларион перевернул табличку, лежавшую рядом.
— В этом и состоит трудность. Оно не указано как собственность какого-либо хозяйства. Только сказано: «Содержать по прежнему праву».
Гектор невольно усмехнулся.
— Это право начинает встречаться чаще, чем имена людей.
— Потому что люди могли меняться, а право оставалось, — ответил Иларион. — И тот, кто умел им пользоваться, получал возможность распоряжаться тем, что другим казалось бесхозным.
Парис задумался.
— Значит, нам нужно выяснить, кто имел право пользоваться бухтой и кто сейчас считает его своим.
Вечером они собрались в доме Гектора. К ним пришёл Фалес, которому Парис решил показать карту. Старик долго рассматривал изображение, затем попросил приблизить к себе светильник.
— Я видел эту бухту, — произнёс он наконец. — Не здесь, а на одной из старых схем, которые мне показывали перед тем, как я передал коробку.
— Ты уверен?
— Да. Только тогда она была отмечена не как убежище, а как место ожидания.
— Чего ожидания?
Фалес медленно покачал головой.
— Не знаю. Но помню, что человек с перстнем-кораблём сказал мне одну странную вещь: «Есть места, где корабль должен ждать не ветра, а решения».
Парис переглянулся с Гектором.
— Ты помнишь, говорил ли он о западном мысе?
— Не называл его прямо. Но показывал на карте несколько точек. Я тогда решил, что это обычные стоянки. Теперь понимаю, что, возможно, ошибался.
— Ты можешь узнать этот почерк или знак?
Фалес внимательно посмотрел на карту.
— Если увижу оригинальную пластинку, возможно. Но обещать не стану.
В комнате ненадолго воцарилась тишина. За окном шумел ветер, и где-то во дворе хлопнула незакрытая ставня.
— Завтра мы проверим бухту с моря, — сказал Гектор. — Но без высадки и без оружия напоказ. Если там кто-то есть, мы должны знать, сколько их и что они делают.
— А если они увидят нас? — спросил Фалес.
— Тогда мы будем обычными моряками, которые ищут удобное место для стоянки.
Парис посмотрел на него с сомнением.
— Это может быть опасно.
— Опаснее всего позволить неизвестным людям пользоваться нашим берегом так, словно он им принадлежит, — ответил Гектор. — Но я не собираюсь начинать сражение из-за одного огня на воде.
На следующий день к бухте отправились два небольших троянских судна. Они держались на расстоянии и не поднимали военных знаков. Море было спокойным, но у входа между скалами чувствовалось слабое течение.
Сначала моряки ничего не заметили. Затем один из них увидел у каменного выступа деревянный предмет, наполовину скрытый водой. Его вытащили на борт. Это оказалась небольшая доска с двумя бронзовыми скобами, очевидно, от ящика или лёгкого настила.
На внутренней стороне сохранился след от знака, который когда-то был выжжен на дереве. Сам знак почти исчез, но две параллельные насечки оставались различимы.
Командир судна приказал не трогать больше ничего и вернуться в город.
Когда Парис увидел находку, он не узнал её. Однако Фалес, осмотрев доску, побледнел.
— Я видел подобные скобы, — сказал он. — На ящиках, которые перевозили через северную гавань много лет назад. Тогда их называли хозяйственными, но я не помню, кто был заказчиком.
— Ты уверен, что это те же самые ящики? — спросил Парис.
— Нет. Только способ крепления похож. И ещё… На одном из тех ящиков был такой же след от выжженного знака.
Гектор поднял доску и внимательно осмотрел её.
— Значит, кто-то мог использовать старые принадлежности для новых перевозок.
— Или старые запасы действительно сохранились, — осторожно заметил Парис. — Пока мы не знаем, что именно здесь происходило.
В тот вечер на западном мысе снова появился огонь. Но на этот раз его увидели не только с моря. Его заметил мальчик, живший неподалёку от старой дороги. Он рассказал матери, что свет вспыхнул дважды, а затем на воде показались два небольших огонька, двигавшиеся в сторону открытого моря.
Женщина не придала этому значения, пока утром не обнаружила у своего порога чужую бронзовую монету. Она не знала, кто оставил её и зачем, но отнесла находку старосте поселения.
А в Спарте в ту же ночь капитан одного из наблюдательных судов доложил Клеарху, что видел у западного берега Трои движение небольших судов. Клеарх долго изучал принесённую карту, а затем приказал готовить корабль к выходу на рассвете. Он ещё не нарушал прямого приказа Агамемнона, но уже искал способ оказаться у троянского побережья раньше, чем об этом узнают остальные.
Так две стороны, каждая по своим причинам, начали приближаться к одному и тому же участку моря. И хотя никто ещё не объявлял о войне, западная бухта постепенно переставала быть забытым убежищем рыбаков и становилась местом, от которого мог зависеть покой целого города.
Глава сто восемнадцатая. Корабль без имени
В Трое ещё не знали, что Клеарх уже готовит выход к западному побережью. Но Гектор понимал: если ахейские суда действительно начали наблюдение за бухтой, промедление может обернуться опасностью. Он не хотел давать Агамемнону повод обвинить троянцев в нарушении мира, однако и оставлять берег без защиты не собирался.
Утром он встретился с Парисом и начальниками прибрежных дозоров. На столе лежала карта, испещрённая отметками наблюдателей. Западная бухта была обозначена красным кружком, рядом стояли два знака, указывавшие места, откуда можно было незаметно наблюдать за морем.
— Наши люди видели огни трижды за последние пять ночей, — сообщил Гектор. — В двух случаях после сигнала появлялись небольшие суда. В третий раз огонь погас, но никакого движения не заметили.
— Значит, мы пока не знаем, служат ли огни сигналами для кораблей или просто обозначают время встречи, — заметил Парис.
— Верно. Поэтому я не стану посылать туда отряд. Достаточно двух наблюдательных постов и одного судна, которое будет держаться в стороне.
Один из начальников дозора, пожилой воин по имени Антиф, возразил:
— Если там высаживаются вооружённые люди, двух постов недостаточно. Надо занять бухту и поставить охрану.
— А если это рыбаки или торговцы? — спросил Парис. — Мы арестуем их, отнимем лодки и заставим весь берег думать, что Троя готовится к войне?
Антиф не ответил сразу.
— Я понимаю твою осторожность, царевич. Но люди, которые прячут лица и подают сигналы ночью, редко приходят с добрыми намерениями.
— Иногда они приходят с намерениями, которых мы ещё не понимаем. Это не одно и то же.
Гектор поддержал Париса. Он приказал усилить наблюдение, но запретил задерживать суда без прямых оснований. Если кто-нибудь попытается высадить оружие или захватить пристань, дозор должен был немедленно сообщить об этом.
После совещания Парис направился к Илариону. В архиве его ждала Мирина, которая за ночь успела сопоставить старую карту бухты с хозяйственными ведомостями.
— Я нашла ещё одну запись, — сказала она. — Она относится к тому же времени, когда в западной стоянке оставили судно без срока хранения.
— Что в ней?
— «Приём судна произведён без знамени. Имя владельца не внесено. Содержание возложено на хранителя дороги».
Парис перечитал строки.
— Здесь не сказано, что судно принадлежало царскому хозяйству.
— Нет. Но его содержание оплачивалось через хозяйственные запасы.
— А хранитель дороги имел право распоряжаться такими судами?
Иларион, сидевший за соседним столом, покачал головой.
— Не совсем. Он мог обеспечивать проход, ремонт, припасы и безопасность. Но право принимать судно без имени владельца выглядит необычно. Впрочем, если это было временное убежище, подобная запись могла иметь объяснение.
— А если судно использовали для перевозок, не желая указывать его настоящего владельца?
— Тогда мы должны найти другие свидетельства.
Парис попросил сделать копию записи и отправить её Фалесу. Старый служитель мог вспомнить что-нибудь по формулировкам, которые встречал в прежних ведомостях.
Тем временем Мирон отправился к капитану Евтиху. Встреча состоялась не в гавани, а в небольшой мастерской, где ремонтировали рыбацкие сети. Евтих оказался человеком лет пятидесяти, с обветренным лицом и привычкой отвечать не сразу.
— Ты хочешь узнать о западной стоянке, — сказал он, когда Мирон закончил объяснение.
— Да. Мне известно, что ты бывал там.
— Я бывал во многих местах.
— И перевозил грузы.
— Как всякий капитан.
— Иногда без обычной платы?
Евтих внимательно посмотрел на него.
— Кто тебе это сказал?
— Человек, который видел одну из перевозок.
— Тогда спроси у него, что именно он видел. Не заставляй меня отвечать за чужую память.
Мирон не стал спорить.
— Я не обвиняю тебя в преступлении. Но если кто-то использует старую стоянку для подготовки нападения, мы обязаны это выяснить.
— Нападения? — Евтих впервые заметно оживился. — Ты думаешь, я участвую в подготовке нападения на Трою?
— Я думаю, что кто-то использует суда, припасы и старые права, смысл которых нам неизвестен. И ты можешь знать больше, чем говоришь.
Капитан отвернулся к окну.
— Много лет назад мне поручили доставить несколько ящиков к западному мысу. Я получил плату заранее, но не от того, кто заказал перевозку. Мне сказали, что расчёт произведён по старому обязательству. Я доставил груз и вернулся. Больше ничего.
— Что было в ящиках?
— Не знаю. Они были закрыты.
— Кто принимал груз?
— Человек, который назвался смотрителем стоянки.
— Имя?
— Не помню. Или не захотел запомнить. Тогда я был моложе и не задавал лишних вопросов, если мне платили вовремя.
— А теперь?
Евтих усмехнулся без веселья.
— Теперь я старше и знаю, что за чужие вопросы иногда расплачиваются собственной семьёй.
Мирон заметил, как капитан невольно посмотрел на дверь. Он понял, что дальнейшее давление ничего не даст.
— Если вспомнишь что-нибудь ещё, передай через меня. Никто не станет требовать от тебя того, чего ты не знаешь.
Евтих ничего не ответил. Но когда Мирон уже выходил, капитан окликнул его:
— Подожди. Есть одна вещь. На пристани тогда стояло ещё одно судно. Оно не разгружалось. Люди на нём ждали, пока мы закончим. На корме не было ни знамени, ни названия. Но я запомнил его носовую часть. Там была вырезана птица с распростёртыми крыльями.
— Ты можешь узнать это судно?
— Если увижу, возможно. Только не проси меня искать его.
Мирон вернулся в Трою с этим рассказом. Парис выслушал его и сразу вспомнил безымянное судно, которое прежде наблюдали у западного мыса.
— Птица на носу, — произнёс он. — Это уже примета, которую можно проверить.
— Но мы не знаем, видел ли Евтих то же судно, — заметил Гектор. — И не знаем, кто им владел.
— Поэтому и проверим.
Вечером Парис посетил Иараса. Старый царь сидел в саду, где под сенью олив стояла каменная скамья. Он держал в руках письмо, которое перечитывал уже несколько раз.
— Ты пришёл не просто поговорить, — заметил Иарас.
Парис сел рядом.
— Мы нашли старые записи о судах, которые содержались за счёт царских хозяйств, но не имели владельцев в ведомостях. Их обслуживали по прежнему праву.
Иарас медленно сложил письмо.
— Я слышал о таком порядке.
— Ты знал, что им пользовались?
— Знал, что существовали особые морские стоянки, которые не подчинялись обычному управлению. В прежние времена они помогали спасать торговые суда во время штормов и сохранять связь с островами, когда основные гавани были закрыты.
— Кто распоряжался ими?
— Сначала царский двор. Позднее часть полномочий передали хранителям морских дорог. Но я никогда не считал, что это даёт им право действовать без отчёта.
— А кто мог изменить порядок?
Иарас задумался.
— Возможно, я сам. В годы, когда на побережье участились нападения, мы разрешили некоторым хранителям принимать суда и припасы без немедленной регистрации. Я полагал, что это временная мера. Но тогда я не понимал, насколько долго могут жить распоряжения, если никто не требует их пересмотра.
Парис почувствовал, что разговор приближается к чему-то важному.
— Ты помнишь, кто предложил это решение?
— Не один человек. Мы обсуждали его с советниками и начальниками гавани. Среди них были люди, которым я доверял.
— Севериан?
— Он занимался снабжением и мог участвовать в исполнении. Но не был единственным распорядителем.
— Артемон?
— Возможно, он принимал отчёты. Я не могу утверждать, что он знал обо всех изменениях.
Парис опустил взгляд.
— Значит, старое право возникло не как заговор.
— Нет, — ответил Иарас. — Оно возникло из необходимости. Но всякая власть, даже созданная ради спасения людей, может стать опасной, если её перестают проверять.
Он помолчал и добавил:
— Самое страшное не то, что человек однажды нарушает закон. Страшнее, когда он начинает считать, что его прежняя заслуга даёт ему право нарушать закон всегда.
Парис долго сидел рядом с дедом. Ему казалось, что впервые за всё расследование он приблизился не к имени неизвестного человека, а к причине, по которой тот мог действовать. И эта причина была куда сложнее простой жажды серебра или власти.
Глава сто девятнадцатая. Два берега
В Спарте Клеарх вернулся с наблюдательного плавания раньше, чем ожидал Агамемнон. Он явился к царю Микен без приглашения, что само по себе было знаком недовольства.
Агамемнон принимал его в зале, где собрались несколько военачальников. Рядом находились Одиссей и Диомед. Менелай стоял у открытого окна и смотрел на внутренний двор.
— Ты покинул гавань без моего окончательного распоряжения, — сказал Агамемнон.
— Я получил приказ выяснить, кому принадлежит судно у западного побережья Трои. Я выполнил его.
— Ты отправился дальше, чем было необходимо.
— Иначе я не узнал бы, что там происходит.
Агамемнон жестом предложил ему говорить.
Клеарх развернул карту.
— У западного мыса есть небольшая бухта. Там недавно расчистили старую пристань. Мы видели следы судов и несколько огней, которые подавались с берега. Одно судно выходило из бухты ночью, другое ожидало его на внешнем рейде.
— Троянские суда? — спросил Диомед.
— Не могу утверждать. Знамён не было.
— Значит, ты не знаешь, кто там находится, — заметил Одиссей.
Клеарх бросил на него раздражённый взгляд.
— Я знаю, что люди, которые скрывают свои суда, не собираются открыто торговать.
— А я знаю, что море полно людей, которые скрывают суда от пиратов, налоговых сборщиков и любопытных соседей, — спокойно ответил Одиссей. — Скрытность сама по себе не является доказательством намерения напасть.
Агамемнон подошёл к карте.
— Что ты предлагаешь?
— Отправить два корабля и установить наблюдение. Если троянцы используют бухту для военных перевозок, мы должны знать об этом раньше, чем они выйдут в открытое море.
— А если там торговцы?
— Тогда они продолжат торговлю.
Менелай повернулся от окна.
— Ты забываешь, что Троя уже знает о наших наблюдателях. Если мы подойдём к её берегу вооружёнными кораблями, там могут решить, что мы готовим нападение.
— А если мы будем ждать, пока они укрепят побережье?
— Пока они не нарушили соглашение, у нас нет оснований действовать против них.
Агамемнон посмотрел на брата.
— Ты говоришь так, будто отвечаешь за троянцев.
— Я отвечаю за собственные владения и за то, чтобы мои люди не погибли из-за чужого нетерпения.
Клеарх воспользовался спором.
— Менелай, ты видел Париса и разговаривал с ним. Возможно, ты доверяешь его словам больше, чем следует. Но ты не можешь знать, что происходит в Трое сейчас.
— Я и не утверждаю, что знаю. Именно поэтому не собираюсь начинать войну на основании догадок.
Одиссей поднял руку, призывая всех к спокойствию.
— Есть более разумный путь. Нужно выяснить, кто пользуется бухтой. Не нападать на неё и не требовать немедленного ответа. Если судно выйдет за пределы троянских вод и приблизится к нашим торговым путям, мы сможем установить его принадлежность.
— А если оно останется у берега? — спросил Клеарх.
— Тогда мы продолжим наблюдение.
Агамемнон не любил нерешительности, но понимал, что открытое столкновение с Троей может расколоть союз. Ему были нужны корабли всех царей, а не только те, которыми он распоряжался сам.
— Два судна, — наконец произнёс он. — Только наблюдение. Без высадки, без нападений и без захвата чужих кораблей. Клеарх, ты отвечаешь за исполнение приказа. Если кто-либо из твоих людей нарушит его, отвечать будешь ты.
Клеарх склонил голову, но на лице его осталось недовольство.
После совещания Менелай догнал Одиссея во внутреннем дворе.
— Он всё равно найдёт способ приблизиться к Трое, — сказал Менелай.
— Возможно. Но теперь у нас есть его собственное обещание, данное при свидетелях.
— Ты полагаешь, это его остановит?
— Нет. Но иногда человеку полезно напомнить, что он сам произнёс вслух.
Менелай усмехнулся.
— Ты умеешь превращать даже простое обещание в оружие.
— Я предпочитаю, чтобы оружием оставалось слово, а не корабельный таран.
Они расстались у лестницы. Одиссей отправился готовить возвращение на Итаку, а Менелай направился к Елене.
Она ждала его в саду. На столе лежала незаконченная вышивка, но игла давно была отложена в сторону.
— Ты снова спорил с братом? — спросила она.
— Да.
— Из-за Трои?
Менелай сел напротив.
— Агамемнон хочет усилить наблюдение за западным побережьем. Он пока не собирается нападать, но некоторые его командиры считают, что осторожность — это слабость.
— А ты?
— Я считаю, что война начинается задолго до первого удара. Сначала люди перестают видеть в других людях тех, кто тоже хочет жить, растить детей, возвращаться домой.
Елена посмотрела на него.
— Когда-то я думала, что достаточно объяснить правду, чтобы люди перестали обвинять друг друга. Теперь понимаю, насколько наивной была эта мысль.
— Ты не обязана исправлять ошибки всех царей.
— Но мне не всё равно, что произойдёт с Троей. И не всё равно, что будет с тобой.
Менелай накрыл её руку своей.
— Я не обещаю, что смогу остановить Агамемнона. Но обещаю не позволить ему использовать твоё имя как оправдание для того, чего ты не выбирала.
Елена отвела взгляд к деревьям. Она не хотела снова становиться предметом чужих решений. В этом было её главное желание, которое до сих пор оставалось непонятым многими мужчинами, привыкшими рассуждать о чести, власти и войне.
В Трое тем временем Парис и Гектор получили сообщение от наблюдателей. У западного мыса действительно находилось судно с вырезанной на носу птицей. Оно стояло за внешним выступом скал и не показывало знамени. Рядом с ним находилась небольшая лодка.
— Это может быть то самое судно, о котором говорил Евтих, — сказал Мирон.
— Может быть, — согласился Парис. — Но пока мы не знаем, кто на борту.
Гектор приказал не приближаться к кораблю. Он хотел дождаться следующего движения и понять, куда тот направится.
Однако к вечеру произошло нечто неожиданное. К западной дороге прибыла повозка с зерном. Она остановилась неподалёку от бухты, и двое мужчин начали разгружать мешки. Один из них был широкоплечим, с тёмной бородой и шрамом на левой щеке.
Парис, которому Мирон сообщил о появлении повозки, немедленно отправился к месту наблюдения. Вместе с ним были Гектор и двое воинов без знаков отличия.
Они не стали подходить близко. С возвышенности было видно, как мужчина со шрамом разговаривает с человеком, стоявшим возле лодки. Через некоторое время к ним подошёл третий — высокий, худощавый, в сером плаще.
Мирон, находившийся чуть позади Париса, напрягся.
— Я видел его раньше, — прошептал он.
— Где?
— В Крании. Он встречался с Сатиром. Я не смог рассмотреть лицо, но походка та же.
Парис внимательно посмотрел на незнакомца. Тот держал левую руку близко к телу. На правой руке блеснул перстень.
— Филократ? — тихо спросил Гектор.
— Не знаю, — ответил Парис. — Мы не можем утверждать, что это тот человек, которого видел Фалес.
В этот момент мужчина со шрамом указал на мешки с зерном. Высокий незнакомец отрицательно покачал головой и произнёс несколько слов. Разговор продолжался недолго. Затем человек в сером плаще передал ему небольшой свёрток.
Тот принял его левой рукой.
Парис заметил ещё одну деталь: на пальце незнакомца был перстень с изображением корабля, но не тот, который описывал Фалес. На этом знаке корабль был окружён двумя маленькими львами.
— Печать морского союза, — прошептал Мирон.
— Возможно, — ответил Парис. — Но даже если это она, нам всё равно нужно знать, кто имеет право её носить.
Высокий человек направился к лодке. Перед тем как сесть, он оглянулся на берег. На мгновение Парису показалось, что их заметили, но незнакомец лишь задержал взгляд на склоне и продолжил путь.
Лодка отошла от берега и направилась к судну с изображением птицы. Там её приняли без приветственных знаков. Через некоторое время корабль поднял парус и медленно вышел из бухты.
— Мы можем проследить за ним, — сказал один из воинов.
Гектор покачал головой.
— Нет. Если он заметит преследование, мы потеряем возможность наблюдать за следующими действиями.
Парис ещё некоторое время смотрел на удалявшийся корабль.
— Теперь у нас есть связь между зерном, старой бухтой и морским союзом, — произнёс он. — Но это пока только связь, а не доказательство общего замысла.
— А ещё мы знаем, что кто-то пользуется знаком, который должен был принадлежать союзу, — добавил Гектор. — Завтра я отправлю запрос в архив и потребую список тех, кому выдавались такие перстни и печати.
Они спустились с возвышенности уже в темноте. На дороге их догнал Мирон.
— Есть ещё одна вещь, которую я не успел рассказать. Сатир сегодня покинул Кранию. Он отправился не на север и не к южным поселениям, а к морю. Я узнал, что он нанял лодку у местного рыбака.
Парис остановился.
— Куда он направился?
— Рыбак сказал, что к островам. Но какой именно остров был назван, он не знает.
Гектор посмотрел на тёмную линию побережья.
— Значит, завтра нам придётся решать, кого искать первым: Сатира, капитана Евтиха или владельца судна с птицей.
— Не обязательно выбирать одного, — ответил Парис. — Но мы должны действовать осторожно. Если эти люди действительно связаны между собой, преждевременный арест одного из них предупредит остальных. А если они не связаны, мы сами создадим врагов там, где их нет.
Поздно ночью Парис вернулся домой. Он застал Кассандру у окна. Она не спала и смотрела в сторону моря.
— Ты видела что-нибудь? — спросил он.
— Сегодня нет. Но мне кажется, что море уже перестало быть дорогой между берегами. Оно стало границей между двумя страхами.
— Чего боятся люди?
Кассандра повернулась к брату.
— Одни боятся, что Троя станет сильнее. Другие — что она не выдержит. А третьи боятся потерять власть над теми, кто привык им подчиняться. Когда эти страхи встретятся, никто не захочет первым отступить.
Парис сел рядом с ней.
— Значит, мы должны найти способ не дать им встретиться.
— Ты можешь попытаться. Только помни: не всякий человек, который говорит о мире, хочет его сохранить. И не всякий, кто готовится к войне, понимает, что именно он защищает.
Она больше ничего не сказала. Парис остался у окна, прислушиваясь к ночному ветру. Внизу, за городскими стенами, продолжали жить люди, которые ещё не знали, что их судьбы уже начинают зависеть от решений, принимаемых далеко от их домов. И Парис впервые ясно почувствовал, что расследование старого соглашения перестало быть поиском виновных в давних событиях: теперь ему предстояло понять, кто собирается воспользоваться наследием прошлого, чтобы изменить будущее Трои.
Глава сто двадцатая. Перстень и печать
Утро началось с неожиданного визита Фалеса. Старик пришёл к Парису ещё до того, как тот успел позавтракать. В руках он держал небольшую кожаную сумку, которую прежде никто не видел.
— Я всю ночь вспоминал то, что ты рассказал мне о человеке на западном мысе, — произнёс он. — И кое-что вспомнил. Не знаю, поможет ли это, но молчать больше не хочу.
Парис пригласил его войти. Вскоре появился и Гектор.
Фалес положил сумку на стол и достал из неё маленькую деревянную дощечку. Она была потемневшей от времени, с вырезанными по краям знаками.
— Это копия записи, которую я сделал много лет назад, когда ещё служил при северной гавани. Оригинал, вероятно, утрачен. Тогда я не придал ей значения.
— Что в ней? — спросил Гектор.
— Перечень печатей и перстней, выданных служителям морского союза. Я переписал его потому, что однажды получил приказ проверить, все ли знаки возвращены после завершения службы.
Парис внимательно осмотрел дощечку.
— И что обнаружилось?
— Три знака не вернули. Один принадлежал человеку по имени Севериан. Второй — служителю, которого называли хранителем западной дороги. А третий был выдан без указания имени. В графе получателя стояло только: «По особому праву».
Гектор нахмурился.
— Кто подписал выдачу?
Фалес показал на нижнюю часть дощечки. Там сохранилась короткая запись.
— «Утверждено старшим распорядителем».
— Такого звания не было в царском управлении, — сказал Парис.
— Именно. Я тогда спросил у начальника гавани, кто этот распорядитель. Он ответил, что мне не следует интересоваться тем, что не относится к моей службе.
Гектор взял дощечку и поднёс её к свету.
— Ты помнишь, кому принадлежал знак хранителя западной дороги?
— Нет. Но помню, что его изображение отличалось от обычной печати союза. Там был корабль без львов, а под ним три короткие волны.
Парис посмотрел на Гектора.
— Значит, человек на западном мысе мог носить печать союза, но это ещё не означает, что он имел право распоряжаться всеми его судами.
— Или он пользуется знаком, который давно должен был быть возвращён, — ответил Гектор.
Фалес кивнул.
— Есть ещё кое-что. После той проверки я получил приказ передать список одному человеку. Он пришёл в гавань вечером, когда почти все служители уже ушли. Высокий, худощавый, седой. На пальце у него был перстень с кораблём. Левую руку он держал близко к телу.
Парис внимательно посмотрел на старика.
— Это тот, кому ты передал деревянную коробку?
— Я думаю, что да. Но теперь не уверен. В тот вечер он не назвал имени, а я не спросил. Я был моложе и считал, что выполняю обычное поручение.
— Ты передал ему список?
— Да. Он просмотрел его и сказал: «Хорошо, что некоторые вещи не попадают в общие ведомости». Тогда я не понял, что он имеет в виду.
Гектор медленно положил дощечку на стол.
— Теперь становится ясно, почему кто-то так настойчиво ищет старые документы.
— Нет, — возразил Парис. — Нам становится ясно только то, что документы могли скрывать полномочия, которые не были отражены в официальном порядке. Кто именно ими пользовался и с какой целью, мы ещё не знаем.
Он попросил Фалеса остаться и пообещал, что его прежние действия не будут рассматриваться как преступление без выяснения обстоятельств. Старик впервые за всё время заметно расслабился.
— Я не боюсь ответа, Парис. Я боюсь, что слишком поздно начал задавать вопросы.
— Лучше задать их поздно, чем никогда.
После ухода Фалеса Парис и Гектор направились в архив. Иларион уже подготовил несколько документов о выдаче печатей морского союза. Вместе с Мириной он обнаружил, что в старых списках упоминались три категории служителей: хранители пристаней, распорядители перевозок и смотрители морских дорог.
— Последняя должность была особенной, — объяснил Иларион. — Такой человек не обязательно руководил кораблями. Он обеспечивал безопасность путей, мог временно предоставлять стоянки и распоряжаться запасами в чрезвычайных обстоятельствах.
— Кто его назначал? — спросил Гектор.
— Царь или совет, если речь шла о нескольких областях побережья.
— А кто проверял его работу?
Иларион помедлил.
— По первоначальному порядку — царский писец и представитель морского союза. Но позднее появились исключения.
Мирина развернула другую табличку.
— Вот здесь говорится, что отчёт мог быть принят без личного присутствия распорядителя, если его подтверждал доверенный служитель.
Парис внимательно прочитал запись.
— Значит, человек мог передать распоряжение через посредника, а потом не появляться вовсе?
— Да, — ответил Иларион. — Если его полномочия признавались действительными.
— И если никто не проверял, кто именно воспользовался его именем.
Архивариус не стал спорить.
— Именно поэтому я считаю, что нам нужно найти первоначальный документ, которым были установлены эти исключения. Он мог храниться не здесь.
— Где?
— В старом хранилище морского союза. Оно находилось неподалёку от северной гавани, но после пожара часть документов перевезли в другое место.
Парис вспомнил рассказ Тирона о неизвестном с повреждённой правой рукой, который пытался получить доступ к документам и предъявлял старую печать союза.
— Тирон отказался впустить его, — произнёс он.
— Да, — подтвердил Иларион. — И, насколько мне известно, с тех пор никто не проводил там полного осмотра.
Гектор сразу распорядился направить к Тирону гонца.
Но в тот же час на другом берегу происходило нечто, о чём в Трое ещё не знали.
Судно с изображением птицы вошло в небольшую гавань на острове, расположенном к юго-западу от Трои. На берегу его ожидал мужчина в светлой одежде. Он не был вооружён, но двое сопровождавших его людей держались настороженно и постоянно оглядывались.
С корабля сошёл высокий худощавый человек с перстнем-кораблём. Он передал ожидавшему свёрток и несколько слов произнёс почти шёпотом.
— Они начали проверять старые печати, — сказал он.
— Кто?
— Парис и люди, которые работают с архивом.
Ожидавший нахмурился.
— Значит, они добрались до списка?
— Пока только до копии. Но Фалес вспомнил то, что должен был забыть.
— А Севериан?
— Его имя снова звучит в Трое.
Мужчина в светлой одежде долго молчал.
— Тогда придётся решить, что делать с западной стоянкой.
— Ты хочешь её оставить?
— Я хочу, чтобы она перестала быть причиной чужой войны.
— Но если мы уйдём, люди с правой рукой получат всё, что осталось.
Высокий седой человек посмотрел на него.
— Именно поэтому мы не можем просто уйти.
Он развернулся к кораблю и приказал не разгружать оставшиеся ящики. Затем попросил принести старую карту. На ней были отмечены Троя, Крания, Спарта и несколько островных стоянок. Один участок побережья был перечёркнут, а рядом стояла надпись, сделанная другим почерком: «Не использовать без согласия обеих сторон».
Мужчина провёл пальцем по этой строке и тихо произнёс:
— Если бы мы тогда не согласились, ничего этого не было бы.
В Трое гонец вернулся к вечеру. Тирон просил Париса и Гектора приехать лично. Он сообщил, что нашёл в старом хранилище документ, который мог иметь отношение к нынешним событиям.
Когда Парис и Гектор прибыли к северной гавани, старый смотритель встретил их у входа в небольшое каменное помещение.
— Я не хотел отдавать этот документ посланнику, — объяснил он. — Не потому, что не доверяю вам, а потому, что слишком долго хранил его и должен убедиться, что он попадёт в надёжные руки.
Внутри пахло сыростью и старым деревом. Тирон открыл небольшой ларь, достал свёрнутый пергамент и осторожно разложил его на столе.
В верхней части документа стояла печать морского союза. Ниже были перечислены условия особого соглашения между царским двором и несколькими прибрежными поселениями.
Парис прочитал первую строку и остановился.
— Здесь сказано, что некоторые стоянки могут использоваться для спасения судов и временного хранения припасов без немедленного внесения в общие ведомости.
— Да, — ответил Тирон.
Гектор продолжил читать:
— «Право действует до восстановления обычного порядка и подлежит пересмотру при смене царя».
Он поднял глаза.
— Значит, соглашение должно было прекратиться после смерти или отречения прежнего царя.
— Не обязательно, — сказал Тирон. — Здесь указано «при смене царя», но нет записи о том, что оно было отменено.
Парис дочитал документ до конца.
— Кто подписал?
Тирон указал на нижнюю часть пергамента.
Там стояли две подписи: от имени царского двора и от имени морского союза. Первая была сделана старым писцом, вторая принадлежала представителю союза. Рядом находилась третья отметка, не похожая на подпись.
— А это что? — спросил Гектор.
— Я не знаю. Она появилась на копии, которую мне когда-то показывали. Но на оригинале я прежде её не замечал.
Парис наклонился ближе.
Внизу, под печатью, было написано всего несколько слов:
«Согласие на продление — после возвращения царя».
Парис медленно выпрямился.
— После возвращения какого царя?
Тирон посмотрел на него.
— Вот этого я и боялся, когда решил позвать вас.
Гектор перечитал строку.
— Если речь об Иарасе, значит, кто-то заранее предполагал, что он может вернуться?
— Или документ был изменён позднее, — ответил Парис. — Мы должны проверить чернила, почерк и печать. Нельзя строить выводы на одной строке.
Тирон кивнул.
— Я согласен. Но есть ещё одна вещь. Несколько лет назад человек с повреждённой правой рукой приходил сюда и требовал этот документ. Он сказал, что имеет право забрать его как представитель старого распорядителя.
— Ты видел его печать? — спросил Гектор.
— Видел. Она была похожа на знак морского союза, но на ней не было двух львов. Только корабль и короткая черта под ним.
Парис вспомнил рассказ Фалеса о печати хранителя западной дороги.
— Ты сохранил запись о его визите?
— Да. Но не здесь. Она находится у меня дома.
Тирон закрыл ларь и спрятал пергамент обратно. Парис попросил его никому не рассказывать о находке до завершения проверки.
Когда они вышли из хранилища, на гавань уже опускались сумерки. Корабли покачивались у причалов, рыбаки возвращались с уловом, и жизнь продолжалась так, словно далеко на западе не происходило ничего необычного.
Гектор остановился у воды.
— Если это соглашение действительно должно было быть пересмотрено после возвращения Иараса, кто-то мог намеренно скрыть его от него.
— Возможно, — ответил Парис. — Но мы должны услышать самого Иараса. И прежде всего понять, что именно он подписывал и знал ли о продлении.
— А если он не знал?
Парис посмотрел на тёмное море.
— Тогда кто-то воспользовался его именем, чтобы продлить полномочия, которые он никогда не собирался оставлять без контроля.
Ветер усилился, и на воде появились первые ночные волны. Парис уже понимал, что старое соглашение было не просто хозяйственной мерой, пережившей своё время. Оно могло стать причиной того, что несколько людей десятилетиями распоряжались дорогами и стоянками, не подчиняясь обычной власти. Но теперь эти полномочия оказались в руках тех, кто преследовал разные цели, и среди них могли быть люди, готовые втянуть Трою и ахейцев в войну ради сохранения собственного влияния.
Глава двадцать первая. Свидетель старого договора
В Трое ещё не успели закончить проверку найденного соглашения, когда Парис получил приглашение от Иараса. Старый царь просил прийти к нему без свиты и, если возможно, привести Гектора. Парис понял, что разговор будет непростым.
Иарас ждал их в небольшом помещении, примыкавшем к саду. На столе лежали старые таблички и несколько писем, которые он хранил с тех времён, когда ещё управлял городом. Рядом стоял кувшин с вином, но к нему никто не притронулся.
— Тирон передал мне копию соглашения, — сказал Иарас, когда братья вошли. — Я внимательно прочитал её. И теперь должен признаться: я помню этот документ.
Парис сел напротив.
— Ты его подписывал?
— Да. Но не в том виде, в каком он сейчас представлен.
Гектор приблизился к столу.
— Что именно изменилось?
Иарас взял пергамент и указал на последнюю строку.
— Вот этого условия не было. Мы договорились, что особые полномочия будут действовать только в период чрезвычайных обстоятельств. После восстановления обычного порядка все стоянки, суда и запасы должны были вернуться под контроль царского хозяйства. Никакого продления после моего возвращения мы не обсуждали.
— Кто предложил соглашение? — спросил Парис.
— Представитель морского союза и несколько служителей побережья. Среди них был Севериан. Он тогда отвечал за снабжение и хорошо знал нужды прибрежных поселений. Я не видел в его предложениях ничего подозрительного.
— А Артемон?
— Он занимался дорогами и пристанями. Насколько помню, именно ему поручили вести хозяйственные записи. Но я не могу утверждать, что он знал обо всех дополнениях.
Гектор внимательно слушал.
— Значит, кто-то изменил документ после подписания?
— Или изготовил вторую редакцию, — ответил Иарас. — Я не знаю. Но если эта строка действительно появилась позже, значит, кто-то хотел сохранить старые полномочия даже после моего возвращения.
Парис достал из сумки копию записи, найденной Фалесом.
— В старом перечне указано, что три печати не были возвращены. Одна принадлежала Севериану, другая — хранителю западной дороги, третья выдавалась без имени.
Иарас долго рассматривал дощечку.
— Я помню Севериана. Он был человеком осторожным, иногда даже чрезмерно осторожным. Но он не был глупцом и понимал, что всякая власть должна иметь пределы. Не хочу обвинять его лишь потому, что его имя встречается в документах.
— Мы тоже не хотим, — сказал Парис. — Но нам необходимо выяснить, где он находится и кто пользовался его полномочиями после исчезновения из записей.
Иарас положил дощечку на стол.
— Есть один человек, который может помочь вам. Его звали Деметрий. Он был писцом при морском союзе и участвовал в составлении соглашения. После того как я покинул Трою, он перебрался на остров Лесбос. Если он жив, то должен помнить первоначальный текст.
— Ты знаешь, где его искать? — спросил Гектор.
— Нет. Но у меня сохранилось письмо, в котором он упоминал небольшой город у северного побережья острова. Это всё, что я могу вам дать.
Парис взял письмо.
— Мы найдём его. Но сначала нужно установить, кто подделал документ.
Иарас посмотрел на внука с печалью.
— Я слишком долго думал, что если человек однажды получил доверие, то он сохранит его навсегда. Возможно, именно эта ошибка позволила старому порядку пережить меня и стать чем-то совершенно иным.
— Ты не мог знать, что произойдёт через столько лет, — тихо сказал Парис.
— Но я мог предусмотреть проверку. И должен был это сделать.
Гектор не стал возражать. Он видел, что старый царь не пытается переложить ответственность на других. Однако и позволять ему принимать на себя всю вину за поступки неизвестных людей было бы несправедливо.
— Мы найдём тех, кто изменил документ, — сказал он. — Но ты не должен считать себя виновным за всё, что они сделали позднее.
Иарас благодарно кивнул.
В тот же день Мирон отправился в Кранию, чтобы выяснить, куда исчез Сатир. В торговой гавани ему удалось найти рыбака, который действительно отвозил торговца к островам. Рыбак оказался человеком словоохотливым, но осторожным: прежде чем отвечать, он несколько раз спросил, не собирается ли Мирон обвинять его в перевозке контрабанды.
— Мне нужна только правда, — сказал Мирон. — Если ты ничего не нарушал, бояться тебе нечего.
— Я отвёз его на остров Тенос. Он попросил высадить его возле старой пристани, где редко бывают торговые суда.
— Он был один?
— Когда сел в лодку, один. Но у пристани его уже ждал человек.
— Как выглядел этот человек?
Рыбак задумался.
— Невысокий, широкоплечий. На лице шрам, кажется, возле левой щеки. Я не разглядел хорошо, потому что было темно.
Мирон сразу вспомнил посредника Филона, которого описывал Харон.
— Они разговаривали?
— Недолго. Потом оба ушли по дороге к старому дому. Я не стал ждать.
— Ты можешь показать мне это место?
Рыбак покачал головой.
— Не хочу снова туда возвращаться. Я уже получил плату и выполнил свою работу.
Мирон не стал настаивать. Он поблагодарил рыбака и вернулся в Трою с новыми сведениями.
Парис внимательно выслушал его.
— Значит, Сатир и человек со шрамом встретились на Теносе.
— Да. И это уже второй раз, когда их пути пересекаются.
Гектор нахмурился.
— Филон-посредник тоже бывал возле западной дороги. Возможно, он связан с теми же перевозками.
— Возможно, — ответил Парис. — Но нам всё ещё неизвестно, кто отдаёт ему распоряжения. И главное, зачем им понадобилось собирать зерно и держать суда в старых бухтах.
Мирон добавил, что на острове Тенос есть небольшой дом, принадлежавший когда-то морскому союзу. Он стоял неподалёку от старой пристани и давно не использовался по назначению.
— Ты знаешь, кто сейчас там живёт? — спросил Парис.
— Нет. Но местные говорят, что по ночам в доме иногда горит свет.
Гектор распорядился отправить на остров двух доверенных людей, которые должны были выяснить, кто пользуется домом. Он отдельно запретил им проникать внутрь или задерживать кого-либо без разрешения.
— Мы не должны повторить чужую ошибку, — сказал он. — Если люди скрывают свои действия, это ещё не даёт нам права действовать так же.
Вечером в Трою вернулась Клеомена. Она провела день с Дорием и теперь шла по дворцовому двору вместе с Эрифилой. Между женщинами ещё сохранялась осторожность, но прежняя враждебность постепенно уступала место уважению.
— Сегодня он спросил меня, можно ли ему называть тебя матерью, — сказала Клеомена.
Эрифила остановилась.
— А что ты ответила?
— Что он может называть меня так, как чувствует. И что ты от этого не перестанешь быть его матерью.
Эрифила долго смотрела на неё.
— Я боялась, что однажды он решит, будто должен выбрать.
— Я тоже боялась. Но теперь понимаю: если мы будем требовать от него выбора, то причинить ему боль можем сами, а не прошлое.
Эрифила взяла Клеомену за руку.
— Я благодарна тебе за это.
Они продолжили путь вместе. Впервые за долгое время обе почувствовали, что их отношения могут строиться не на соперничестве, а на общей любви к мальчику.
Дорий тем временем сидел с Агенором и Эвримедонтом. Мужчины обсуждали предстоящую поездку за город, куда мальчик давно просился. Агенор обещал показать ему старую виноградную усадьбу, а Эвримедонт собирался взять с собой инструменты для ремонта колёсной телеги.
— А ты поедешь с нами? — спросил Дорий, обращаясь к обоим.
— Если позволишь, — ответил Агенор.
— Конечно. Я же хочу, чтобы вы оба были рядом.
Мужчины переглянулись. В этой простой фразе было больше примирения, чем в десятках долгих разговоров.
На следующий день Парис получил письмо с Теноса. Его доставил молодой моряк, который передал свёрток и отказался сообщить, кто его отправил.
Внутри лежал короткий текст:
«Человек, которого вы ищете, не живёт в доме морского союза. Он приходит туда только тогда, когда хочет получить письма. Последний раз его видели три дня назад. Он оставил на столе бронзовую пластинку с изображением корабля и двумя львами. На обороте были слова: “Пока старое соглашение не исполнено, дорога остаётся открытой”».
Парис перечитал письмо несколько раз.
— Кто мог оставить такую запись? — спросил Гектор.
— Тот, кто считает себя наследником старого соглашения. Но мы не знаем, кто именно.
Иларион, приглашённый к разговору, внимательно изучил текст.
— Здесь есть одна важная деталь. Фраза «дорога остаётся открытой» встречалась в старых документах морского союза. Она означала, что временная стоянка продолжает действовать до официального закрытия маршрута.
— Значит, они считают маршрут действующим? — спросил Мирон.
— Возможно. Но если соглашение было прекращено, их действия незаконны.
Парис посмотрел на Гектора.
— Нам нужно найти оригинал соглашения и человека, который его изменил. А ещё — понять, почему кто-то так настойчиво хочет сохранить западную дорогу.
— И не дать им воспользоваться ею для перевозки вооружённых людей, — добавил Гектор.
В этот момент в помещение вошёл посыльный с побережья. Он сообщил, что наблюдатели заметили у западной бухты новое судно. Оно подошло к берегу на рассвете, но не стало разгружаться. С него сошёл один человек, который направился к старой дороге.
— Он был один? — спросил Гектор.
— Один. Но на судне оставались люди.
— Как он выглядел?
Посыльный помедлил.
— Высокий, седой. Левую руку держал близко к телу. На пальце был перстень с кораблём.
Парис поднялся.
— Это может быть тот самый человек, которому Фалес передал коробку.
Гектор приказал немедленно отправить наблюдателей к дороге, но не приближаться к незнакомцу. Парис же попросил Фалеса прийти во дворец.
Старик появился через час. Услышав описание, он побледнел.
— Я не могу утверждать, что это он, — сказал Фалес. — Но если человек действительно такой, как я помню, я должен его увидеть.
Парис не хотел подвергать старика опасности, однако понимал, что его память может оказаться единственной возможностью установить личность незнакомца.
— Мы не станем подвергать тебя риску. Ты посмотришь на него издалека, если он появится в городе. Никаких разговоров и попыток приблизиться.
Фалес согласился.
В тот вечер незнакомец не вернулся к судну. Он провёл несколько часов в старом доме на западной дороге, а затем исчез. Судно осталось у берега, не поднимая парусов.
Наблюдатели не заметили, чтобы кто-либо покидал его после наступления темноты.
Парис долго смотрел на карту, лежавшую перед ним. Теперь в расследовании появились два человека, которых нельзя было путать: высокий седой служитель с перстнем-кораблём и другой, с повреждённой правой рукой, который когда-то пытался получить доступ к хранилищу. Один мог хранить сведения о старом соглашении, другой — пытаться воспользоваться его полномочиями.
Но самое важное оставалось неизвестным: действовали ли они вместе или каждый преследовал собственную цель.
И пока Парис искал ответ, море продолжало принимать и скрывать чужие корабли, а западная дорога, которую когда-то открыли ради спасения людей, всё больше напоминала путь, по которому в Трою могла прийти беда.
Глава сто двадцать вторая. Человек из Теноса
На рассвете Парис и Гектор получили известие, что неизвестное судно покинуло западную бухту. Оно направилось на юго-запад, не заходя в Кранию и не приближаясь к основным торговым маршрутам. Гектор приказал наблюдателям не преследовать его, но записать направление и время выхода.
— Они знают, что за ними следят, — сказал он, когда они с Парисом встретились у дворцовой стены. — Возможно, именно поэтому не стали разгружать судно.
— Или получили то, за чем приходили.
— Что именно?
— Мы пока не знаем. Но человек с перстнем провёл несколько часов в старом доме, а затем ушёл. Возможно, он забрал документы или оставил распоряжения.
Гектор посмотрел на море.
— Я всё больше убеждаюсь, что кто-то пытается восстановить старую систему. Не обязательно ради войны. Может быть, ради власти над торговыми путями.
— А война может стать для них удобным способом сохранить эту власть.
Они направились к Илариону, который уже подготовил копии нескольких документов. Архивариус сообщил, что нашёл упоминание о человеке по имени Деметрий, которого Иарас советовал разыскать.
— Он был не просто писцом, — объяснил Иларион. — В некоторых документах его называют составителем морских соглашений. Если он действительно участвовал в подготовке первоначального текста, то сможет объяснить, какие полномочия были предусмотрены и кто мог их продлевать.
— Есть ли сведения о его семье? — спросил Парис.
— У него был сын, который торговал на островах. Возможно, именно через него можно найти самого Деметрия.
Мирон вызвался отправиться на Тенос. Он уже знал местных рыбаков и мог расспросить их без лишнего внимания.
— Я поеду не один, — сказал он. — Возьму с собой молодого помощника, который умеет читать старые надписи. Если Деметрий оставил следы в доме морского союза, мы сможем их распознать.
Парис согласился, но попросил не пытаться задерживать незнакомцев.
— Наша задача — найти человека, а не захватить его. Если он не захочет говорить, мы не станем заставлять.
Через два дня Мирон прибыл на Тенос. Остров встретил его ясным небом и сильным ветром. У причала стояли рыбацкие лодки, несколько торговых судов и небольшое судно без знамени. Мирон заметил на его носу вырезанную птицу с распростёртыми крыльями.
Он не стал показывать, что узнал корабль.
Старый дом морского союза находился за пристанью, среди оливковых деревьев. Его стены потемнели от времени, а дверь была перекошена. На первый взгляд казалось, что внутри давно никто не живёт. Однако у порога Мирон заметил свежие следы.
Он постучал.
Ответа не последовало.
Тогда он обошёл дом и обнаружил небольшое окно, которое было приоткрыто. Внутри стоял стол, на нём лежала глиняная лампа, а возле стены находился деревянный сундук.
Мирон не стал входить. Он вернулся к пристани и спросил у рыбака, кому принадлежит дом.
— Никому, — ответил тот. — По крайней мере, так говорят. Иногда туда приходит старик. Он не живёт здесь постоянно.
— Как его зовут?
Рыбак пожал плечами.
— Одни называют его Деметрием, другие — просто старым писцом. Я никогда не спрашивал.
Мирон почувствовал, что наконец приблизился к нужному человеку.
— Где его можно найти?
— Попробуй у северной дороги. Там стоит маленький дом с виноградной лозой над входом. Но если он не захочет разговаривать, не обижайся. Старик не любит чужих вопросов.
Мирон поблагодарил рыбака и отправился по указанной дороге.
Дом оказался небольшим, но ухоженным. На пороге сидел пожилой человек с седой бородой и читал свиток. Он поднял глаза, когда Мирон приблизился.
— Ты ищешь меня? — спросил он.
— Возможно. Ты Деметрий, бывший писец морского союза?
Старик закрыл свиток.
— Когда-то был.
— Я прибыл из Трои. У меня есть поручение от Иараса.
При упоминании имени старик заметно изменился в лице.
— Иарас жив?
— Да. Он вернулся в Трою.
Деметрий медленно поднялся.
— Значит, всё-таки вернулся. Я думал, что уже не доживу до этого дня.
Он пригласил Мирона войти. В доме пахло сухими травами и старой бумагой. На полках стояли глиняные сосуды, деревянные таблички и несколько свитков, перевязанных кожаными ремешками.
— Что он хочет от меня? — спросил Деметрий.
— Узнать правду о старом соглашении морского союза.
Старик долго молчал.
— Я знал, что однажды за ним придут. Но не думал, что это произойдёт так поздно.
— Ты составлял первоначальный текст?
— Да. И могу сказать тебе одно: соглашение не давало никому права распоряжаться чужими судами и припасами бессрочно. Оно было создано для спасения торговых путей во время чрезвычайных обстоятельств.
— А кто мог продлевать его действие?
— Только царь и совет морского союза. И оба должны были подтвердить решение своими печатями.
— Значит, строка о продлении после возвращения царя появилась позднее?
Деметрий посмотрел на Мирона.
— Какая строка?
Мирон достал копию документа и положил перед ним.
Старик долго рассматривал текст. Затем провёл пальцем по нижней части пергамента.
— Это не моя рука. И печать здесь поставлена неправильно.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Я составлял соглашение и помню каждую его статью. Мы специально предусмотрели, что после прекращения чрезвычайных обстоятельств все полномочия должны быть возвращены царскому двору. Никто не мог продлить их в одностороннем порядке.
Мирон почувствовал, что перед ним наконец появился свидетель, способный подтвердить самое важное.
— Кто мог внести изменения?
Деметрий не ответил сразу. Он встал, подошёл к полке и достал небольшой свиток.
— Здесь записаны имена людей, присутствовавших при составлении соглашения. Но я не хочу, чтобы ты торопился обвинять кого-либо из них.
— Мы не ищем виновных без доказательств.
— Хорошо. Тогда слушай внимательно. В то время самым настойчивым сторонником расширения полномочий был человек по имени Ликандр. Он представлял морской союз и считал, что царский двор слишком медленно принимает решения. Он хотел создать независимую систему снабжения и перевозок, которая могла бы действовать даже тогда, когда царь отсутствует или не способен управлять.
— Он получил такие полномочия?
— Нет. Я возражал против этого. Иарас тоже не согласился. Но Ликандр не отказался от своей идеи.
— Что с ним стало?
Деметрий опустил глаза.
— Он исчез после того, как в Трое произошли первые волнения. Одни говорили, что он погиб, другие — что уехал на острова. Я не знаю, что произошло на самом деле.
Мирон записал имя.
— Ты видел его после подписания соглашения?
— Один раз. Он приходил ко мне и просил изготовить копию документа с дополнительной статьёй. Я отказался. Он сказал, что без неё морской союз не сможет защитить свои интересы.
— А что это была за статья?
Деметрий медленно произнёс:
— Право хранителя дороги сохранять суда и припасы до тех пор, пока не будет исполнено обязательство, ради которого они были собраны.
Мирон поднял голову.
— Значит, нынешняя формулировка могла появиться именно тогда?
— Возможно. Но я не знаю, удалось ли ему получить нужную копию у другого писца.
Старик положил свиток на стол.
— И ещё одно. Ликандр не был человеком, который стремился к богатству. Он искренне верил, что морской союз должен иметь собственную силу, не зависящую от царской власти. Но я предупреждал его: однажды эта сила может обратиться против тех, кого он собирается защищать.
Мирон понял, что разговор приобрёл новое значение. До сих пор он искал посредников, торговцев и неизвестных распорядителей. Теперь перед ним возникла давняя политическая идея, которая могла пережить своего создателя и превратиться в самостоятельную силу.
— Ты готов приехать в Трою и рассказать всё Иарасу?
Деметрий долго смотрел на него.
— Я стар. Дорога нелегка, но если сам Иарас просит меня, я поеду. Есть вещи, которые нельзя оставлять в памяти одного человека.
В тот же вечер Мирон отправил в Трою гонца с известием. Он сообщил, что нашёл Деметрия, подтвердившего подделку соглашения и назвавшего имя Ликандра.
Однако письмо содержало и предупреждение: на Теносе по-прежнему находилось судно с изображением птицы. Его команда проявляла интерес к дому морского союза, а один из матросов несколько раз спрашивал рыбаков, не появлялся ли здесь старый писец.
Когда Мирон закончил читать копию письма перед Деметрием, тот побледнел.
— Они знают, что я здесь.
— Возможно. Но мы можем отправиться в Трою другой дорогой.
— Нет, — ответил старик. — Я слишком долго скрывался от прошлого. Если кто-то действительно ищет меня, значит, он боится того, что я могу рассказать. И теперь я не собираюсь снова молчать.
Он поднялся и начал собирать документы. Мирон помог ему сложить свитки в кожаную сумку.
На пристани уже сгущались сумерки. Судно с птицей стояло на прежнем месте, но теперь на его палубе горел фонарь. Один из матросов наблюдал за дорогой, ведущей к дому Деметрия.
Мирон заметил его, но не подал виду.
Он понимал, что отныне они уже не просто ищут человека, знающего старую историю. Они должны были доставить в Трою свидетеля, чьи слова могли разрушить законность чужих притязаний на морские пути. И если кто-то действительно намеревался сохранить старое соглашение любой ценой, дорога домой могла оказаться гораздо опаснее, чем они предполагали.
Глава сто двадцать третья. Дорога, которой не было на карте
Мирон понял, что покинуть Тенос незамеченными будет труднее, чем он предполагал. С тех пор как Деметрий согласился отправиться в Трою, старик несколько раз выходил из дома, но каждый раз возвращался с одним и тем же выражением лица: он словно пытался вспомнить не отдельные события давно минувших лет, а собственную жизнь, в которой некоторые решения до сих пор не давали ему покоя.
В тот вечер Деметрий долго сидел у небольшого стола, перебирая деревянные дощечки, обёрнутые старой тканью. Мирон не торопил его. Он понимал, что для старого писца эти записи были не просто свидетельствами прошлого. В них заключалась часть его собственной вины, хотя Мирон пока не знал, насколько справедливым было это чувство.
— Ты всё ещё думаешь, что они придут? — спросил Мирон.
Деметрий поднял голову.
— Не знаю, кто именно придёт. Но люди, которые следили за мной сегодня, не были случайными прохожими. Один из них дважды прошёл мимо дома, а второй остановился у колодца и слишком долго рассматривал мою дверь.
— Возможно, они ждут, когда ты выйдешь.
— Возможно. Но я не собираюсь облегчать им задачу.
Он аккуратно сложил дощечки, перевязал ткань и спрятал свёрток под одежду.
— Это всё, что ты намерен взять?
— Нет. Есть ещё одна вещь.
Деметрий поднялся, подошёл к низкому сундуку и достал из него небольшой глиняный сосуд. Внутри лежали несколько обломков восковых табличек, на которых сохранились следы букв и цифр.
— Они не представляют большой ценности, — сказал старик. — По крайней мере, так может показаться. Но одна из этих табличек содержит первоначальный перечень людей, которым разрешалось распоряжаться западными стоянками. Я не сохранил полного списка, однако здесь есть несколько имён и обозначений должностей.
— Ты говорил, что соглашение подписывали представители царского хозяйства и морского союза.
— Да. Но существовало одно обстоятельство, о котором я не рассказал тебе вчера.
Мирон посмотрел на него внимательнее.
— Какое?
— Мы не просто распределяли обязанности. Мы пытались определить, кому будет подчиняться человек, отвечающий за безопасность морских путей, если между царской властью и союзом возникнет разногласие.
— И что вы решили?
— Что ни одна сторона не должна получать безусловного преимущества. В чрезвычайных обстоятельствах хранитель мог действовать самостоятельно, но его распоряжения подлежали проверке. Он мог временно перенаправить судно, сохранить припасы, укрыть людей или закрыть стоянку. Но не имел права превращать временное решение в постоянную власть.
— Значит, кто-то воспользовался именно той частью соглашения, которая позволяла действовать самостоятельно?
— Похоже на то. Но я хочу, чтобы ты понял: первоначальная идея не была дурной. Мы видели, как медленно принимаются решения во дворце. Иногда корабль погибал, пока гонец добирался до царя. Иногда люди оставались без продовольствия, потому что два управляющих спорили о том, чья печать должна стоять на распоряжении.
Деметрий помолчал.
— Ликандр говорил об этом чаще других. Он не был глупцом и не стремился к беспорядку. Он хотел, чтобы морские пути могли работать даже тогда, когда дворец занят собственными раздорами. Но постепенно он стал считать, что независимость системы важнее ответственности перед людьми, ради которых эта система создавалась.
— Ты думаешь, он и теперь за этим стоит?
— Я не знаю. И не хочу обвинять человека только потому, что когда-то не согласился с его взглядами. Возможно, он давно мёртв. Возможно, он живёт под другим именем. А возможно, кто-то использует его прежние идеи, даже не зная, что он сам когда-то хотел добиться.
Мирон задумался. До сих пор он воспринимал историю западной стоянки прежде всего как цепь подозрительных перевозок, исчезнувших документов и людей, которые не желали называть своих заказчиков. Теперь за этими событиями проступало нечто более сложное: когда-то разумное решение постепенно превратилось в возможность распоряжаться чужой судьбой без отчёта и согласия.
— Нам нужно выехать до рассвета, — сказал он.
Деметрий кивнул.
Они договорились не пользоваться главной дорогой, ведущей к пристани. В небольшом поселении на северном берегу Мирон нашёл рыбака, которому прежде помогал при покупке снастей. Тот согласился отвезти их к соседней бухте, откуда несколько торговых судов отправлялись на материк. Путь был длиннее, зато там не было постоянных сторожевых постов и привычного скопления людей.
Когда они вышли из дома, ночь ещё не закончилась. Над островом стояло чистое звёздное небо, а вдалеке, за крышами домов, слышался прибой.
Деметрий остановился у порога и оглянулся.
— Я прожил здесь много лет, — тихо сказал он. — Думал, что уже никогда не вернусь к тем событиям.
— Иногда прошлое возвращается не потому, что мы его зовём, — ответил Мирон. — А потому, что оно оставило после себя незаконченные дела.
Старик ничего не ответил. Он только плотнее запахнул плащ и последовал за спутником.
У северной бухты их уже ждал рыбак по имени Сарон. Это был пожилой человек с обветренным лицом и спокойными движениями. Он не задавал лишних вопросов, но, увидев Деметрия, задержал на нём взгляд.
— Старик не любит море? — спросил он, помогая ему устроиться в лодке.
— Люблю, — ответил Деметрий. — Просто в последнее время море стало задавать слишком много вопросов.
Сарон усмехнулся.
— Значит, вы с ним похожи.
Лодка отошла от берега. Мирон оглянулся на остров. На возвышенности, возле дороги, стоял человек. Даже на таком расстоянии было видно, что он не случайно задержался там в предрассветный час. Он смотрел в сторону бухты.
— Нас заметили, — произнёс Мирон.
Сарон не обернулся.
— Возможно. Но лодка рыбака не обязана идти туда, куда смотрит человек на берегу.
Он изменил направление, направив лодку вдоль скалистого выступа. Там начиналась узкая водная полоса, известная лишь местным рыбакам. Ветер был слабым, и грести приходилось медленно, но вскоре береговая дорога скрылась за каменным мысом.
На другом конце острова стояло судно с изображением птицы на носу. Один из матросов заметил движение лодки и позвал капитана. Тот вышел на палубу, долго смотрел вслед удалявшимся путникам, затем приказал поднять парус.
Однако судно не пошло за ними.
Оно повернуло в сторону открытого моря.
Мирон, заметивший это из-за скал, не сразу понял, что означает такой манёвр. Лишь спустя некоторое время он увидел, что судно держит курс не к материку, а к небольшому острову, лежавшему в стороне от обычного торгового пути.
— Они знают, что мы ушли, — сказал он Деметрию. — Но почему не преследуют?
Старик внимательно посмотрел на удаляющийся корабль.
— Может быть, им и не нужно нас преследовать.
— Что ты имеешь в виду?
— Если они уже знают, куда мы направляемся, им достаточно предупредить тех, кто ждёт нас на другом берегу.
Мирон почувствовал, как тревога снова сжала ему грудь. Теперь он понимал, что опасность могла находиться не только на Теносе и не только возле западной бухты. Возможно, кто-то давно следил за морскими дорогами и умел пользоваться ими гораздо лучше, чем троянские дозорные.
Сарон, продолжая грести, внимательно слушал их разговор.
— Я не знаю, кто эти люди, — сказал он наконец. — Но знаю другое. За последние месяцы несколько раз приходили чужие корабли. Они не покупали рыбу, не спрашивали о погоде и не интересовались обычными торговыми делами. Их интересовали пристани, глубина у берега и старые дороги, которыми пользуются местные жители.
— Ты говорил об этом кому-нибудь? — спросил Мирон.
— Нет. А кому? Если я начну рассказывать, что каждый чужой корабль вызывает у меня подозрение, люди перестанут покупать у меня рыбу. Да и не все приезжие опасны. Иногда торговцу действительно нужна тихая бухта, где можно переждать непогоду.
— Но если кто-то готовит высадку?
Сарон пожал плечами.
— Тогда я предпочёл бы узнать об этом до того, как на берегу появятся вооружённые люди.
Деметрий посмотрел на рыбака с благодарностью.
— Ты понимаешь больше, чем думаешь.
— Я понимаю море, старик. А люди, которые слишком долго смотрят на море с берега, обычно забывают, что у него есть собственные дороги.
К полудню они достигли небольшой пристани на материке. Здесь стояло несколько торговых судов, и ни одно из них не имело отношения к кораблю с изображением птицы. Мирон договорился с капитаном одного из судов о переходе к ближайшему крупному порту, откуда можно было продолжить путь в Трою.
Перед отплытием он отправил с местным торговцем короткое сообщение Парису: Деметрий покинул Тенос, документы при нём, возвращение ожидается, но необходимо проверить западную дорогу и не раскрывать маршрут прибытия.
Он не стал сообщать подробностей о судне с птицей. Для этого требовалось убедиться, что его наблюдения верны.
В Трое письмо Мирона получили ближе к вечеру.
Парис прочитал его дважды и передал Гектору. Тот внимательно изучил несколько строк, затем посмотрел на Илариона, который пришёл во дворец вместе с Мириной.
— Значит, Деметрий действительно едет, — сказал Гектор. — И у него есть документы.
— Если они подлинные, — заметил Иларион, — мы сможем сравнить их с тем, что хранится в архиве. Но я бы не торопился объявлять вопрос решённым. Даже если соглашение было изменено, необходимо установить, кто имел доступ к оригиналу и когда появилась новая редакция.
Парис кивнул.
— Мы не станем обвинять никого раньше времени. Но западная бухта больше не может оставаться без наблюдения.
— Я уже распорядился сменить дозоры, — ответил Гектор. — Однако есть ещё одна проблема. Торговцы начали жаловаться, что их суда задерживают у побережья. Некоторые капитаны боятся заходить в наши воды.
— Кто их задерживает?
— Пока неизвестно. Одни говорят о вооружённых людях на небольших лодках, другие утверждают, что видели корабли, не имевшие опознавательных знаков. Я не хочу делать выводы на основании слухов.
— И правильно, — сказал Парис. — Если мы начнём задерживать каждого незнакомого моряка, то сами разрушим торговлю, которую обязаны защищать.
В этот момент вошёл Приам. Он выглядел усталым, но в его движениях сохранялась прежняя царская уверенность.
— Я слышал, что на западном побережье опять появились чужие суда.
— Пока у нас нет доказательств, что они представляют непосредственную угрозу, — ответил Гектор.
— Но есть основания полагать, что кто-то готовит действия без нашего ведома, — добавил Парис.
Приам подошёл к столу, на котором лежали карты побережья.
— Я не хочу, чтобы страх перед неизвестностью заставил нас совершить ошибку. Троя не должна выглядеть слабой, но и не должна превращаться в город, который видит врага в каждом торговце.
— Именно поэтому нам нужен свидетель, — сказал Парис. — Деметрий может объяснить, как действовало старое соглашение. Тогда мы поймём, где заканчиваются законные полномочия и начинается самоуправство.
Приам провёл пальцем по обозначению западного мыса.
— Когда-то мой отец доверял людям, которые должны были служить царскому дому. Он не мог предусмотреть каждого будущего злоупотребления.
— Никто не может, — произнёс вошедший в зал Иарас.
Все повернулись к нему. Старый царь остановился возле карты и долго смотрел на западное побережье.
— Но мы обязаны отвечать за то, что оставили после себя. Если кто-то воспользовался нашими решениями, это не освобождает нас от ответственности. И если мы теперь станем скрывать ошибки ради сохранения достоинства царского дома, то только поможем тем, кто хочет управлять Троей из тени.
Приам опустил голову.
— Я не собираюсь ничего скрывать, отец.
— Я знаю. Потому и говорю это при всех.
Иарас обратился к Парису:
— Когда Деметрий прибудет, я хочу поговорить с ним лично. Не как царь с бывшим служителем союза, а как человек с человеком, который помнит, какие решения мы принимали и почему.
— Он будет рад встретиться с тобой, — ответил Парис.
Старик чуть улыбнулся.
— Не уверен. Люди, которые долго хранят чужие тайны, редко радуются встречам с теми, кому эти тайны принадлежат.
В Спарте тем временем Клеарх получил известие о необычном движении судна возле Теноса. Донесение было коротким и не содержало имён. В нём говорилось лишь о том, что неизвестный корабль направился к островам, лежащим к югу от обычного торгового пути.
Клеарх положил табличку перед Агамемноном.
— Наши наблюдатели сообщают, что возле западного побережья Трои продолжаются перемещения судов. Возможно, там находится старая стоянка, которую троянцы используют для тайных перевозок.
— Возможно, — повторил Одиссей, сидевший у окна. — А возможно, это обычное движение торговцев. Мы слишком мало знаем, чтобы делать выводы.
— Ты всегда находишь причину ничего не предпринимать, — раздражённо сказал Клеарх.
— Нет. Я нахожу причины не начинать дело, которое потом придётся заканчивать чужой кровью.
Менелай, до этого молчавший, поднял голову.
— Если наши люди начнут задерживать суда возле Трои, мы нарушим собственные распоряжения. Царь разрешил наблюдение, а не захват торговых кораблей.
Клеарх повернулся к нему.
— А если троянцы используют торговлю, чтобы доставлять оружие?
— Тогда предъяви доказательства.
— Их не будет, пока мы не проверим бухту.
— Проверить можно по-разному, — вмешался Агамемнон. — Я не запрещал наблюдение. Но не давал разрешения на высадку.
Клеарх выдержал его взгляд.
— Иногда приказ, который нельзя выполнить решительно, превращается в приглашение к бездействию.
— А иногда решительность становится другим названием самовольства, — ответил Агамемнон. — Я не собираюсь позволять каждому командиру начинать собственную войну.
Клеарх поклонился, но в его лице не появилось согласия.
Когда он вышел, Одиссей подошёл к столу и указал на карту.
— Если он действительно хочет проверить западную бухту, то может отправить туда небольшое судно под видом торгового. Формально приказ не будет нарушен, но появится возможность приблизиться к берегу.
— Ты думаешь, он решится?
— Я думаю, что он уже ищет способ это сделать.
Менелай посмотрел на Агамемнона.
— Тогда нам следует предупредить командиров ещё раз.
— Предупредить можно, — ответил тот. — Но я не уверен, что все они теперь слушают меня так, как прежде.
Он произнёс эти слова без раздражения. Впервые за долгое время в его голосе прозвучало нечто похожее на признание собственной слабости.
В Трое вечер принёс короткую передышку.
Клеомена пришла к Эрифиле, чтобы забрать Дория на прогулку. Мальчик сидел во дворе и пытался починить деревянную игрушку, у которой отвалилась одна из ножек. Агенор, наблюдавший за ним из дверей мастерской, предложил сделать новую, но Дорий отказался.
— Я хочу починить эту, — объяснил он. — Она ещё может ездить.
Эрифила улыбнулась.
— Тогда придётся найти подходящую деревянную деталь.
Клеомена присела рядом с сыном.
— А если не получится?
— Получится, — уверенно ответил мальчик. — Надо только не торопиться.
Агенор посмотрел на него и на мгновение отвёл глаза. В этих простых словах ему почудилось что-то большее, чем детское упрямство. Он слишком хорошо знал, как трудно бывает сохранить то, что однажды оказалось повреждено, и как легко иногда разрушить вещь окончательно, пытаясь исправить её поспешно.
Клеомена заметила его взгляд.
— Ты сегодня мало говорил, — сказала она.
— Устал.
— Дорий спрашивал, придёшь ли ты завтра смотреть, как он будет чинить игрушку.
Агенор посмотрел на мальчика.
— Конечно, приду.
— Он хотел услышать это от тебя, — тихо сказала Эрифила.
Агенор подошёл к Дорию и присел возле него.
— Завтра мы вместе найдём дерево. Но сегодня я хочу показать тебе, как правильно укрепить эту ножку, чтобы она больше не отваливалась.
Мальчик радостно протянул ему игрушку. Клеомена и Эрифила обменялись взглядами. Между ними ещё оставалось многое, что требовало времени и терпения, но они уже научились не превращать каждое движение друг к другу в испытание.
А вечером, когда Дорий уснул, Клеомена задержалась у двери.
— Я не хочу, чтобы он когда-нибудь думал, будто должен выбирать, кого из нас любить, — сказала она.
Эрифила подошла к ней.
— Тогда мы не позволим ему так думать.
Они не стали обещать друг другу невозможного. Обе понимали, что прошлое не исчезает от одного доброго разговора. Но впервые за долгое время им удалось говорить о будущем не как о предмете спора, а как о дороге, по которой можно идти вместе.
На следующий день судно, доставлявшее Мирона и Деметрия к следующему порту, вышло в открытое море. Старый писец большую часть пути провёл у борта, наблюдая за берегом. Он не выглядел испуганным, однако Мирон замечал, что тот всякий раз внимательно всматривался в каждый встречный корабль.
— Ты боишься, что они снова появятся? — спросил Мирон.
— Боюсь не их самих, — ответил Деметрий. — Боюсь того, что они могут сделать с документами, если мы не успеем доставить их в Трою.
— У тебя есть основания полагать, что они знают, какие именно записи ты сохранил?
— Они не знают. Но им достаточно знать, что я участвовал в составлении первоначального соглашения. Для человека, который хочет сохранить поддельный документ, это уже опасность.
Мирон задумался.
— А если они предложат тебе деньги? Или попытаются убедить, что твои воспоминания ошибочны?
Деметрий посмотрел на него.
— Я стар. У меня нет ни должности, ни богатства, ни желания возвращаться к прежней жизни. Но есть одна вещь, которую я ещё могу сделать. Я могу рассказать правду о том, что подписывал. И если мне придётся отвечать за собственные ошибки, я отвечу.
— Тогда тебе нечего бояться.
— Это не совсем так, Мирон. Человеку всегда есть чего бояться, когда он наконец решает перестать молчать. Но теперь я хотя бы знаю, ради чего стоит продолжать путь.
Впереди показался берег. Там, за невысокими холмами, начиналась дорога к Трое. Мирон впервые за несколько дней почувствовал, что возвращение становится реальным. Однако он не мог избавиться от мысли о судне с птицей, которое повернуло к южным островам. Оно не преследовало их, но, возможно, уже передало кому-то известие об их маршруте.
А в Трое Парис, получив ещё одно сообщение от дозорных, узнал, что на западном мысе вновь появился человек с деревянным футляром. На этот раз он не разговаривал с посредниками и не приближался к складам. Он долго стоял у старой дороги, а затем оставил возле камня небольшой свёрток.
Парис распорядился не трогать его до прибытия Гектора и двух свидетелей. Он не хотел, чтобы очередная находка исчезла или оказалась истолкована неверно. Но, глядя на карту, он уже понимал: теперь речь шла не только о старом соглашении и не только о пропавших печатях. Кто-то продолжал пользоваться западной дорогой, хотя прежние полномочия давно должны были утратить силу, и этот человек, кем бы он ни был, явно рассчитывал, что Троя снова окажется слишком медлительной, чтобы вовремя понять происходящее.
Глава сто двадцать четвёртая. Свёрток у старого камня
Гектор прибыл к западной дороге незадолго до захода солнца. С ним были двое дозорных, хорошо знавших местность, и старый служитель, которого Парис попросил пригласить в качестве свидетеля. Тот много лет отвечал за учёт дорожных складов и мог отличить обычную хозяйственную запись от распоряжения, имевшего особое значение.
Свёрток по-прежнему лежал у камня. Его никто не тронул. Он был завёрнут в грубую ткань, перевязанную тонким кожаным ремешком. На первый взгляд в нём не было ничего необычного, но Гектор заметил, что место выбрано не случайно: камень стоял у развилки, откуда одна дорога вела к старой пристани, другая — к южным поселениям, а третья уходила к западному мысу.
— Человек оставил его здесь намеренно, — сказал один из дозорных. — Он знал, что мы увидим.
— Или хотел, чтобы мы подумали именно так, — ответил Гектор.
Он попросил служителя осмотреть землю вокруг. Тот внимательно изучил следы, присел возле камня и провёл ладонью по пыли.
— Здесь стояли двое, — произнёс он. — Один подошёл со стороны мыса, другой ждал у дороги. Следы разные. Тот, кто оставил свёрток, ушёл пешком. Второй, вероятно, приехал на повозке.
— Ты можешь определить, когда они были здесь?
— Не точно. Но повозка прошла недавно. Земля ещё не успела осыпаться в колеях.
Гектор посмотрел в сторону дороги.
— Значит, у нас есть возможность найти тех, кто проезжал здесь сегодня.
— Если они не успели уйти далеко.
— Не будем гнаться за следами, пока не узнаем, что нам оставили.
Свёрток осторожно перенесли на широкую доску. Гектор сам развязал ремешок. Внутри оказались три восковые таблички, небольшая деревянная пластинка и кусок ткани, в который была завёрнута бронзовая застёжка.
Служитель сразу обратил внимание на таблички.
— Это не царские распоряжения, — сказал он после короткого осмотра. — Скорее всего, хозяйственные записи.
— Откуда ты знаешь?
— По способу обозначения мер. В дворцовых ведомостях мы указывали не только количество зерна, но и место его хранения. Здесь записаны лишь объёмы и дни передачи.
Гектор взял одну табличку.
На ней стояли три числа, рядом с каждым было обозначено количество зерна. Ниже значились даты и короткие отметки, напоминавшие условные обозначения пристаней.
— Западная бухта? — спросил Гектор.
— Возможно. Но я не могу утверждать этого только по этим знакам.
Он перевернул табличку и заметил на обратной стороне небольшую надпись. Она была сделана другим почерком, более тонким и аккуратным.
«Получено по прежнему праву. Возврат не предусмотрен до исполнения обязательства».
Гектор перечитал строку.
— Это уже знакомые нам слова.
— Да, — ответил служитель. — Но здесь есть ещё одна особенность. Видишь, как написано слово «получено»? Его добавили позднее. Основная запись сделана другим почерком.
Гектор внимательно посмотрел на восковую поверхность.
— Ты уверен?
— Я не утверждаю, что могу назвать писца. Но здесь действительно две руки. И, судя по глубине следов, дополнительная строка была нанесена после первоначальной записи.
Гектор не стал делать выводов. Он знал, насколько опасно превращать сходство почерков или необычную формулировку в доказательство вины.
— А бронзовая пластинка? — спросил он.
Служитель осторожно взял её. На одной стороне был изображён корабль, а на другой виднелась короткая насечка.
— Это не печать морского союза, — сказал он. — И не знак царской дороги. Скорее всего, метка владельца или получателя.
— Значит, она может принадлежать любому человеку.
— Именно.
Гектор завернул находки обратно и распорядился доставить их во дворец. Перед уходом он ещё раз осмотрел камень. На его боковой поверхности была едва заметная царапина, которую раньше можно было принять за след от телеги. Теперь она показалась ему намеренной. Царапина представляла собой короткую линию, а рядом с ней находились две маленькие точки.
— Ты знаешь этот знак? — спросил Гектор у служителя.
Тот долго рассматривал камень.
— Нет. Но я видел нечто похожее на старых дорожных указателях. Не на печатях и не на документах. Это мог быть знак, которым пользовались возчики, чтобы обозначать место передачи груза.
— Ты можешь найти такие отметки?
— Если они сохранились, попробую.
Гектор распорядился не стирать царапину и не менять положение камня. Дозорные остались наблюдать за дорогой, а он отправился к Парису.
Вечером в царском дворце собрались Парис, Гектор, Иарас и Иларион. Мирина принесла таблички, а старый служитель подробно рассказал, при каких обстоятельствах был найден свёрток.
Иларион долго изучал записи, затем положил их рядом с копиями старых ведомостей, обнаруженных в архиве.
— Здесь есть совпадение, — сказал он наконец. — В одной из наших записей упоминается передача зерна на западную стоянку. Количество другое, но формулировка почти такая же.
— Что именно передавали? — спросил Парис.
— Зерно и сушёную рыбу. Указано, что припасы предназначались для судов, ожидавших распоряжения. Но в ведомости нет названия корабля и не указан капитан.
— Это могло быть обычное снабжение, — заметил Иарас.
— Конечно. В те годы подобные передачи не были редкостью. Однако здесь есть одно обстоятельство: в конце записи стоит отметка, что отчёт должен был поступить после возвращения ответственного лица.
Гектор посмотрел на старую табличку.
— А в свёртке сказано, что возврат не предусмотрен до исполнения обязательства.
— Да. Но мы пока не знаем, относится ли эта формулировка к той же самой передаче.
Парис задумался.
— Кто мог получить такие припасы?
Иларион перелистал несколько записей.
— Хранитель стоянки, капитан судна или представитель царского хозяйства. Само по себе получение зерна не доказывает ничего дурного. Вопрос в том, кто определил, что оно не должно возвращаться и какое обязательство имелось в виду.
Иарас медленно провёл пальцем по краю стола.
— Когда мы создавали систему морских стоянок, никто не предполагал, что однажды люди начнут пользоваться словами о долге, чтобы оправдывать собственную власть. Мы думали, что достаточно будет записей и печатей.
— Но записи можно изменить, — сказал Парис.
— А печати можно украсть, — добавил Гектор. — Только вот человеческую память украсть труднее.
Иларион поднял глаза.
— Если Деметрий подтвердит, что первоначальное соглашение не предусматривало бессрочных полномочий, нам придётся выяснить, на каком основании отдельные лица продолжали пользоваться этими правами. И эти таблички могут оказаться частью ответа.
— Не только таблички, — сказал Парис. — Нужно найти людей, которые принимали припасы. Не обвинять их, а расспросить. Кто-то должен помнить, для каких судов предназначались эти грузы.
Гектор согласился.
— Я отправлю людей в южные поселения. Но действовать будем осторожно. Если жители решат, что мы ищем виновных среди каждого возчика и рыбака, они перестанут говорить с нами.
Иарас посмотрел на внука.
— Ты начинаешь понимать одну важную вещь. Государство теряет не только тогда, когда его предают. Оно теряет и тогда, когда люди перестают верить, что могут говорить правду без страха.
Парис ничего не ответил. Он снова посмотрел на табличку, на которой стояла фраза о прежнем праве. За этими словами скрывалась не только старая договорённость, но и судьбы тех, кто когда-то доверил кому-то свои припасы, свои корабли и безопасность близких.
Он приказал сохранить свёрток вместе с другими документами, а утром начать проверку старых ведомостей. Теперь расследование должно было выйти за пределы дворцовых архивов и обратиться к тем, кто непосредственно работал на западных дорогах.
В это же время на берегу, неподалёку от Трои, Мирон и Деметрий готовились к последнему переходу. До города оставалось не так много, и старый писец заметно оживился, когда увидел знакомые очертания холмов.
— Я думал, что никогда больше их не увижу, — сказал он.
— Ты ведь не покидал родину навсегда, — заметил Мирон.
— Иногда человек уезжает не с земли, а от собственной памяти. И тогда возвращение оказывается труднее самого отъезда.
Мирон не стал спорить. Он уже понял, что Деметрий несёт с собой не только документы, но и тяжёлое воспоминание о годах, когда он предпочёл не вмешиваться в то, что считал чужим спором.
На пристани их встретил посланник Париса. Он передал Мирону короткую записку, в которой говорилось, что во дворце ждут Деметрия и что его прибытие должно остаться известным лишь ограниченному кругу людей.
Старик прочитал сообщение и покачал головой.
— Значит, там тоже не всё спокойно.
— В Трое никогда не бывает совершенно спокойно, — ответил Мирон. — Но теперь у нас есть возможность хотя бы часть старых вопросов решить открыто.
Деметрий спрятал записку.
— Тогда не будем задерживаться.
Они направились к дороге, ведущей в город. На этот раз Мирон не заметил за собой преследователей, однако не позволил себе расслабиться. Он знал, что отсутствие человека за спиной ещё не означает отсутствия опасности.
Глава сто двадцать пятая. Перед лицом прошлого
Когда Деметрий вошёл во дворец, Иарас поднялся ему навстречу.
Старый писец остановился у порога. Он ожидал увидеть царский приём, услышать вопросы о документах и, возможно, объяснять свои прежние поступки людям, которые когда-то стояли выше него. Но перед ним находился человек, которого он помнил ещё по тем годам, когда морской союз только начинал приобретать влияние.
Иарас не стал спрашивать, почему Деметрий так долго молчал. Он протянул ему руку.
— Рад, что ты приехал.
— Я не был уверен, что ты захочешь меня видеть.
— Если бы я хотел встречаться только с теми, кто никогда не ошибался, мне пришлось бы разговаривать одному.
Деметрий пожал его руку. В этом простом жесте не было ни торжественности, ни показного примирения. Но старый писец впервые за много лет почувствовал, что его готовы выслушать не только как свидетеля, но и как человека.
В зале присутствовали Парис, Гектор и Иларион. Мирон положил на стол свёрток с документами, которые Деметрий привёз с Теноса.
— Я сохранил не всё, — предупредил старик. — Часть записей погибла, часть пришла в негодность. Но то, что осталось, поможет восстановить первоначальные условия соглашения.
Иларион осторожно развернул ткань. Среди дощечек были две, которые он сразу попросил отложить отдельно.
— Эти записи относятся к одному периоду?
— Нет. Первая составлена во время подготовки соглашения. Вторая появилась позднее, когда мы уточняли порядок передачи припасов.
— Кто участвовал в обсуждении?
— От царского хозяйства были представители Иараса. От морского союза — несколько хранителей и писцы. Ликандр присутствовал не на всех заседаниях, но именно он чаще других предлагал расширить полномочия хранителей.
— Он требовал передать им право распоряжаться стоянками без согласования с царём? — спросил Парис.
— Не совсем. Он предлагал создать постоянную службу, которая могла бы самостоятельно принимать решения в пределах морских путей. В его представлении она должна была защищать торговлю от дворцовых задержек и вмешательства придворных чиновников.
— А кто должен был контролировать эту службу? — спросил Гектор.
Деметрий посмотрел на него.
— Вот здесь и возникло главное разногласие. Ликандр считал, что достаточно внутреннего совета хранителей. Мы же настаивали на обязательной проверке со стороны царского хозяйства и представителей поселений, которые снабжали стоянки.
— Значит, он хотел независимости от царя, но не обязательно бесконтрольной власти, — заметил Парис.
— Именно. Не надо изображать его человеком, который с самого начала мечтал о произволе. Он видел реальные недостатки существующего порядка. И во многом был прав. Но он не хотел признать, что любая система, которая распоряжается чужими ресурсами, должна отвечать перед теми, кого затрагивают её решения.
Иарас слушал молча. Когда Деметрий закончил, он спросил:
— А что произошло с Ликандром после нашего последнего разговора?
— Он покинул Трою. Насколько мне известно, отправился на острова. Но я не знаю, куда именно. Через некоторое время до меня дошли слухи, что он пытался продолжать переговоры с некоторыми капитанами. Потом его имя исчезло из документов.
— Ты когда-нибудь пытался найти его?
— Да. Но безуспешно. А потом начались события, которые изменили жизнь каждого из нас. Я решил, что моё дело закончено.
Иарас посмотрел на него с печалью.
— А теперь оно снова началось.
— Да. И я не стану больше делать вид, что ничего не знаю.
Иларион разложил перед Деметрием копии старых документов.
— Посмотри на эту строку. Она появилась в поздней редакции соглашения. Ты узнаёшь почерк?
Старик долго изучал запись.
— Нет. Но я могу сказать, что она не принадлежит ни одному из писцов, работавших над первоначальным текстом.
— А печать?
Деметрий попросил подать ему бронзовую копию старого оттиска. Он сравнил её с изображением на документе и нахмурился.
— Здесь нарушена последовательность знаков.
— В чём именно?
— В первоначальной печати корабль был обращён носом вправо, а львы располагались симметрично по сторонам. Здесь один лев смещён, а линия под кораблём прервана. Это может быть следом повреждения матрицы, но я не помню, чтобы на нашей печати был такой дефект.
— Значит, печать могла быть изготовлена по копии? — спросил Парис.
— Могла. Но для уверенного вывода нужно увидеть сам документ и, если он сохранился, оригинальную матрицу.
Гектор взглянул на Иараса.
— Оригинал мог остаться в старом хранилище морского союза.
— Если его не уничтожили, — ответил Деметрий. — Но я не знаю, где он находится теперь.
Парис не стал скрывать разочарования.
— Мы надеялись, что ты сможешь назвать человека, который изменил соглашение.
— Я не могу. И не хочу придумывать имя, чтобы облегчить вам задачу. Я могу подтвердить, что первоначальный текст был другим, и показать, какие полномочия предусматривались в действительности. Всё остальное потребует новых свидетельств.
Иарас одобрительно кивнул.
— Именно так и следует говорить. Трое нужна правда, а не удобный виновный.
После встречи Деметрий попросил разрешения осмотреть старые архивные помещения. Иларион согласился сопровождать его, а Мирина приготовила копии нескольких ведомостей.
Они работали до позднего вечера. Постепенно старый писец начал вспоминать подробности, которые прежде казались ему несущественными. Он объяснил, что в первые годы существования соглашения каждый хранитель обязан был раз в определённый срок представлять отчёт о передаче припасов. В отчёте указывались не только количество и место хранения, но и причина, по которой груз оставался на стоянке.
— А если судно не возвращалось? — спросила Мирина.
— Тогда груз переходил в особую ведомость. Но это не означало, что его можно было присвоить. Он оставался собственностью того, кто его передал, или того, кому предназначался. Хранитель обязан был сообщить о судьбе припасов.
— А если владелец не объявлялся?
— Тогда вопрос рассматривался отдельно. Никто не мог просто написать, что долг погашен, и оставить всё себе.
Иларион поднял одну из старых табличек.
— Посмотри сюда. В этой записи нет отметки о возвращении груза, но есть слова «по прежнему праву».
Деметрий внимательно прочитал.
— Это не окончательное распоряжение. Это ссылка на прежнее обязательство. Так писали, когда действовали на основании уже существовавшего соглашения.
— Значит, человек, который добавил слова о том, что возврат не предусмотрен, мог использовать старую формулировку, чтобы придать новой записи вид законной?
— Возможно. Но я не могу утверждать, что это сделал именно тот, кто изменил соглашение. Запись могла быть дополнена позднее другим человеком.
Мирина задумчиво посмотрела на табличку.
— Получается, мы всё время ищем одного виновного, хотя документы могли переходить из рук в руки.
Деметрий улыбнулся.
— Это разумное замечание. Иногда люди совершают ошибку не потому, что хотят причинить зло, а потому, что считают чужую ошибку удобной возможностью. Один оставляет недописанную строку, другой добавляет к ней слова, третий ставит печать, не проверяя основания. И спустя годы уже никто не помнит, где именно началось нарушение.
Иларион посмотрел на Мирину.
— Запиши это. Нам следует проверить не только подписи, но и порядок передачи документов.
Она принялась делать заметки.
На следующее утро Парис и Гектор отправились в южные поселения. Они хотели выяснить, сохранились ли у местных жителей воспоминания о старых поставках зерна и кто принимал грузы для западной стоянки.
В одном из поселений их встретил Мелит. Он выслушал Париса и сразу вспомнил несколько случаев, когда неизвестные покупатели предлагали крестьянам завышенную цену за зерно, но требовали доставлять его не на обычные склады, а к старой дороге.
— Я отказался, — сказал он. — Не потому, что считал покупателей преступниками. Просто они не объясняли, кому предназначается зерно. А когда человек платит больше обычного, но не желает назвать получателя, это вызывает вопросы.
— Ты видел тех, кто делал предложение? — спросил Гектор.
— Одного видел хорошо. Высокий, широкоплечий, со шрамом на щеке. Он говорил спокойно, даже вежливо. Но его спутник всё время смотрел по сторонам, словно боялся, что мы запомним его лицо.
— Ты знаешь, как их звали?
— Тот назвался Филоном. Но я не знаю, настоящее ли это имя.
Парис не стал показывать удивления. Он уже слышал о человеке с таким именем от мастера Харона и не собирался торопиться с выводами.
— Ты можешь описать их ещё раз? — попросил он.
Мелит повторил описание и добавил, что широкоплечий мужчина интересовался не только зерном, но и тем, сколько повозок можно собрать за одну ночь.
— Он хотел знать, сколько времени потребуется, чтобы перевезти груз от южного поселения до западной дороги. Я сказал, что не знаю, потому что не собирался ему помогать.
— Ты правильно поступил, — сказал Гектор. — Но если он появится снова, не пытайся задерживать его сам. Сообщи дозорным.
Мелит кивнул.
По дороге обратно Парис остановился у небольшой мастерской, где несколько женщин занимались сушкой рыбы. Одна из них пожаловалась, что торговцы стали реже приезжать, а цены на соль выросли. Она не знала ничего о тайных перевозках, но уже ощущала последствия происходящего.
— Если вы будете закрывать дороги, мы потеряем покупателей, — сказала она. — А если не будете закрывать, неизвестные люди увезут наши припасы. Как нам жить?
Парис внимательно выслушал её.
— Мы не собираемся закрывать торговые пути без необходимости. Но должны защитить тех, кто работает честно.
— Все так говорят, когда приходят с вопросами, — ответила женщина. — А потом исчезают, а мы остаёмся с пустыми складами.
Гектор хотел возразить, но Парис остановил его жестом.
— Она имеет право так говорить. Мы слишком долго занимались тем, что происходило между дворцами, складами и пристанями, забывая, что за каждой записью стоят люди, которые ждут оплаты за свою работу.
Он распорядился, чтобы местные управляющие собрали сведения о задержках поставок и потерях торговцев. Не для того, чтобы немедленно установить новые налоги или ввести ограничения, а чтобы понять, какие меры действительно необходимы.
Когда они покинули поселение, Гектор сказал:
— Ты рискуешь взять на себя слишком много.
— Возможно. Но если мы восстановим старое соглашение и оставим людей без возможности торговать, значит, мы исправим документы, но не исправим положение.
— А если торговцы воспользуются нашей осторожностью?
— Тогда придётся отличать торговца от человека, который прикрывается торговлей. Но нельзя заранее считать виновными всех.
Гектор улыбнулся.
— Иногда ты говоришь так, будто защищаешь не город, а каждого человека в нём.
— Разве город состоит из чего-то другого?
Вечером Мирон пришёл к Парису с новыми сведениями. Он выяснил, что на одном из островных рынков несколько месяцев назад закупали большое количество сухой рыбы и зерна, причём оплата производилась частями. Заказчик не называл себя, но передавал деньги через посредника.
— Ты знаешь, кто этот посредник? — спросил Парис.
— Пока нет. Но торговец запомнил, что тот носил на поясе небольшой бронзовый футляр. На нём был изображён корабль.
Гектор нахмурился.
— Ещё один корабль.
— Не обязательно тот же знак, — заметил Мирон. — Торговец не смог описать изображение подробно. Он видел только, что на футляре была какая-то морская фигура.
Парис посмотрел на него.
— Ты думаешь, это связано с западной стоянкой?
— Думаю, что закупки могли быть частью снабжения неизвестных судов. Но пока мы не знаем, куда доставляли припасы и кто их получал.
— Хорошо. Продолжай искать не знак, а людей, которые видели передачу денег и груза.
Мирон поклонился и вышел.
Парис остался с Гектором. За окном постепенно темнело, и в городе зажигались огни. Издалека доносились голоса ремесленников, возвращавшихся домой, и шум повозок на мостовой.
— Деметрий подтвердил, что соглашение было изменено, — сказал Гектор. — Но мы всё ещё не знаем, кто этим воспользовался.
— И не узнаем, если будем смотреть только на печати, — ответил Парис. — Нужно понять, кто получал выгоду от старого права и почему теперь так настойчиво пытается сохранить его.
Гектор посмотрел на запад.
— А если они уже поняли, что мы близки к ответу?
— Тогда они могут поспешить.
— И что мы будем делать?
Парис не сразу ответил. Он знал, что Троя не может бесконечно ждать, пока противник сам совершит ошибку. Но и действовать вслепую было опасно. Впервые за долгое время он чувствовал, что события могут развиваться быстрее, чем успевают приходить известия.
— Мы усилим наблюдение за морем, — сказал он. — Но не станем провоцировать чужие корабли. И ещё одно: если кто-то из наших людей узнает о готовящейся перевозке, он должен иметь возможность сообщить нам об этом без страха перед наказанием за прежнее молчание.
— Ты хочешь предложить защиту свидетелям?
— Да. Возможно, кто-то знает больше, чем решается рассказать. Если мы хотим восстановить порядок, нам придётся сначала доказать, что правда не станет для человека приговором.
Гектор согласился.
Они ещё долго обсуждали меры охраны побережья. Но ни один из них не знал, что в это самое время на небольшом острове, куда повернуло судно с изображением птицы, капитан получил короткое сообщение. В нём не было ни имени Деметрия, ни описания документов. Только одна фраза, написанная на узкой полоске пергамента:
«Старый писец вернулся в Трою. Теперь они будут искать не хранителя, а получателя».
Капитан прочитал её, сложил пергамент и убрал в кожаный футляр. Затем приказал готовить судно к отплытию. Он не знал, кто именно составил сообщение и насколько достоверны сведения, но понимал, что прежний порядок уже не сохранится сам собой. А если люди в Трое начнут задавать вопросы о получателях старых грузов, кому-то придётся ответить на них раньше, чем он рассчитывал.
Глава сто двадцать шестая. Тот, кто принимал груз
На рассвете в Трою прибыл гонец из одного из прибрежных поселений. Он привёз известие, которое сначала показалось Парису незначительным: старый управляющий складом, много лет назад служивший при западной дороге, просил разрешения встретиться с царским посланником. Он утверждал, что помнит человека, принимавшего грузы на западной стоянке, и готов рассказать об этом, если ему гарантируют безопасность.
Парис прочитал сообщение и сразу позвал Гектора.
— Похоже, наши распоряжения начинают приносить результаты.
— Или кто-то решил воспользоваться ими, чтобы направить нас по ложному следу, — осторожно заметил Гектор.
— Поэтому мы не будем отправлять к нему целый отряд. Я поеду сам, а ты останешься в городе.
Гектор нахмурился.
— Ты не обязан лично участвовать в каждой встрече.
— Но этот человек согласился говорить именно с представителем царского дома. Возможно, он боится, что его слова снова окажутся в руках тех, кого он когда-то обслуживал.
— Тогда возьми двух сопровождающих.
Парис согласился. Они выбрали двух надёжных воинов, которые не должны были вмешиваться в разговор, если только не возникнет непосредственная опасность.
Перед отъездом Парис зашёл к Деметрию. Старый писец сидел вместе с Иларионом и рассматривал копии документов.
— Я еду к человеку, который, возможно, принимал припасы для западной стоянки, — сообщил Парис.
Деметрий поднял голову.
— Если он работал там в последние годы действия соглашения, спроси его не только о получателях, но и о том, кто давал ему распоряжения.
— Почему это важно?
— Потому что хранитель мог принимать груз, не зная, кому он предназначен. Иногда он получал указание оставить припасы в определённом месте, а затем передавал их следующему человеку. Если мы хотим понять, кто стоял за перевозками, нужно восстановить всю цепочку.
Иларион добавил:
— И не забудь спросить о документах. Возможно, он видел ведомости, которые теперь отсутствуют в архиве.
Парис поблагодарил их и отправился в путь.
Старого управляющего звали Феомед. Он жил в небольшом доме неподалёку от рыбацкой пристани. Когда Парис вошёл во двор, хозяин уже ждал его у двери. Это был сухощавый мужчина с седыми волосами и осторожным взглядом. На его руках сохранились следы старых ожогов, а походка была немного неровной.
— Я не знаю, насколько мои сведения вам пригодятся, — сказал он после приветствия. — Но молчать дальше не хочу.
— Рассказывай только то, в чём уверен, — ответил Парис. — Если чего-то не помнишь, так и скажи.
Феомед пригласил гостей в дом. На столе стояли кувшин с водой, хлеб и несколько чаш. Он предложил Парису сесть, но сам остался стоять, словно не решался начать разговор.
— Когда я служил на западной дороге, — наконец произнёс он, — туда часто привозили припасы. Обычно их принимал хранитель стоянки. Но иногда появлялся другой человек. Он не предъявлял официальных распоряжений, однако его слова выполняли без возражений.
— Как его звали?
— Не знаю. Я слышал, как его называли господином Северианом, но не уверен, что это было его настоящее имя. Он редко разговаривал с простыми служителями.
Парис внимательно посмотрел на него.
— Ты видел Севериана?
— Да. Несколько раз. Это был человек среднего роста, с широкими плечами и немного хриплым голосом. Он носил простой плащ, но всегда имел при себе небольшую бронзовую пластинку.
— Какой знак был на ней?
— Кажется, корабль. Но я не могу поклясться.
Парис не стал показывать удивления. Имя Севериана уже встречалось в старых записях, однако до сих пор никто не мог установить, был ли он связан с нынешними перевозками.
— Что он делал?
— Проверял грузы, иногда менял место их хранения, распоряжался, кому выдавать припасы. Но однажды произошло кое-что необычное.
Феомед подошёл к небольшому сундуку и достал из него деревянную дощечку. Она была потемневшей от времени, а на одном краю сохранилась выцветшая надпись.
— Я оставил её у себя, хотя должен был передать в архив. Тогда я не понимал, что она может иметь значение.
Парис взял дощечку.
На ней значилось количество зерна, дата передачи и обозначение склада. Внизу была короткая запись:
«Принято для третьего получателя. Расчёт произведён отдельно».
— Кто такой третий получатель? — спросил Парис.
— Не знаю. Я тогда спросил у Севериана, почему в ведомости нет имени. Он ответил, что мне достаточно знать, кому передать груз. Но я видел, что он сам не подписывал эту запись.
— Кто подписал?
Феомед покачал головой.
— Подпись была похожа на короткую черту с двумя точками. Я не знал, что она означает.
Парис вспомнил отметку, которую обнаружили возле западной дороги. Но он не стал соединять два знака без подтверждения.
— Ты помнишь, кто присутствовал при передаче?
— Один молодой человек. Он приехал с юга, говорил мало, но внимательно следил за тем, чтобы все мешки были пересчитаны. Я запомнил его потому, что он не позволил нам открыть один из ящиков, хотя тот числился среди обычных припасов.
— Что было внутри?
— Не знаю. Но я слышал металлический звон, когда ящик переносили. Возможно, инструменты или детали для корабля.
Парис положил дощечку на стол.
— Почему ты решил заговорить только сейчас?
Феомед долго молчал.
— Потому что тогда мне заплатили за молчание. Не за ложь, не за преступление, а просто за то, чтобы я не задавал вопросов. Я был беден, у меня болела жена, а дети нуждались в пище. Я убедил себя, что не обязан знать больше, чем требуется для работы. Потом жена умерла, дети выросли, а я всё чаще вспоминал ту передачу.
— Ты не знаешь, кто стоял за ней?
— Нет. Но знаю, что тот, кто платил, не хотел, чтобы груз числился за обычным складом.
Парис поднялся.
— Я заберу дощечку для проверки. Ты можешь остаться дома. Никто не будет обвинять тебя только за то, что ты выполнял распоряжение, не понимая его смысла. Но если мы найдём новые сведения, возможно, нам понадобится твоя помощь.
Феомед впервые за весь разговор посмотрел на него без страха.
— Я приду, если позовёте.
Возвращаясь в Трою, Парис думал о словах старого управляющего. Теперь появилось новое направление расследования: не только хранители, капитаны и посредники, но и люди, которые принимали грузы, не зная их конечного назначения.
Когда он прибыл во дворец, Гектор уже ждал его.
— Что удалось узнать?
Парис передал ему рассказ Феомеда и показал дощечку.
Гектор внимательно прочитал запись.
— Третий получатель. Значит, существовало как минимум три звена передачи.
— Или так обозначали особый вид груза. Мы пока не знаем.
— А Севериан?
— Феомед видел человека, которого называли этим именем. Но его описание не совпадает со всеми прежними свидетельствами. Возможно, речь идёт о другом человеке. Возможно, старый служитель ошибается.
Гектор положил дощечку рядом с другими документами.
— Нужно найти ещё одного свидетеля. Человека, который присутствовал при той же передаче.
— Феомед говорил о молодом сопровождающем. Он мог быть простым служителем, но, возможно, именно он знал, что находилось в ящике.
— Ты собираешься искать его?
— Да. И ещё хочу выяснить, кто производил такие ящики. Если внутри находились корабельные детали, их мог изготовить один из мастерских Трои или островов.
Гектор кивнул.
— Я поручаю это Мирону. Он уже знает людей, связанных с перевозками.
Тем временем в Спарте Менелай получил известие от одного из своих капитанов. Тот сообщал, что возле южных островов несколько раз замечали судно с изображением птицы на носу. Оно не нападало на торговцев, не задерживало чужие корабли и держалось в стороне от основных путей. Но его появление совпадало с исчезновением небольших партий припасов, которые прежде предназначались для обычных стоянок.
Менелай прочитал сообщение и позвал Одиссея.
— Посмотри на это. Я не хочу делать поспешных выводов, но совпадение слишком заметное.
Одиссей изучил табличку.
— Судно может быть связано с перевозками, которые расследуют троянцы. Но пока мы не знаем, действует ли оно в интересах Трои, морского союза или какого-то частного лица.
— Если оно связано с незаконными поставками, мы должны остановить его.
— Остановить можно только при наличии оснований. Иначе это будет выглядеть как нападение на торговое судно.
Менелай подошёл к окну.
— Я не хочу войны с Троей, Одиссей. Но не могу позволить, чтобы неизвестные люди использовали мои воды для собственных дел.
— Тогда начни с предупреждения капитанам. Пусть они фиксируют маршрут судна и не вступают с ним в столкновения.
— А если оно попытается скрыться?
— Пусть скрывается. Нам важнее узнать, куда оно идёт, чем заставить его повернуть назад.
Менелай задумался.
— Ты всё время предлагаешь ждать.
— Я предлагаю смотреть внимательнее. Война начинается не только тогда, когда поднимают оружие. Иногда она начинается с неверно истолкованного поступка.
Менелай ничего не ответил. Он понимал, что Одиссей прав, но чувствовал, как быстро меняется обстановка. Если кто-то действительно готовил крупную перевозку, то времени для осторожных наблюдений могло оказаться недостаточно.
На острове, куда недавно направилось судно с птицей, капитан встретился с человеком, которого местные называли просто Старшим. Тот жил в доме возле старой пристани и почти никогда не выходил на рынок.
Капитан доложил о возвращении Деметрия в Трою и о том, что старик привёз документы.
— Они знают о первоначальном соглашении? — спросил Старший.
— Да. Деметрий подтвердил, что оно было временным.
— А Парис?
— Он начал проверять записи о поставках.
Старший медленно повернул голову.
— Значит, они добрались до получателей.
— Пока только до одного старого управляющего. Он сохранил дощечку.
Старший помолчал.
— И что на ней?
— Указано, что груз принят для третьего получателя.
— Это уже хуже.
Капитан впервые заметил в его голосе беспокойство.
— Ты знаешь, кто такой третий получатель?
— Не знаю, кого именно имели в виду в этой записи. Но знаю, что если они начнут сопоставлять старые ведомости, то могут обнаружить нечто, чего не должны были видеть.
— Что именно?
Старший посмотрел на него.
— Не всё, что перевозили по западной дороге, предназначалось для кораблей. Некоторые грузы имели совсем другое назначение.
Капитан нахмурился.
— Тогда зачем мы продолжаем пользоваться этой дорогой?
— Потому что она остаётся единственной, по которой можно доставить то, что нам необходимо, не привлекая внимания обычных торговцев.
— Но теперь за ней наблюдают.
— Пока наблюдают. Это не значит, что они знают, куда смотреть.
Старший поднялся и подошёл к стене, на которой висела старая карта побережья. Он указал на небольшой участок земли к северу от западного мыса.
— Здесь есть место, о котором троянцы давно забыли. Когда-то там находился склад для инструментов и ремонтных материалов. Его закрыли после пожара, но подземное помещение сохранилось.
— Ты хочешь перенести туда припасы?
— Нет. Я хочу, чтобы ты проверил, кто ещё знает об этом месте.
Капитан понял, что речь идёт не о новой перевозке, а о подготовке к тому, что может последовать за раскрытием старых документов.
— А если Парис узнает?
— Тогда нам придётся решить, что делать дальше.
Старший вернулся к столу и достал небольшую дощечку.
— Передай человеку на западном мысе, чтобы он больше не оставлял знаков у дороги. Пусть пока не предпринимает ничего без моего распоряжения.
— А Деметрий?
— Его не трогать. Пока он нужен нам живым.
Капитан посмотрел на него с удивлением.
— Ты хочешь сказать, что он может быть полезен?
— Любой человек, который знает прошлое, может оказаться полезен. Даже если считает себя нашим противником.
В Трое Парис поздно вечером зашёл к Иарасу. Старый царь сидел в саду, рядом с ним лежала небольшая книга, которую он давно собирался закончить.
— Ты сегодня много работал, — сказал Иарас, увидев внука.
— Нашли новую запись о поставках на западную дорогу.
Парис рассказал ему о Феомеде, третьем получателе и необычном ящике, внутри которого слышался металлический звон.
Иарас слушал внимательно.
— Когда-то на западной дороге действительно существовал склад ремонтных материалов, — сказал он. — Но я не помню, чтобы его использовали после пожара.
— Ты знаешь, где он находился?
— Примерно. Там хранили детали для малых судов, крепления, канаты и инструменты. После пожара часть материалов перевезли в северную гавань, а сам склад закрыли.
— Кто отвечал за него?
Иарас задумался.
— Кажется, Артемон. Но это было давно. Он занимался дорогами и пристанями, принимал отчёты Севериана. Если склад действительно использовали снова, нужно выяснить, кто получил ключи после закрытия.
Парис вспомнил рассказ Феоны о документах её отца и о неизвестном человеке, который забрал их после известия о его смерти.
— Значит, нам нужно поговорить с Феоной.
— Да. Но не заставляй её переживать ещё раз всё, что она уже рассказала. Сначала найди документы. Возможно, там есть сведения о закрытии склада.
Парис согласился.
— Я хочу, чтобы ты знал: мы не собираемся искать виновных среди всех, кто когда-либо служил при тебе. Некоторые люди могли просто выполнять распоряжения.
Иарас посмотрел на внука.
— Я рад это слышать. Старый порядок не был безупречным, Парис. Но не всякий, кто служил ему, был предателем. Иногда человек ошибался, иногда боялся, иногда пытался сохранить то немногое, что считал правильным. Если ты хочешь восстановить справедливость, не позволяй расследованию превратиться в расплату за прошлое.
— Постараюсь.
— Не просто постарайся. Помни об этом, когда услышишь первое признание, которое покажется тебе удобным.
Парис улыбнулся.
— Ты всё ещё умеешь давать советы так, будто я мальчишка.
— А ты всё ещё иногда ведёшь себя так, будто должен решить всё за один день.
Они рассмеялись, и на короткое время тревоги последних недель отступили. Но когда Парис уходил из сада, Иарас окликнул его:
— Ещё одно.
— Да?
— Если найдёте старый склад, не входите туда без подготовки. После пожара могли остаться повреждённые перекрытия.
Парис кивнул.
— Я учту.
Он ещё не знал, что именно в этом забытом помещении вскоре обнаружится след, который заставит его иначе взглянуть на всю историю западной дороги. Но пока он располагал лишь отдельными свидетельствами, и ему предстояло выяснить, как они связаны между собой, прежде чем делать выводы о тех, кто продолжал пользоваться старым правом.
Глава сто двадцать седьмая. Склад за старой дорогой
Утром Парис отправил Мирона к Феоне. Он попросил его не начинать разговор с расспросов о пропавших документах Артемона, а прежде выяснить, сохранилось ли у неё что-нибудь, что могло бы относиться к старому складу. Парис помнил, как тяжело далось Феоне прежнее признание: она не знала, жив ли её отец, и боялась, что попытка узнать правду лишь окончательно лишит её надежды.
Мирон отправился в южное поселение один. Он уже знал дорогу к дому Феоны и надеялся, что на этот раз разговор будет менее тяжёлым.
Девушка встретила его во дворе. Она сушила на верёвке выстиранную одежду и, заметив гостя, вытерла руки о передник.
— Опять новости? — спросила она.
— Пока нет. Но я хотел уточнить кое-что об Артемоне.
Феона помрачнела.
— Ты ведь говорил, что ваши люди проверят его записи.
— Проверяют. Но мы узнали, что твой отец мог отвечать за старый склад ремонтных материалов на западной дороге. Ты когда-нибудь слышала об этом?
Она задумалась.
— Отец редко рассказывал о своей работе. Но иногда говорил, что раньше ездил к западному мысу и проверял пристани. После того как там случился пожар, он несколько раз возвращался туда, хотя ему уже не поручали прежних дел.
— Он объяснял зачем?
— Говорил, что должен убедиться, что старые помещения безопасны. Я тогда была маленькой и не расспрашивала.
— А документы? Может быть, среди них были записи о складе?
Феона посмотрела на дверь дома.
— Когда тот человек забрал бумаги отца, я успела спрятать одну вещь. Не знаю, имеет ли она значение.
Она вошла в дом и вскоре вернулась с небольшим деревянным футляром. Внутри лежала бронзовая застёжка с изображением оливковой ветви и несколько сложенных кусочков пергамента.
— Это всё, что осталось, — сказала она. — Я нашла их в щели между досками пола. Наверное, отец спрятал их перед тем, как исчезнуть.
Мирон осторожно взял пергамент. На первом фрагменте сохранились несколько слов, написанных знакомым почерком:
«Проверить перекрытие восточного помещения. Доступ закрыть до восстановления опор».
На втором значилось:
«Передача ключей не произведена. Ответственный отсутствует».
Мирон перечитал запись.
— Ты знаешь, когда это было написано?
— Нет. Но застёжка лежала рядом. Отец всегда носил её с собой. Когда он собирался в дорогу, я иногда помогала ему застёгивать плащ.
Мирон посмотрел на бронзовую вещицу.
— Я не стану забирать её. Но разреши мне сделать копию этих записей.
— Конечно. Только скажи мне одно: если вы найдёте склад, это поможет узнать, что случилось с отцом?
Мирон не хотел давать обещаний, которые не мог выполнить.
— Возможно. Мы пока не знаем, связан ли он с теми, кого ищем. Но если твой отец действительно оставил эти записи, они могут помочь восстановить последние годы его службы.
Феона опустила глаза.
— Я иногда думаю, что он просто устал от дворца и решил уехать. А потом вспоминаю, что он никогда не уходил, не предупредив меня.
— Мы попробуем выяснить правду.
Она кивнула и убрала застёжку обратно в футляр.
Мирон сделал копии пергаментов и попрощался. Уже у ворот Феона окликнула его:
— Передай Парису, что я хочу, чтобы он знал: отец не был человеком, который мог оставить незаконченной работу и исчезнуть без объяснения.
— Передам.
В Трое Парис внимательно изучил копии. Иларион, сидевший рядом, сразу обратил внимание на запись о невыполненной передаче ключей.
— Если ключи не были переданы, значит, после закрытия склада доступ к нему официально должен был оставаться ограниченным, — сказал он.
— А кто мог получить ключи без записи? — спросил Гектор.
— Тот, кто имел доступ к старым помещениям и знал, где они хранятся. Но это ещё не означает, что он действительно ими воспользовался.
Парис посмотрел на отметку Артемона.
— Здесь сказано, что он отсутствовал. Возможно, кто-то должен был принять его обязанности.
— В обычном порядке — да. Но если назначение не оформлялось, склад оставался закрытым.
Гектор подошёл к карте.
— Мы можем найти его по старым планам. Западная дорога сохранилась, хотя часть её давно не используется.
Иларион принёс несколько свитков. На одном из них был изображён участок побережья с обозначением небольшого хозяйственного здания за каменным выступом.
— Вот он, — сказал архивариус. — Восточное помещение, о котором говорится в записи, должно находиться здесь.
— Насколько далеко от старой бухты? — спросил Парис.
— Пешком около получаса. Если дорога не разрушена.
Гектор внимательно изучил план.
— Я отправлю туда людей. Но сначала нужно проверить состояние здания. Если перекрытия повреждены, нельзя входить без осмотра.
— Поедем вместе, — решил Парис.
— Ты опять хочешь идти сам?
— Да. Но на этот раз не для встречи со свидетелем. Я хочу увидеть, что осталось от старого склада.
Гектор покачал головой, однако спорить не стал. Он понимал, что Парис не собирается отказываться от участия в деле, которое постепенно становилось для него не только государственным вопросом, но и частью семейной истории.
Они выехали после полудня. С ними отправились четверо воинов, два человека, знавшие строительное дело, и Иларион. Последний настоял на своём присутствии, поскольку только он мог сопоставить старые обозначения с реальным расположением помещений.
Дорога оказалась хуже, чем предполагалось. Каменные плиты местами просели, а возле одного из поворотов кустарник почти полностью скрыл прежнюю колею. Однако вскоре путешественники увидели остатки невысокой стены и широкую площадку, на которой когда-то, вероятно, останавливались повозки.
Склад стоял за каменным выступом. Его крыша частично обрушилась, одна стена была повреждена огнём, но основная часть здания сохранилась. Над входом ещё можно было различить следы старой деревянной балки.
— Здесь действительно был пожар, — сказал один из строителей, осматривая кладку. — Но огонь не уничтожил всё здание. Скорее всего, горела только восточная часть.
Гектор обошёл помещение.
— Видны следы недавнего ремонта.
Парис подошёл ближе. На нескольких камнях сохранились свежие царапины, а возле стены лежали обломки деревянных клиньев.
— Кто-то здесь был, — сказал он.
Иларион наклонился и поднял один из обломков.
— Дерево сравнительно новое. Не могло пролежать здесь много лет.
Строители осмотрели вход и сообщили, что основное перекрытие выглядит устойчивым, но восточное помещение действительно опасно. Парис распорядился не входить туда, пока не укрепят повреждённую часть стены.
В главном помещении сохранились несколько каменных полок и пустые ниши, где когда-то могли стоять ящики. На полу виднелись следы от тяжёлых предметов. Один из воинов заметил у дальней стены небольшую дверь, почти скрытую обломками.
— Здесь есть ещё одно помещение, — сказал он.
Гектор приказал расчистить проход. За дверью обнаружилась узкая кладовая. Она была сухой, без следов пожара. На полу стояли два пустых деревянных ящика, а у стены лежала сломанная рукоять от инструмента.
Иларион осмотрел ящики.
— Они использовались недавно.
— Откуда ты знаешь? — спросил Парис.
— На внутренней стороне сохранились следы воска. Если бы ящики стояли здесь со времени пожара, воск давно бы растрескался и осыпался. Кто-то открывал их не так давно.
Гектор проверил стены и заметил небольшую выемку в каменной кладке. Внутри находился металлический крюк, к которому когда-то крепилась полка.
— Здесь что-то висело.
Парис подошёл ближе. На камне под крюком сохранились две короткие царапины и маленькая круглая отметка.
Иларион долго рассматривал её.
— Похоже на место, где крепили табличку. Возможно, складскую ведомость.
— Она могла сохраниться? — спросил Парис.
— Если её сняли аккуратно, то да. Но я не вижу следов разрушения.
Гектор осмотрел пол.
— Значит, её могли забрать.
В этот момент один из строителей, работавший у дальнего угла, позвал их. Под слоем пыли и мелких камней обнаружился небольшой металлический предмет. Он оказался частью бронзового замка, сломанного у основания.
Иларион поднял его и внимательно осмотрел.
— Это старый тип замка. Такие ставили на хозяйственные сундуки и небольшие помещения, где хранились документы.
Парис посмотрел на пустые ниши.
— Возможно, здесь держали ведомости западной стоянки.
— Возможно, — ответил Иларион. — Но нам нужно найти подтверждение.
Они продолжили осмотр. В восточную часть склада никто не входил: строители обнаружили трещину в стене, которая могла расшириться при малейшей нагрузке. Парис приказал огородить опасный участок и вернуться туда только после укрепления.
Когда солнце начало клониться к горизонту, Гектор заметил возле наружной стены следы колёс. Они были неглубокими, но явно оставлены недавно.
— Повозка подъезжала сюда, — сказал он.
Парис присел рядом.
— Не однажды. Здесь несколько колей.
— Значит, склад использовали для перевозок.
Иларион осторожно возразил:
— Или кто-то привозил строительные материалы. Не будем забывать, что Артемон сам занимался ремонтом дорог и пристаней.
Гектор согласился.
— Нам нужно узнать, кто ремонтировал здание и по чьему распоряжению.
Вернувшись в город, Парис отправил послание Феоне. Он сообщил, что старый склад найден, но пока не рассказал о следах недавнего использования. Ему хотелось сначала проверить, не связаны ли они с обычными ремонтными работами.
Затем он пригласил Деметрия и показал ему план здания.
Старый писец долго изучал изображение.
— Я помню этот склад, — сказал он. — Когда-то туда привозили инструменты для ремонта малых судов. Но после пожара его закрыли.
— Ты знаешь, кто мог распоряжаться им после закрытия?
— Формально — никто. Пока не будет назначен новый ответственный, доступ должен был оставаться у царского хозяйства.
— А морской союз?
Деметрий покачал головой.
— Не имел права самостоятельно открывать его. В соглашении говорилось о стоянках и местах хранения припасов, но не о заброшенных зданиях, которые были выведены из эксплуатации.
Парис положил перед ним копию записи Артемона.
Старик прочитал её и нахмурился.
— Здесь сказано, что передача ключей не состоялась. Это важно.
— Почему?
— Потому что ключи должны были передаваться по акту. Если Артемон отсутствовал, новый ответственный обязан был получить их от царского хозяйства. Без этого никто не мог законно пользоваться помещением.
Иларион задумался.
— Значит, тот, кто открывал склад, либо имел старые ключи, либо изготовил новые.
— Или получил доступ с помощью человека, который знал устройство замка, — добавил Деметрий.
Парис посмотрел на Гектора.
— Нужно найти мастеров, которые ремонтировали склад. И выяснить, кто заказывал замки.
— Я займусь этим, — ответил тот.
Деметрий тем временем снова изучал запись Артемона.
— Здесь есть ещё одна деталь. Обрати внимание на слово «восстановление». Оно означает не просто ремонт стены. В старых хозяйственных ведомостях так обозначали возвращение помещения к прежнему назначению.
— Ты хочешь сказать, что Артемон собирался снова открыть склад? — спросил Парис.
— Возможно. Но он требовал сначала укрепить опоры и проверить безопасность. Если бы он хотел просто закрыть помещение, не было бы смысла проводить такую проверку.
— Значит, он мог знать, что кто-то собирается использовать склад.
Деметрий осторожно покачал головой.
— Не торопись. Он мог планировать обычное восстановление. Но теперь я понимаю, почему его записи могли оказаться важными.
Вечером Гектор получил известие от дозорных. На западной дороге видели двух человек, которые осматривали старый склад с расстояния. Когда к ним приблизились воины, незнакомцы не стали убегать, а спокойно направились к южному поселению.
Один из дозорных успел заметить, что у одного из них на поясе висел небольшой деревянный футляр.
— Они могли быть обычными путниками, — сказал Гектор, выслушав донесение. — Но их появление после нашего посещения склада вызывает вопросы.
— Ты думаешь, они наблюдали за нами? — спросил Парис.
— Возможно. А возможно, они сами пришли проверить, что осталось внутри.
Парис посмотрел на карту.
— Завтра отправим туда небольшой дозор. Пусть наблюдают издалека. Не задерживать никого без причины.
— А если они вернутся?
— Тогда проследить, куда направятся. Мне важнее узнать, кто ими распоряжается, чем поймать двух неизвестных людей.
Гектор согласился и вышел, чтобы отдать необходимые распоряжения.
Парис остался у окна. Он думал о Феоне, о её отце и о том, почему человек, отвечавший за закрытие старого склада, исчез из жизни дочери, оставив после себя лишь несколько обрывков записей. Теперь эти обрывки постепенно складывались в историю, но пока в ней было слишком много неизвестного.
Он понимал, что нельзя считать Артемона погибшим только потому, что так говорили другие. Не было найдено тела, не было надёжного свидетельства о его смерти, а документы, которые могли бы объяснить последние годы его службы, исчезли при странных обстоятельствах.
Возможно, Артемон действительно погиб. Возможно, он уехал, опасаясь за свою жизнь. Но если он был жив, то мог знать гораздо больше, чем все найденные свидетели вместе взятые.
И Парис впервые задумался о том, что поиски человека, которого многие давно считали умершим, могут оказаться важнее поисков очередной печати или пропавшего документа.
В тот же вечер в небольшом доме за южной дорогой незнакомец с деревянным футляром встретился с посредником, которого прежде называли Филоном. Он сообщил, что троянцы нашли старый склад и уже осмотрели его.
Посредник выслушал его, не перебивая.
— Они вошли внутрь?
— Да. Но восточную часть не трогали.
— Значит, у нас ещё есть время.
— Что делать с оставшимися ящиками?
Филон долго смотрел на собеседника.
— Пока ничего. Не переносить их и не открывать. Если мы начнём торопиться, они поймут, что именно ищут.
— А если Парис вернётся?
— Он обязательно вернётся.
Посредник отвернулся к окну. За его спиной на столе лежала старая деревянная табличка с выцветшей надписью. На ней сохранилось имя, которого не было ни в одной из последних ведомостей западной дороги, — Артемон. И рядом с ним стояло слово, способное заставить Феону усомниться во всём, что она знала о последних годах жизни своего отца: «Жив».
Глава сто двадцать восьмая. Чужой почерк
Утро в Трое выдалось прохладным. Над западной частью города ещё держался лёгкий туман, и каменные стены старого склада казались издали продолжением скалы. После вчерашнего осмотра туда больше никто не приближался без распоряжения Гектора. Вход в восточное помещение оставался закрытым, а возле опасной стены строители установили дополнительные подпорки. Парис настоял, чтобы никто не пытался проникнуть внутрь до завершения укрепления.
Он не хотел повторения прежних ошибок, когда ради нескольких строк на табличке люди подвергали опасности собственную жизнь.
В комнате, где обычно разбирали хозяйственные записи, собрались Парис, Мирон, Деметрий и Иларион. На столе лежали копии документов, найденных Феоной, и старая ведомость, которую Деметрий принёс из своих прежних записей.
Парис внимательно изучал строку о непроизведённой передаче ключей.
— Значит, склад официально закрыли, — произнёс он. — Но ключи так и не были переданы новому ответственному лицу.
— Именно так, — ответил Деметрий. — В подобных случаях помещение считалось выведенным из хозяйственного пользования. Никто не мог распоряжаться им по собственному усмотрению, даже если прежде имел к нему доступ.
— А если старый ключ сохранился у кого-нибудь из прежних служителей?
— Тогда он мог открыть дверь. Но это ещё не означало, что имел право находиться внутри.
Иларион поднял голову от пергамента.
— Мы всё время говорим о ключах, однако забываем о замке. Если его заменили, старый ключ уже ничего не решал бы.
Мирон посмотрел на него.
— Вчера я обратил внимание на металлическую часть, найденную возле кладовой. Она выглядела не так, как остальные детали старых дверей. На ней были следы недавней обработки.
— Ты думаешь, замок меняли? — спросил Парис.
— Не знаю. Но думаю, что нам следует найти мастера, который мог бы определить, когда изготовили эту деталь и к какому механизму она относилась.
Деметрий взял металлическую пластинку, которую Мирон принёс после осмотра, и осторожно повернул её к свету.
— Это не часть обычного дверного засова. Посмотри на край. Здесь есть след от крепления, которое использовали в запирающих устройствах для тяжёлых хозяйственных помещений.
— Ты можешь определить мастерскую? — спросил Парис.
— Сам — нет. Но в городе ещё живут люди, которые работали с такими механизмами.
Иларион задумался.
— Я помню одного мастера по имени Мелан. Он занимался замками при старом царском хозяйстве. Правда, последние годы почти не выходит из дома.
— Он жив? — уточнил Мирон.
— Насколько мне известно, да. И память у него лучше, чем у многих молодых писцов.
Парис отложил пластинку.
— Тогда Мирон отправится к нему. Но не один. Пусть с ним пойдёт человек, которому мастер доверяет. Нам не нужно, чтобы старик решил, будто его подозревают или собираются обвинить в чём-либо.
— Я могу поговорить с ним, — сказал Иларион. — Когда-то он чинил замок в архивном помещении и хорошо меня знает.
— Прекрасно. Только не показывайте ему все документы сразу. Сначала спросите, узнаёт ли он саму деталь.
Мирон кивнул.
— А Феона?
Парис посмотрел на него.
— Ей мы пока ничего не скажем о табличке. Не потому, что хотим скрыть от неё правду. Мы просто ещё не знаем, что означает это слово. Не станем давать человеку надежду, которую пока нечем подтвердить.
Иларион тихо произнёс:
— Для дочери, которая столько лет не знает, что случилось с отцом, даже одно неосторожное слово может оказаться тяжелее молчания.
Парис не ответил сразу. Он вспомнил лицо Феоны, когда она рассказывала о последних днях Артемона, о его привычке возвращаться домой поздно, о том, как он однажды обещал починить старую деревянную скамью во дворе, но так и не успел выполнить обещание.
— Я знаю, — сказал он наконец. — Поэтому и не хочу торопиться.
В это время Гектор находился у западных ворот. Он разговаривал с начальником дозора, когда к ним подошёл молодой воин.
— Господин, ночью возле старой дороги заметили повозку.
Гектор повернулся.
— Куда она направлялась?
— Сначала двигалась в сторону мыса, затем свернула к южной дороге. Люди не стали её останавливать. Мы наблюдали издали.
— Кто был возницей?
— Один человек. Лица разглядеть не удалось. Но повозка была нагружена не слишком сильно.
— Она ехала к складу?
— Нет. По крайней мере, непосредственно к нему не приближалась.
Гектор некоторое время молчал.
— Хорошо, что вы не вмешались. Продолжайте наблюдение, но не преследуйте её. Если люди заметят, что за ними следят, они могут изменить маршрут.
— А если они вернутся?
— Тогда мы узнаем, куда именно они направляются. Нам нужны сведения, а не случайная стычка на дороге.
Воин поклонился и ушёл.
Начальник дозора, пожилой человек по имени Ликон, посмотрел на Гектора.
— Ты полагаешь, они связаны со складом?
— Возможно. Но я не собираюсь объявлять виновными всех, кто проезжает по западной дороге.
— А если они действительно что-то скрывают?
Гектор посмотрел в сторону моря.
— Тогда рано или поздно им придётся сделать ошибку. Наша задача — не помогать им понять, что мы её ждём.
Он уже собирался уходить, когда заметил у ворот двух торговцев с небольшим обозом. Один из них спорил с привратником, требуя пропустить повозку без обычной проверки.
Гектор подошёл ближе.
— Что случилось?
Торговец обернулся. Он был невысоким, с седыми волосами и обветренным лицом.
— Мы привезли сушёную рыбу и масло. Обычно нас пропускают быстрее. Сегодня стража задерживает обоз.
— Проверка касается всех, — ответил Гектор. — Но если у тебя есть причины спешить, объясни их.
— В порту меня ждёт корабль. Если я опоздаю, товар придётся оставить до следующего дня.
— Значит, придётся подождать, пока проверят груз.
Торговец хотел возразить, но, взглянув на лицо Гектора, передумал.
Когда повозку осмотрели, ничего подозрительного не обнаружили. В ней действительно находились рыба, масло и несколько корзин с сушёными фруктами.
Гектор распорядился пропустить торговцев.
— Не все, кто торопится, что-то скрывают, — сказал он Ликону. — И не каждый, кто задаёт вопросы, заслуживает подозрения. Мы должны помнить об этом, особенно теперь.
В Спарте Клеарх не собирался отказываться от своих намерений.
В небольшом помещении возле гавани он разговаривал с двумя командирами кораблей. На столе лежала карта западного побережья, а рядом — несколько дощечек с расчётами расстояний.
— Мы не можем бесконечно ждать, — говорил Клеарх. — Неизвестное судно появлялось возле островов, затем исчезало. Торговцы сообщают о странных перевозках. Если кто-то использует западные стоянки для снабжения, мы должны знать, кто именно.
Один из командиров осторожно возразил:
— Но у нас нет доказательств, что эти люди угрожают Спарте.
— А ты предлагаешь ждать, пока угроза станет очевидной?
— Я предлагаю не создавать её собственными руками.
Клеарх недовольно отодвинул карту.
— Одиссей рассуждает точно так же. Менелай тоже. Они словно забыли, что море не принадлежит тем, кто умеет красиво говорить о мире.
В этот момент дверь открылась, и вошёл один из служителей Менелая.
— Царь просит тебя прибыть во дворец. Одиссей уже там.
Клеарх посмотрел на командиров.
— Похоже, наш разговор придётся продолжить позже.
Он поднялся и вышел, оставив карту на столе.
Во дворце Менелай стоял возле открытого окна. Одиссей сидел за небольшим столом и рассматривал сообщение, доставленное утром из гавани.
— Ты снова собирался отправить корабли к западным островам? — спросил Менелай, когда Клеарх вошёл.
— Я собирался выяснить, что там происходит.
— Без моего разрешения?
— Я не собирался начинать войну.
Одиссей поднял глаза.
— Иногда война начинается не с приказа царя, а с поступка человека, который уверен, что действует ради безопасности государства.
Клеарх сдержанно улыбнулся.
— Ты всегда находишь слова, чтобы оправдать бездействие.
— А ты всегда находишь угрозу там, где ещё не успел разобраться в обстоятельствах.
Менелай вмешался прежде, чем спор стал резче.
— Довольно. Я не запрещаю наблюдать за морем. Но ни один корабль не должен приближаться к троянскому побережью с намерением спровоцировать столкновение. Если ты увидишь неизвестное судно, сообщишь мне. Если обнаружишь торговую стоянку — сообщишь мне. Никаких самостоятельных высадок.
Клеарх помолчал.
— Ты слишком доверяешь тому, что говорят другие.
— Нет, — ответил Менелай. — Я слишком хорошо знаю цену решениям, принятым в гневе.
Одиссей сложил сообщение и положил его на стол.
— Есть ещё одно обстоятельство. По сведениям из гавани, некоторые капитаны начали обсуждать возможность самостоятельного сопровождения торговых судов. Они называют это охраной путей, но на деле подобная охрана может превратиться в военную демонстрацию.
Менелай нахмурился.
— Кто это обсуждает?
— Пока у меня нет полного списка. Но, судя по всему, речь идёт не об одном человеке.
Клеарх посмотрел на них обоих.
— Значит, ты всё-таки признаёшь, что опасность существует.
— Разумеется, — ответил Одиссей. — Только опасность не всегда находится там, куда направлен первый взгляд.
К вечеру Иларион и Мирон добрались до дома мастера Мелана.
Это было небольшое каменное строение в старом квартале, неподалёку от мастерских гончаров. Перед входом стояла деревянная скамья, а на стене висели несколько старых инструментов. Дверь им открыла женщина лет сорока, которая узнала Илариона и пригласила гостей внутрь.
Мелан сидел у окна, перебирая небольшие металлические детали. Его волосы почти полностью поседели, а пальцы заметно дрожали, но взгляд оставался ясным.
— Вот уж кого не ожидал увидеть, — сказал он, узнав архивариуса. — Сколько лет прошло?
— Достаточно, чтобы ты мог забыть меня, — ответил Иларион.
— Я забываю имена торговцев, но не лица людей, которые приносили мне сломанные замки.
Мирон улыбнулся.
— Тогда, возможно, ты вспомнишь и то, что мы принесли сегодня.
Он положил на стол металлическую деталь.
Мелан сначала не прикоснулся к ней. Он наклонился, внимательно посмотрел на поверхность, затем попросил поднести ближе лампу.
— Откуда это?
— Из старого хозяйственного помещения возле западной дороги.
Старик провёл пальцем по краю детали.
— Такие вещи не делали для обычных дверей. Это часть замка, рассчитанного на тяжёлую створку. Но здесь что-то изменено.
— Что именно? — спросил Мирон.
— Видишь эту выемку? Её сделали позднее. Причём не в моей мастерской.
Иларион наклонился над столом.
— Ты можешь определить, когда?
Мелан покачал головой.
— Не по одному этому куску. Металл старый, но обработка свежая. Я могу ошибаться, однако мне кажется, что деталь приспособили к другому механизму.
— Значит, замок могли переделать? — спросил Мирон.
— Могли. И, судя по следам, сделали это не случайно.
Старик взял со стола небольшую пластинку и повернул её.
— Но есть ещё кое-что. Я видел подобную работу однажды. Давным-давно ко мне пришёл человек, который хотел изменить запирающее устройство для одного хозяйственного склада. Он не назвал ни владельца, ни места. Сказал только, что помещение долго не используется, а старый замок мешает открыть дверь.
— Ты согласился? — спросил Иларион.
— Нет. Я тогда уже не работал на царское хозяйство, но понимал, что подобный заказ должен иметь официальное разрешение. Человек рассердился и ушёл.
Мирон внимательно посмотрел на мастера.
— Ты помнишь его?
Мелан задумался.
— Помню голос. Негромкий, немного хриплый. Он говорил спокойно, но всё время торопил меня. На правой руке у него было что-то вроде старого повреждения. Пальцы двигались не совсем свободно.
Иларион и Мирон переглянулись, но ничего не сказали.
— Это было давно, — продолжил старик. — Я не утверждаю, что речь шла именно о том складе, который вы сейчас проверяете. Но если вы ищете человека, который мог переделать старый замок без разрешения, возможно, вам стоит выяснить, кто тогда обращался ко мне.
— Ты сможешь описать его точнее? — спросил Иларион.
— Попробую. Но не сегодня. Мне нужно вспомнить, а память не любит, когда её торопят.
Мирон убрал металлическую деталь в тканевый мешочек.
— Мы не будем тебя торопить.
Когда они вышли на улицу, Иларион некоторое время молчал.
— Человек с повреждённой правой рукой, — произнёс он наконец.
— Да, — ответил Мирон. — Но мы не знаем, тот ли это человек, о котором рассказывали другие свидетели.
— И не должны делать вид, будто знаем.
Они направились обратно к дворцу. Впервые за несколько дней расследование принесло не очередное противоречивое свидетельство о старых документах, а конкретную возможность установить, кто и когда вмешивался в устройство склада.
Однако Мирон думал не только об этом. Его беспокоило, что неизвестный человек мог воспользоваться чужим доверием, чужим молчанием и старым хозяйственным порядком, чтобы получить доступ к помещению, которое давно должно было оставаться закрытым. А где-то за пределами Трои, возможно, находились люди, которые всё ещё рассчитывали, что никто не станет задавать слишком много вопросов.
Когда они добрались до дворца, уже стемнело. Парис выслушал рассказ Мирона и Илариона, но не стал делать поспешных выводов. Он попросил записать слова Мелана отдельно, указав, что мастер не подтвердил ни место заказа, ни личность заказчика.
— Это важно, — сказал он. — Мы должны сохранить не только то, что свидетель помнит, но и то, чего он не утверждает.
Затем Парис подошёл к окну. За городскими стенами постепенно гасли последние огни западной дороги.
Он думал о Феоне, о её отце, о старом складе и о слове на деревянной табличке, которое пока оставалось непонятным. Впереди было ещё много работы, но теперь у них появилась возможность установить, кто вмешивался в замок и зачем. И, быть может, это позволит приблизиться к судьбе Артемона, не подвергая опасности тех, кто ничего не знал о происходившем.
Парис повернулся к Мирону.
— Завтра мы продолжим. Но сначала нужно поговорить с Феомедом и выяснить, кто ещё имел доступ к складу после его закрытия. Не будем торопить события. Иногда правда открывается не тому, кто первым добрался до двери, а тому, кто сумел понять, почему её когда-то заперли.
Мирон согласился. А Иларион, уходя, ещё раз взглянул на металлическую деталь, лежавшую на столе. Она была небольшой, почти незаметной среди старых хозяйственных вещей, но теперь именно она могла оказаться тем свидетельством, которого им так долго не хватало.
Глава сто двадцать девятая. Последний ключ
На следующее утро Парис пришёл к западным воротам раньше обычного. Ночь прошла спокойно, но спокойствие это не успокаивало его. После разговора с Мироном и Иларионом он всё чаще думал о том, что старый склад мог быть лишь одним из звеньев гораздо более протяжённой цепи. И всё же он не хотел заранее связывать между собой людей, чьи имена появлялись в разных свидетельствах. Слишком много раз прежние подозрения оказывались ошибочными, а за поспешными обвинениями скрывались человеческие судьбы.
У ворот его ожидал Гектор.
— Ты рано поднялся, — заметил он.
— Не спалось.
— Из-за склада?
— Из-за всего, что вокруг него происходит. Мы нашли место, где могли храниться грузы, обнаружили следы недавнего вмешательства в замок, услышали о неизвестном заказчике. Но пока не знаем, кто он и что искал.
Гектор прислонился плечом к каменной стене.
— Мирон рассказывал мне о мастере. Если его воспоминания верны, человек с повреждённой правой рукой мог пытаться получить доступ к складу ещё до того, как мы начали нынешнее расследование.
— Именно это меня и беспокоит. Возможно, он искал не товары. Возможно, ему требовалось что-то, оставленное внутри.
— Например, документы?
— Или вещи, о которых мы пока ничего не знаем.
Гектор посмотрел на дорогу, уходившую к западному мысу.
— Я отправил туда двух наблюдателей. Они не будут приближаться к складу, но проследят, не появится ли снова повозка. Если кто-нибудь придёт за тем, что там оставлено, мы хотя бы узнаем направление, откуда он прибыл.
— Хорошо. Но не допускай, чтобы наблюдение превратилось в охоту на людей.
— Я помню.
Они направились к дворцу вместе.
Феомед появился после полудня. Он пришёл не один: с ним был молодой человек, которого Парис прежде не видел. Тот держался несколько поодаль и явно чувствовал себя неловко среди дворцовых служителей.
— Это мой племянник, — объяснил Феомед. — Он помогал мне на складе в последние месяцы перед его закрытием. Я подумал, что его память может оказаться полезной.
Парис предложил обоим сесть.
— Рассказывайте. Только не пытайтесь угадывать, чего мы от вас ждём. Нам нужны ваши собственные воспоминания.
Молодой человек посмотрел на дядю, словно ожидая разрешения говорить.
— Меня зовут Никет, — произнёс он. — Я действительно работал там недолго. Сначала носил воду, потом помогал переписывать количество поступавших товаров. Но к закрытию склада меня уже почти не допускали.
— Почему?
— Восточное помещение стало опасным. Однажды после дождя часть перекрытия просела, и Артемон приказал никому не входить туда. Он говорил, что сначала нужно укрепить опоры, а потом уже решать, можно ли использовать помещение.
Парис внимательно слушал.
— Ты помнишь, кто ещё приходил на склад в те дни?
Никет задумался.
— Был один человек. Не служитель и не торговец. Он приходил несколько раз, но никогда не входил через главные ворота. Останавливался возле боковой стены и разговаривал с Артемоном.
— Как его звали?
— Не знаю. Я слышал, как Артемон однажды назвал его господином, но имени не произнёс.
Феомед нахмурился.
— Ты никогда мне об этом не рассказывал.
— Я не думал, что это важно. Тогда я был молод и не задавал вопросов. К тому же Артемон не любил, когда посторонние вмешивались в его дела.
— Ты можешь описать этого человека? — спросил Парис.
— Он был немолодой, но не старик. Невысокий, плотный. Носил тёмный плащ даже в тёплые дни. Однажды я заметил у него на руке кольцо с изображением корабля.
Парис не показал удивления, хотя описание заставило его вспомнить прежние показания.
— Ты видел его правую руку?
— Да. Когда он передавал Артемону небольшой свёрток, я заметил, что пальцы на правой руке двигались плохо. Он словно не мог полностью их согнуть.
Феомед медленно поднял голову.
— Значит, это был тот самый человек?
— Какой именно? — спросил Парис.
Старый управляющий не сразу ответил.
— Когда-то я слышал от Артемона, что один посетитель приходил к нему с требованием открыть старое помещение. Артемон отказался. Он сказал, что не имеет права нарушать распоряжение о закрытии склада. Но я никогда не знал, кто был этот посетитель.
— А ты видел, что находилось в свёртке? — спросил Парис у Никета.
— Нет. Артемон сразу убрал его в небольшую деревянную шкатулку.
— Где находилась шкатулка?
— В его служебной комнате. Но я не знаю, что стало с ней потом.
Парис поблагодарил Никета и попросил его не распространять разговор. Когда посетители ушли, он долго смотрел на записи, лежавшие перед ним.
Теперь существовали два независимых воспоминания о человеке с повреждённой правой рукой. Одно принадлежало мастеру Мелану, другое — молодому работнику склада. Но даже это ещё не позволяло утверждать, что оба описывали одного и того же человека.
В комнату вошёл Гектор.
— Что-нибудь новое?
Парис пересказал ему разговор.
— Кольцо с кораблём, — задумчиво произнёс Гектор. — Мы уже встречали этот знак.
— Встречали. Но я не хочу соединять все свидетельства только потому, что в них повторяется изображение корабля. Оно могло принадлежать разным людям и разным организациям.
— Значит, нам нужно найти шкатулку.
— Если она сохранилась. Феона может знать, где находились бумаги отца. Мирон поговорит с ней осторожно.
Гектор кивнул.
— А я проверю, кто мог иметь доступ к служебной комнате после исчезновения Артемона.
В южном поселении Феона занималась домашними делами, когда к ней пришёл Мирон. Она сразу заметила, что он пришёл не случайно.
— Ты снова что-то узнал? — спросила она.
— Есть новые сведения. Но я не хочу обещать тебе больше, чем могу подтвердить.
Феона положила на стол корзину с тканью.
— Говори.
Мирон рассказал о молодом Никете, о человеке с кольцом и о свёртке, который Артемон убрал в деревянную шкатулку.
Женщина долго молчала.
— Отец никогда не рассказывал мне о таком посетителе. Но у него действительно была небольшая шкатулка. Я помню её. Она стояла в комнате, где он хранил рабочие инструменты и старые записи.
— Ты знаешь, что с ней стало?
— После его исчезновения я несколько раз приходила туда. В комнате всё было перевёрнуто. Некоторые вещи исчезли, другие остались на полу. Шкатулки я не нашла.
— Ты сообщала об этом кому-нибудь?
— Тогда я была слишком растеряна. Мне говорили, что отец умер, и я не знала, кому можно доверять. Позже один человек забрал его бумаги, сказав, что действует по распоряжению хозяйства. Я решила, что всё происходящее связано с обычным разбирательством после его смерти.
— Ты помнишь этого человека?
— Не лицо. Он приходил вечером, когда уже темнело. Но я помню его голос. Он говорил спокойно и всё время повторял, что бумаги должны быть переданы тем, кому они принадлежат.
Мирон посмотрел на неё.
— А ты отдала ему всё?
— Нет. Часть документов я успела спрятать. Он забрал только то, что лежало в комнате.
Феона подошла к сундуку и достала небольшой кусок ткани, завязанный узлом.
— Здесь осталась вещь, которую я тогда нашла под скамьёй. Я не знала, что с ней делать.
Она развязала ткань. Внутри лежал небольшой бронзовый ключ с потемневшей головкой.
Мирон осторожно взял его.
— Ты знаешь, от чего он?
— Нет. Я думала, что это ключ от какого-нибудь ящика. Но он не подходил ни к одной двери в нашем доме.
— Ты уверена, что он принадлежал отцу?
— Он лежал среди его инструментов. Других хозяев у него не было.
Мирон внимательно осмотрел ключ. На головке была едва заметная насечка — короткая линия и две маленькие точки.
Он не стал скрывать удивления.
— Феона, ты позволишь мне показать его Парису и мастеру?
— Конечно. Только прошу тебя об одном.
— О чём?
— Если вы узнаете что-нибудь об отце, скажите мне правду. Даже если она окажется тяжёлой. Я больше не могу жить между надеждой и страхом.
Мирон посмотрел на неё с искренним сочувствием.
— Обещаю, что не стану от тебя скрывать подтверждённые сведения. Но пока мы не знаем, что означает найденная запись и кому принадлежал этот ключ.
Феона кивнула. Она не стала спрашивать, почему Мирон так внимательно разглядывает бронзовую головку. Возможно, она впервые за долгое время почувствовала, что поиски отца перестали быть бесплодными.
Вечером Парис собрал Гектора, Илариона и Деметрия. На столе лежал найденный Феоной ключ.
Иларион первым заметил насечку.
— Этот знак мне знаком, — произнёс он.
— Ты уже видел его? — спросил Парис.
— Похожий знак встречался на одной старой ведомости. Но я не могу утверждать, что он имеет то же значение.
Деметрий взял ключ и внимательно осмотрел его.
— Это не царская печать и не знак морского союза. Скорее всего, личная отметка владельца или мастерской.
— А можно определить, от какого замка он подходит? — спросил Гектор.
— Для этого нужно показать его мастеру. Возможно, Мелан узнает форму бородки.
Парис повернулся к Деметрию.
— Если ключ действительно относится к старому складу, значит, Артемон мог сохранить его после закрытия помещения.
— Или получил его от другого человека, — ответил Деметрий. — Не будем забывать, что мы пока не знаем, кто и когда изготовил ключ.
— Но если он подходит к замку, который переделали без разрешения, это многое изменит.
Гектор поднялся.
— Я отправлю к складу людей, но только после того, как мастер осмотрит ключ. Не хочу, чтобы кто-нибудь пытался открыть дверь раньше времени.
Парис согласился.
— И ещё одно. Феона должна оставаться вне опасности. Если человек, который забрал бумаги Артемона, узнает, что она сохранила ключ, он может попытаться вернуть его.
— Я позабочусь об этом, — сказал Гектор.
Тем временем далеко от Трои, в доме, где посредник Филон встречался с человеком, которого называли Старшим, происходил разговор, не предназначенный для посторонних.
На столе лежала деревянная табличка с именем Артемона.
Филон сидел напротив Старшего и внимательно следил за его лицом.
— Троянцы нашли новый ключ, — сообщил он. — Пока не знаю, подходит ли он к старому замку, но, судя по всему, он принадлежал Артемону.
Старший не ответил.
— Если они найдут шкатулку, — продолжил Филон, — там могут оказаться записи, которые мы считали утраченными.
— Ты уверен, что шкатулка существовала?
— Мне об этом сообщили давно. Я не знаю, что в ней находилось.
Старший провёл пальцем по краю таблички.
— А слово?
— Мы всё ещё не установили, к чему оно относится.
— Тогда перестань обращаться с ним так, словно оно уже говорит о судьбе человека.
Филон нахмурился.
— Но имя написано рядом.
— Именно поэтому мы должны быть осторожны. В старых хозяйственных книгах одно слово могло обозначать состояние человека, обязательства, груза или самого дела. Пока мы не увидим всю запись, нельзя делать выводов.
Филон посмотрел на табличку.
— Если Артемон действительно жив…
Старший поднял глаза.
— Ты опять торопишься. Я не спрашивал, жив ли он. Я спросил, что именно сохранилось в документах.
В комнате стало тихо.
Затем Старший осторожно перевернул табличку. На обратной стороне обнаружилась почти стёртая строка, которую прежде никто не счёл важной.
Он долго рассматривал её, после чего произнёс:
— Похоже, нам придётся вернуться к старым записям. Но теперь главное — понять, кто первым получил эту табличку и почему она оказалась у нас.
Филон поднялся.
— А что делать с троянцами?
— Ничего. Не трогать их. Пусть ищут. Иногда люди сами находят то, чего мы боялись потерять, и даже не понимают, насколько близко подошли к ответу.
Старший снова положил табличку на стол. Он не выглядел испуганным, но впервые за долгое время в его поведении появилась осторожность, которой Филон прежде не замечал.
В Трое Парис ещё не знал о разговоре в чужом доме. Он стоял у окна и смотрел на городские огни, когда вошёл Иларион.
— Я вспомнил одну вещь, — сказал архивариус. — В старом перечне ключей, который составлялся после закрытия западного склада, есть запись о двух экземплярах. Один должен был находиться у ответственного служителя, другой — у хранителя хозяйственного архива.
— А третий?
— О нём ничего не сказано.
Парис повернулся.
— Значит, найденный Феоной ключ может быть одним из тех двух?
— Может. Но прежде нужно проверить запись и сравнить размеры.
— А если это тот самый ключ, который должен был храниться в архиве?
Иларион задумался.
— Тогда придётся выяснить, когда и кем он был оттуда изъят.
Парис посмотрел на бронзовый ключ, лежавший на столе.
Он впервые почувствовал, что расследование приблизилось к той границе, за которой старые воспоминания должны будут уступить место конкретным ответам. Но ему было ясно и другое: за этим ключом могли стоять не только события давно минувших лет, но и люди, которые до сих пор продолжали распоряжаться чужими судьбами.
Он попросил Илариона принести старый перечень утром и распорядился никому не рассказывать о находке Феоны.
Теперь у них был ключ, два свидетельства о неизвестном посетителе и табличка с неразгаданной надписью. Этого было недостаточно, чтобы установить судьбу Артемона, но достаточно, чтобы продолжить поиски уже не вслепую.
А далеко за западным мысом море оставалось спокойным. Только на горизонте, почти сливаясь с вечерней темнотой, двигалось небольшое судно без знамён и торговых знаков. Оно не приближалось к берегу, но и не уходило в открытое море, словно ожидало, когда наступит время следующего перехода.
Глава сто тридцатая. Запись, которой не должно было быть
Утром Иларион принёс Парису старую ведомость, о которой говорил накануне. Пергамент был потемневшим, края его местами осыпались, а несколько строк почти невозможно было прочесть. Архивариус положил документ на стол и осторожно расправил его небольшими грузиками.
— Это перечень ключей, составленный после закрытия западного склада, — объяснил он. — Я нашёл его среди бумаг, которые долгое время считались второстепенными. Здесь перечислены помещения, замки и люди, отвечавшие за сохранность хозяйственного имущества.
Парис наклонился над документом.
— Покажи запись о западном складе.
Иларион указал на середину пергамента. Там действительно значились два ключа. Первый был передан ответственному служителю, второй предназначался для хранения в архиве. Однако рядом с этой строкой имелась ещё одна запись, сделанная более поздним почерком.
Парис прочитал её вслух:
— «Дополнительный экземпляр изготовлен по просьбе прежнего распорядителя. Место хранения не указано».
— Именно эта строка меня и заинтересовала, — сказал Иларион. — Она появилась не в первоначальной ведомости. Судя по почерку, её внесли спустя некоторое время после закрытия склада.
— Кто изготовил дополнительный ключ?
— Имя мастера не указано. Но есть отметка о расчёте. Деньги поступили не из царского хозяйства.
Парис выпрямился.
— Значит, кто-то оплатил изготовление ключа самостоятельно?
— Похоже на то. Но мы не знаем, кто именно. Возможно, заказчик действовал по частному поручению, не связанному со складом. Возможно, напротив, он хотел сохранить доступ к помещению после официального закрытия.
В комнату вошёл Деметрий. Он услышал последние слова и подошёл к столу.
— Покажите запись.
Иларион передал ему пергамент.
Деметрий долго изучал строку, затем провёл пальцем возле небольшого знака, поставленного в конце записи.
— Это не подпись, — произнёс он. — Так обозначали отдельные расчёты, которые не проходили через обычную ведомость морского союза.
— Ты уверен? — спросил Парис.
— Я встречал подобные отметки, когда работал писцом. Но они не доказывают, что заказ относился к морскому союзу. Этот способ расчёта использовали и частные торговцы.
— А можно установить, кто принял деньги?
— Только если сохранилась другая часть документа.
Иларион задумался.
— Возможно, она есть в старых хозяйственных книгах. Но искать придётся долго.
Парис не стал настаивать. Он уже понимал, что прежняя ошибка заключалась не только в поспешных обвинениях, но и в стремлении получить ответ прежде, чем были собраны все необходимые сведения.
— Начни поиск, — сказал он. — Но не ограничивайся записями морского союза. Проверь хозяйственные расчёты, частные заказы и списки мастеров. Если человек оплатил изготовление ключа, где-нибудь должен был остаться след.
Деметрий осторожно свернул пергамент.
— Я займусь этим вместе с тобой.
В мастерской Мелана в тот день было необычно тихо. Старик сидел возле стола, а перед ним лежали несколько старых заготовок для замков. Он попросил Мирона прийти снова и принести ключ, найденный Феоной.
Когда Мирон вошёл, мастер сразу протянул руку.
— Покажи.
Мирон достал ключ из тканевого мешочка и положил его перед стариком.
Мелан долго рассматривал головку, затем повернул ключ и проверил его бородку.
— Я не помню, чтобы изготовлял именно такой. Но теперь вижу, что он не от обычного замка. У него особая форма.
— Для чего она предназначалась? — спросил Мирон.
— Для механизма, который можно было открыть только при определённом положении внутренней защёлки. Такие замки ставили в помещениях, где хранили нечто ценное или требующее особой сохранности.
— Ты знаешь, кто мог их изготовлять?
— Несколько мастерских. Но одна из них находилась возле старой гавани. Её хозяина звали Тирей. Он давно умер, а его сыновья разъехались.
Мирон нахмурился.
— Ты помнишь, работал ли Тирей с царским хозяйством?
— Помню, что он получал отдельные заказы. Но не могу сказать, какие именно. Он был хорошим мастером и не любил рассказывать о своих заказчиках.
Мелан снова взял ключ.
— Есть ещё одна особенность. Видишь эти мелкие насечки возле основания? Они сделаны не для украшения. Так мастер отмечал, что ключ прошёл проверку после изготовления.
— Значит, его можно связать с конкретной мастерской?
— Если найдётся кто-нибудь, кто помнит почерк Тирея. Но я не стану обещать, что это удастся.
Мирон поблагодарил старика и уже собирался убрать ключ, когда Мелан остановил его.
— Подожди. Я вспомнил ещё кое-что.
Он медленно поднялся, подошёл к небольшому сундуку и достал из него деревянную пластинку.
— Когда-то Тирей показывал мне образец замка, который собирался изготовить для одного закрытого помещения. Он говорил, что заказчик требовал особой надёжности, но не хотел, чтобы в мастерской оставались записи о назначении изделия.
— Ты помнишь заказчика?
— Нет. Но помню, что Тирей отказался от работы, пока не получил подтверждение права на заказ. Он был человеком осторожным.
— И всё же замок изготовили?
— Возможно, но не у него. Он рассказывал, что после отказа заказчик обратился к другой мастерской.
Мирон задумался.
— Ты говорил, что ключ мог быть изготовлен в мастерской Тирея. Теперь говоришь, что сам Тирей отказался от подобного заказа.
— Я говорю, что форма ключа похожа на те, которые он умел делать. Но это не доказывает, что именно он изготовил его. Не путай мастерство с авторством.
Мирон улыбнулся.
— Кажется, сегодня я услышал эту мысль уже не впервые.
— И правильно сделал, что запомнил, — ответил старик.
Тем временем Феона сидела у окна и перебирала оставшиеся вещи отца. После визита Мирона ей стало трудно заниматься обычными делами. Каждый предмет напоминал о прошлом, которое она долгие годы старалась не тревожить.
Она достала старый деревянный гребень, небольшой нож для работы с кожей, несколько обломков восковых табличек. Всё это когда-то лежало в комнате Артемона. Он редко говорил о своей службе, но любил порядок и не позволял выбрасывать даже самые незначительные вещи.
На дне сундука обнаружилась небольшая деревянная дощечка. Феона прежде не обращала на неё внимания: она была почти полностью выцветшей, а поверхность покрывали царапины.
Она поднесла её к свету.
На одной стороне сохранились несколько букв. Феона разобрала только начало слова — «запас…». Остальная часть была стёрта.
Она вспомнила, что отец иногда записывал на таких дощечках хозяйственные поручения. Возможно, это был всего лишь перечень инструментов или припасов.
Но на обратной стороне имелась ещё одна строка. Почерк был не отцовский. Феона не могла разобрать всё написанное, однако различила два слова:
«Передать отдельно».
Она положила дощечку рядом с бронзовой застёжкой с оливковой ветвью.
Впервые за долгое время ей захотелось не просто вспоминать отца, а понять, чем он жил в последние годы и почему его работа оказалась связана с событиями, о которых она ничего не знала.
В Трое Гектор встретился с одним из наблюдателей, вернувшимся с западной дороги.
— Ночью возле старой стоянки появлялись люди, — доложил тот. — Их было трое. Они не приближались к складу, но осматривали дорогу и берег.
— Ты видел, куда они ушли?
— Да. Двое направились к южной тропе. Третий остался на возвышенности, пока не рассвело.
— Они были вооружены?
— У двоих были короткие мечи. Но они не вели себя как воины. Скорее, как люди, привыкшие сопровождать грузы.
Гектор задумался.
— Не пытались ли они войти в склад?
— Нет. Один из них даже не смотрел в сторону главных ворот. Он долго изучал восточную стену.
— Возможно, они знают, что там опасно.
— Или знают, что именно ищут.
Гектор не ответил. Он приказал продолжать наблюдение, но запретил приближаться к незнакомцам без крайней необходимости.
Затем он отправился к Парису.
— У нас появились новые посетители возле склада, — сообщил он. — Пока они ничего не предприняли.
— Возможно, ждут, когда мы закончим укрепление восточной стены.
— Я думаю так же.
— Тогда придётся ускорить работы, но не за счёт безопасности строителей.
Гектор кивнул.
— Я уже поговорил с мастерами. Они считают, что потребуется ещё несколько дней.
Парис посмотрел на брата.
— Пусть работают столько, сколько необходимо. Если мы хотим узнать, что находится внутри, нельзя рисковать людьми ради нескольких дней.
Гектор одобрительно улыбнулся.
— Хорошо. Иногда мне кажется, что ты умеешь терпеть лучше, чем я.
— А мне кажется, что ты умеешь вовремя остановиться, когда это действительно необходимо.
Они обменялись короткими улыбками. В последние месяцы между ними всё чаще возникали подобные разговоры — не потому, что исчезли разногласия, а потому, что оба научились слышать друг друга.
В Спарте Менелай получил сообщение от одного из капитанов. Тот сообщал, что возле южного побережья замечено судно, которое несколько раз меняло направление, не приближаясь к торговым стоянкам.
Менелай передал сообщение Одиссею.
— Это может быть то самое судно с изображением птицы, — сказал он.
Одиссей внимательно изучил описание.
— Возможно. Но здесь нет ни точного изображения, ни подтверждения, что судно принадлежит тем же людям.
— Ты предлагаешь ничего не предпринимать?
— Я предлагаю отправить наблюдателя, который сможет увидеть его ближе, не вступая в контакт.
Менелай задумался.
— Клеарх снова потребует разрешения на выход.
— Пусть потребует. Но решение должно быть принято не под давлением его нетерпения.
В этот момент в комнату вошёл Клеарх. Видимо, он уже узнал о сообщении.
— Я слышал о судне, — произнёс он. — Если мы будем ждать ещё несколько дней, оно исчезнет.
Менелай положил сообщение на стол.
— Мы собираемся проверить сведения.
— Тогда позволь мне отправить два корабля.
Одиссей покачал головой.
— Достаточно одного небольшого судна. Оно должно наблюдать, а не демонстрировать силу.
Клеарх явно остался недоволен, но спорить не стал.
— Хорошо. Но если мы потеряем след, ответственность будет не только моя.
— Ответственность за решение несёт тот, кто его принимает, — спокойно ответил Менелай. — Поэтому я и не собираюсь принимать его легкомысленно.
Клеарх вышел, а Одиссей ещё некоторое время рассматривал карту.
— Он не отступит, — сказал Менелай.
— Возможно. Но пока он вынужден считаться с твоим решением.
— А если перестанет?
Одиссей поднял глаза.
— Тогда нам придётся иметь дело не только с неизвестным судном, но и с теми, кто решил, что собственные амбиции важнее общего соглашения.
Поздним вечером Парис получил от Илариона ещё одну запись. Архивариус нашёл её в старой ведомости, относившейся к последним месяцам перед закрытием склада.
В документе говорилось о передаче нескольких хозяйственных предметов человеку, чьё имя не было указано. Среди них значились деревянный футляр, две металлические пластины и небольшой ключ.
Парис перечитал строку.
— Здесь нет ни даты передачи, ни подписи получателя.
— Есть только отметка о том, что предметы были выданы, — ответил Иларион. — Но мы не знаем, кому и на каком основании.
— А деревянный футляр?
— Его описание совпадает с тем, который Мирон видел у неизвестного человека на Теносе. Но я не могу утверждать, что это тот же самый предмет.
Парис медленно положил пергамент на стол.
— Значит, у нас появляется ещё одна возможность связать старые записи с нынешними событиями. Но доказательств по-прежнему недостаточно.
— Да.
Парис задумался.
— Завтра нужно поговорить с Феоной. Возможно, её дощечка поможет установить, что именно передавалось отдельно. А Деметрий должен проверить, не сохранились ли сведения о выдаче футляра.
Иларион собрал бумаги.
— Ты понимаешь, что чем больше мы узнаём, тем осторожнее должны становиться?
— Понимаю. Но осторожность не должна превращаться в бесконечное ожидание. Мы должны двигаться дальше.
Когда архивариус ушёл, Парис ещё некоторое время сидел над документами. Он думал о людях, чьи имена постепенно возвращались из забвения, о тех, кто исчез, и о тех, кто, возможно, до сих пор жил под чужими именами.
За стенами дворца город постепенно затихал. В домах гасли светильники, стража сменяла дозоры, а у западных ворот ещё долго слышались шаги ночного караула.
Парис понимал, что судьба старого склада уже не является только хозяйственным делом. Она затрагивала людей, чьи поступки могли повлиять на безопасность Трои. И если за этими событиями действительно стояли те, кто готовил нечто большее, времени на беспечность у них оставалось всё меньше.
Он закрыл ведомость и убрал её в деревянный ящик. Завтра они продолжат поиски — но уже с пониманием, что каждый найденный предмет должен быть сопоставлен с конкретным свидетельством, а каждое подозрение проверено прежде, чем станет обвинением.
Глава сто тридцать первая. Человек, помнивший Артемона
Утро началось с неожиданного визита. К Парису пришёл пожилой человек, которого сопровождал один из дворцовых служителей. Незнакомец был высок, худощав, с глубоко посаженными глазами и седыми волосами, собранными на затылке. Он опирался на деревянную трость, но двигался уверенно, словно не желал показывать окружающим, насколько тяжело ему давалась ходьба.
— Этот человек просил о встрече с тобой, — сказал служитель. — Он утверждает, что знал Артемона.
Парис поднялся.
— Как тебя зовут?
— Меня зовут Филемон. Когда-то я работал при западных хозяйственных дворах. Теперь живу в нижнем городе, неподалёку от старой дороги.
— Что ты знаешь об Артемоне?
Старик не сразу ответил. Он посмотрел на Париса, затем на Илариона, стоявшего возле стола.
— Я узнал, что вы снова расспрашиваете людей о старом складе. Мне показалось, что пришло время рассказать то, о чём я молчал много лет.
Парис предложил ему сесть.
— Мы выслушаем тебя. Но прошу: рассказывай только то, что помнишь сам.
Филемон положил трость рядом с креслом.
— Я был знаком с Артемоном задолго до того, как он стал отвечать за западную дорогу. Мы вместе начинали службу. Он был человеком строгим, но справедливым. Не терпел беспорядка, однако никогда не унижал тех, кто работал под его началом.
— Ты знаешь, почему его назначили ответственным за склад?
— Потому что он умел разбираться в хозяйственных делах и не позволял распоряжаться чужим имуществом без записи. Именно это и стало причиной его неприятностей.
Парис внимательно посмотрел на старика.
— Каких неприятностей?
— Незадолго до закрытия склада Артемон обнаружил расхождение между ведомостями. Несколько ящиков значились как переданные на хранение, хотя никто не мог подтвердить, что они действительно поступили в помещение. Он потребовал объяснений.
— У кого?
— У человека, который представлялся распорядителем перевозок. Имени его я не помню. Но Артемон говорил, что этот человек не имел официальных полномочий распоряжаться складом.
— И что произошло после этого?
Филемон тяжело вздохнул.
— Между ними состоялся спор. Артемон отказался подписывать документ, подтверждавший получение ящиков. Через несколько дней ему сообщили, что склад будет закрыт до укрепления восточной стены. Он воспринял это как временную меру и продолжал заниматься проверкой.
— Ты видел те ящики? — спросил Иларион.
— Нет. Я видел только телегу, которая однажды стояла возле бокового входа. Она была накрыта плотной тканью. Но я не знаю, что в ней находилось.
Парис не стал торопить старика.
— Ты помнишь человека, который спорил с Артемоном?
— Помню его походку. Он слегка прихрамывал. И ещё у него была привычка держать левую руку возле груди, словно она когда-то была повреждена.
Иларион поднял голову, но ничего не сказал.
— Ты уверен, что речь шла именно о левой руке? — уточнил Парис.
— Да. Я однажды помогал ему поднять упавший свёрток. Он попытался взять его правой рукой, но не смог удержать. Потом прижал левую руку к телу и попросил меня не вмешиваться.
Парис обменялся взглядом с Иларионом. Описание напоминало некоторые прежние свидетельства, но пока не позволяло установить личность человека.
— Ты знаешь, куда он исчез после закрытия склада?
— Нет. Но однажды Артемон сказал мне, что больше не станет искать встречи с ним. Он произнёс: «Пусть теперь отвечает тот, кто поставил подпись».
— Какую подпись?
— Не знаю. Он не захотел объяснять.
Старик помолчал, затем добавил:
— А ещё он сказал, что сохранил одну запись, которая доказывает, что груз не был принят им на хранение.
Парис почувствовал, как внимание всех присутствующих сосредоточилось на последних словах.
— Ты знаешь, где находится эта запись?
Филемон покачал головой.
— Нет. Но я помню, что Артемон говорил о ней как о последней вещи, которую не должен был потерять. Он собирался передать её человеку, которому доверял.
— Кому?
— Возможно, мне. Но он так и не пришёл.
В комнате наступила тишина.
Парис поблагодарил старика и распорядился, чтобы ему помогли добраться домой. Когда дверь закрылась, Иларион подошёл к столу.
— Это первое свидетельство, в котором говорится о конкретном расхождении между ведомостями и фактическим поступлением груза.
— Да, — ответил Парис. — Но Филемон не видел содержимого ящиков и не знает, кому Артемон собирался передать запись.
— И всё же его слова могут помочь нам понять, почему исчезли документы.
Парис посмотрел на старую ведомость.
— Если Артемон отказался подтверждать получение груза, значит, кто-то хотел заставить его принять ответственность за то, чего он не получал.
Мирон тем временем отправился в нижний город, чтобы разыскать людей, работавших при западных хозяйственных дворах. Он надеялся найти кого-нибудь, кто помнил старые перевозки и мог бы уточнить рассказ Филемона.
У небольшой мастерской он встретил женщину по имени Мелита, которая когда-то вела расчёты для нескольких торговцев. Она узнала Мирона и пригласила его войти.
— Давно тебя не видела, — сказала она. — Говорят, ты теперь занимаешься старыми делами.
— Иногда старые дела оказываются важнее новых.
Мелита усмехнулась.
— Это я знаю лучше многих. Когда-то мне приходилось записывать каждый мешок зерна и каждую корзину рыбы. А потом выяснялось, что часть товаров исчезла ещё до того, как попадала в ведомость.
— Ты помнишь склад на западной дороге?
Женщина перестала улыбаться.
— Помню. Артемон часто приходил ко мне за копиями расчётов. Он был аккуратным человеком и не доверял устным обещаниям.
— Ты знаешь, какие документы он искал?
— Однажды он просил показать мне запись о перевозке металлических деталей. В ней значилось, что груз был доставлен к западному складу, но получатель не поставил подпись.
— Кто был отправителем?
— Не помню. Но мне показалось странным, что перевозка была оплачена заранее, а получатель так и не подтвердил получение.
— Ты сохранила эту запись?
Мелита покачала головой.
— Нет. Она находилась в общей книге, которую позже забрали для проверки. Но я помню одну подробность: рядом с записью стояло число три.
Мирон задумался.
— Три ящика?
— Возможно. Но я не уверена. Это могло быть и число отдельных поставок.
— А кто забрал книгу?
— Приходил человек из хозяйственного управления. Он предъявил распоряжение и забрал несколько ведомостей. Я не видела его прежде.
— Ты можешь описать его?
Мелита закрыла глаза, стараясь вспомнить.
— Он был широкоплечий, с короткой бородой. На щеке имелся шрам. Но это было много лет назад, и я не ручаюсь, что сейчас узнала бы его.
Мирон не стал задавать новых вопросов. Он понимал, что описание могло совпадать с человеком, которого уже называли Филоном, но одно сходство ещё ничего не доказывало.
Поблагодарив Мелиту, он отправился обратно во дворец.
В Спарте тем временем произошёл разговор, которого Менелай давно ожидал.
Клеомена сидела в саду, когда к ней подошла Эрифила. В последние недели они виделись чаще, но между ними всё ещё оставалось напряжение, которое ни одна не хотела признавать вслух.
— Ты давно здесь? — спросила Эрифила.
— С утра. Мне нужно было побыть одной.
Эрифила присела рядом.
— Я тоже иногда ищу уединения. Но теперь, когда Дорий снова рядом, мне кажется, что тишина в доме стала другой.
Клеомена посмотрела на неё.
— Ты боишься, что я отниму его у тебя?
Эрифила не ответила сразу.
— Я боюсь не тебя. Я боюсь потерять то, что было частью моей жизни столько лет.
— Я не собираюсь лишать тебя его любви, — тихо сказала Клеомена. — Он не вещь, которую можно передать из одних рук в другие.
Эрифила опустила глаза.
— Я знаю. Но иногда мне кажется, что он будет вынужден выбирать.
— Тогда не заставляй его выбирать. Он может любить нас обеих.
Эрифила долго молчала, затем протянула руку и коснулась ладони Клеомены.
— Я хочу в это поверить.
Клеомена ответила ей лёгким пожатием руки.
— Тогда начнём с простого. Не будем говорить о прошлом так, словно оно должно решить наше будущее.
В саду неподалёку играл Дорий. Он заметил обеих женщин и подошёл к ним с небольшой деревянной фигуркой.
— Посмотрите, что я сделал, — сказал он. — Это корабль. Я хочу, чтобы у него было два паруса.
— Почему два? — спросила Эрифила.
— Один для дальнего плавания, другой для возвращения домой.
Клеомена улыбнулась.
— Хорошая мысль.
Дорий сел между ними и принялся объяснять, как собирается укрепить мачту. Ни одна из женщин не стала прерывать его. В этот момент обе поняли, что мальчику не нужны их обещания или объяснения. Ему просто хотелось знать, что они рядом.
В Трое Мирон вернулся к вечеру. Парис выслушал его рассказ о Мелите и записал все подробности отдельно.
— Значит, существовала поставка металлических деталей, получатель которой не подтвердил получение, — произнёс он. — И рядом стояло число три.
Деметрий, присутствовавший при разговоре, поднял голову.
— Это может быть связано с записью, которую сохранил Феомед: «Принято для третьего получателя. Расчёт произведён отдельно».
— Ты думаешь, речь идёт об одном грузе? — спросил Мирон.
— Я не знаю. Но совпадение заслуживает проверки.
Иларион достал старую дощечку, найденную в хозяйственных записях.
— Здесь тоже упоминаются три получателя, хотя текст повреждён. Возможно, это была особая схема распределения, при которой груз поступал не одному человеку, а нескольким.
Парис внимательно посмотрел на него.
— Но если получатели были известны, почему их имена не указали?
— Возможно, потому что запись предназначалась для внутреннего расчёта, — ответил Деметрий. — Или потому, что кто-то намеренно скрыл их.
— Тогда нам нужно найти первоначальную ведомость.
— Я займусь этим, — сказал Деметрий.
Парис встал и подошёл к окну.
— А я хочу поговорить с Феоной ещё раз. Если Артемон действительно сохранил запись о неполученном грузе, возможно, она лежала в той самой шкатулке, о которой рассказал Никет.
— Но шкатулка исчезла, — напомнил Мирон.
— Значит, надо выяснить, кто мог забрать её после исчезновения Артемона.
Гектор, до сих пор молчавший, наконец произнёс:
— Я проверю, кто имел доступ к дому и служебной комнате. Но если кто-то действительно забрал шкатулку, он мог давно покинуть город.
— Тогда придётся искать не только человека, но и следы его действий, — ответил Парис.
Гектор кивнул.
Поздно вечером в доме посредника Филона появился незнакомый посетитель. Он не снял плаща, даже войдя в комнату, и долго стоял возле двери, прежде чем заговорить.
— Ты просил передать, что троянцы нашли нового свидетеля, — сказал он.
Филон поднялся.
— Что именно он рассказал?
— Он знал Артемона. Говорит, что тот отказался подтверждать получение груза, которого не видел.
Филон нахмурился.
— Значит, старик сохранил свои воспоминания.
— Он также говорил о записи, которую Артемон собирался передать доверенному человеку.
Посредник медленно сел.
— Эту запись считали уничтоженной.
— Значит, ошибались.
Филон посмотрел на посетителя.
— Ты знаешь, где она?
— Нет. Но если троянцы найдут её, они смогут установить, кто отвечал за поставку.
— А что это изменит?
Незнакомец не сразу ответил.
— Возможно, гораздо больше, чем ты думаешь.
Он положил на стол небольшую восковую табличку.
— Здесь указаны три имени. Одно из них тебе знакомо. Остальные два ты должен узнать сам.
Филон не прикоснулся к табличке.
— Почему ты не назовёшь их?
— Потому что не уверен, что ты сумеешь правильно распорядиться этими сведениями.
Незнакомец направился к выходу, но перед дверью остановился.
— И ещё. Не пытайся искать Артемона. Если он жив, это может быть опасно для него. Если мёртв, поиски ничего не изменят.
Филон посмотрел ему вслед.
— Ты говоришь так, словно знаешь, что с ним произошло.
— Я знаю только одно: некоторые люди исчезают не потому, что хотят скрыться, а потому, что кто-то другой решил лишить их возможности вернуться.
Посетитель ушёл, оставив табличку на столе.
Филон долго не решался её перевернуть. Когда же наконец сделал это, то увидел три имени. Первое было ему знакомо. Второе он слышал много лет назад. Третье заставило его побледнеть.
Он медленно убрал табличку в деревянный футляр.
За окном шумел ветер, и где-то далеко, за пределами города, море продолжало нести корабли к неизвестным берегам. Филон понимал, что прежняя история, которую он считал давно завершённой, вновь начинает оживать. Но теперь опасность заключалась не только в том, что троянцы могли обнаружить старые записи. Гораздо страшнее было то, что среди людей, участвовавших в прежних перевозках, могли оказаться те, кто до сих пор занимал высокое положение и не желал отвечать за свои поступки.
Глава сто тридцать вторая. Имена на восковой табличке
Филон долго не притрагивался к табличке. Незнакомец уже ушёл, оставив после себя запах дорожной пыли и слабый аромат благовоний, которыми пытались перебить запах сырости в доме. За закрытой дверью послышались удаляющиеся шаги, затем скрипнула калитка. Филон остался один в комнате, где на столе лежали три имени, написанные рукой человека, не привыкшего объяснять свои распоряжения.
Он зажёг светильник и придвинул табличку ближе. Воск был свежим, буквы — чёткими. Первое имя он знал хорошо. Второе слышал много лет назад, в те времена, когда ещё надеялся, что старые договорённости можно сохранить, не задавая лишних вопросов. Третье имя он не хотел произносить даже мысленно.
Филон провёл пальцем по краю таблички, стараясь не задеть надпись.
Когда-то ему казалось, что самое опасное в подобных делах — не сами тайны, а люди, которые начинают их искать. Теперь он понимал, что опасность могла прийти и с другой стороны: тот, кто слишком долго скрывал правду, однажды начинал бояться даже собственных сообщников.
Он позвал слугу.
— Приготовь повозку. Но не ту, на которой я обычно езжу. И пусть никто не знает, куда я направился.
— На западную дорогу, господин?
Филон поднял глаза.
— Я ещё не сказал, куда.
Слуга поклонился и вышел. Филон завернул табличку в кусок ткани, спрятал её под складками одежды и подошёл к небольшому сундуку у стены. Внутри лежали несколько писем, старые расчётные дощечки и бронзовый перстень без камня. Он взял одно письмо, перечитал первые строки и вернул на место.
В письме не было ничего, что могло бы погубить его самого. Но оно напоминало о человеке, который когда-то просил его не принимать на веру ни одного распоряжения, если оно не подтверждено двумя независимыми свидетельствами. Тогда Филон посмеялся над этой осторожностью. Теперь ему было не до смеха.
В Трое утро началось с обычного шума ремесленных улиц. Из мастерских доносились удары молотков, торговцы выкладывали на прилавки свежие плоды, а возле ворот спорили возчики, не желавшие уступать друг другу дорогу. Город продолжал жить, хотя тревога последних недель постепенно проникала даже в те дома, где прежде говорили только о торговле, урожае и семейных заботах.
Парис встретил Гектора во внутреннем дворе дворца. Брат выглядел усталым: он вернулся с побережья ещё до рассвета и, судя по его лицу, почти не спал.
— На западной дороге опять были люди? — спросил Парис.
— Были. Но теперь они не просто осматривали склад. Один из них разговаривал с возчиком, который привёз туда воду. Разговор был коротким. Когда наш наблюдатель приблизился, незнакомцы разошлись.
— Возчик их знает?
— Пока не знаю. Он утверждает, что видел их впервые. Но я не стал бы считать это доказательством.
Парис задумался.
— Нам нужно понять, почему они так заинтересованы в складе. Если там действительно находился груз, который Артемон отказался принимать, то кто-то должен был знать о его отказе.
— Или кто-то очень хотел, чтобы об этом забыли, — заметил Гектор.
В этот момент к ним подошёл Мирон. В руках он держал небольшой свёрток, перевязанный простой шерстяной нитью.
— Феона передала это утром, — сказал он. — Она нашла среди старых вещей отца. Раньше не решалась показать, потому что не понимала, что именно хранит.
Парис развязал нить. Внутри оказались два небольших фрагмента пергамента и деревянная пластинка, потемневшая от времени. На первом фрагменте сохранились отдельные слова: «…не принято…» и «…ответственность не подтверждаю». Второй был повреждён сильнее. На нём можно было разобрать только начало имени и несколько цифр.
— Это почерк Артемона? — спросил Гектор.
Мирон осторожно развернул первый фрагмент.
— Феона считает, что да. Она много лет видела его записи. Но последняя строка написана другой рукой. Вот здесь, внизу.
Парис приблизил пергамент к свету. Действительно, нижние буквы отличались: они были крупнее, угловатее и написаны с заметным нажимом.
— Прочесть можешь? — спросил он.
— Только часть. «Передано… до выяснения…» Остальное утрачено.
Гектор посмотрел на деревянную пластинку.
— А это?
Мирон перевернул её. На обратной стороне виднелась короткая зарубка и три небольших углубления, расположенных почти в одну линию.
— Феона не знает, откуда она взялась, — сказал он. — Но утверждает, что отец хранил её отдельно от остальных бумаг. Возможно, она служила отметкой при проверке груза.
— Возможно, — согласился Парис. — Но пока не будем превращать каждую зарубку в доказательство.
Он передал пластинку Мирону.
— Покажи её Илариону. Пусть сравнит с теми отметками, которые уже есть в архиве. А пергамент пока оставим здесь. Если это действительно запись Артемона, она может оказаться важнее всех прежних ведомостей.
Гектор внимательно посмотрел на брата.
— Ты думаешь, отец Феоны жив?
Парис не сразу ответил. Он вспомнил рассказ девушки о том, как после исчезновения Артемона в доме появились чужие люди и забрали его бумаги. Вспомнил и слово на старой табличке, которое пока не имело надёжного объяснения.
— Я думаю, что мы не имеем права объявлять человека мёртвым только потому, что кто-то сообщил об этом. Но и давать Феоне надежду без оснований не стану.
Гектор кивнул. В его взгляде не было ни сомнения, ни нетерпения. Он понимал, что для девушки эта история давно перестала быть просто поиском пропавших документов.
В доме Феоны Мирон задержался дольше, чем собирался. Девушка сидела у окна и перебирала старые инструменты отца. На коленях у неё лежала небольшая деревянная коробка, в которой хранились обломки ремней, металлические кольца и несколько затупившихся резцов.
— Я всё время думаю, — сказала она, не поднимая головы, — что отец мог вернуться, пока меня не было дома. Может быть, он стучал в дверь, а я находилась у соседей. Может быть, он оставил записку, которую кто-то забрал раньше меня.
Мирон сел напротив.
— Ты не должна винить себя за то, чего не могла знать.
— Я не виню. Но иногда мне кажется, что я слишком долго ждала, когда кто-нибудь объяснит мне, что произошло. А надо было самой искать.
— Ты искала. Просто у тебя не было людей, которые могли бы помочь.
Феона закрыла коробку.
— Скажи мне честно, Мирон. Ты веришь, что отец мог быть жив всё это время?
Мирон не хотел обманывать её, но и не хотел отвечать холодно, словно речь шла о чужом человеке.
— Я верю, что его исчезновение до сих пор не объяснено. Это не одно и то же, что доказать его жизнь. Мы нашли свидетельства того, что он отказался принять груз и сохранил запись об этом. Значит, он не просто исчез из хозяйства по собственной воле. Кто-то мог быть заинтересован в том, чтобы его запись не попала к тем, кому следовало её показать.
— А если он всё-таки умер?
— Тогда мы должны узнать правду. Не ради наказания кого-либо любой ценой, а ради тебя и ради самого Артемона. Он заслуживает, чтобы его поступок не был забыт.
Феона долго смотрела на него, затем достала из коробки маленькое железное кольцо.
— Это было в его мастерской. Я думала, оно от старого замка, но теперь не уверена.
Мирон осмотрел кольцо. Оно было простым, без украшений, с небольшим утолщением на внутренней стороне.
— Я покажу Мелану. Он сможет сказать, для чего оно предназначалось.
— Только не теряй его, пожалуйста.
— Не потеряю.
Он завернул кольцо в ткань и спрятал в сумку. Перед уходом Мирон ещё раз оглянулся на комнату, где каждая вещь напоминала о человеке, которого дочь продолжала ждать. Ему стало ясно, что расследование не должно закончиться одним найденным документом. Даже если они установят, кто распорядился грузом и почему Артемон отказался его принять, Феона всё равно будет нуждаться в ответе на главный вопрос.
В Спарте Менелай получил сообщение от капитана небольшого судна, отправленного наблюдать за западными водами. Корабль вернулся раньше ожидаемого срока. Капитан доложил, что у берега находились два судна, одно из которых держалось на удалении от обычных торговых стоянок.
— Они не приближались к берегу? — спросил Менелай.
— Нет, царь. Но один из матросов заметил, что с малого судна передавали что-то на берег. Мы не смогли разглядеть, что именно.
Одиссей, присутствовавший при разговоре, спросил:
— Они заметили ваше наблюдение?
— Не могу сказать. Мы держались далеко.
Клеарх, стоявший у входа, усмехнулся.
— Пока мы смотрим издали, другие спокойно делают своё дело.
Менелай повернулся к нему.
— А если мы приблизимся и спровоцируем их, что тогда? Ты готов отвечать за гибель людей, которые даже не знают, почему началась погоня?
— Если у них есть оружие, они не торговцы.
— Не всякий человек, скрывающийся от чужих глаз, собирается воевать, — вмешался Одиссей. — Но и считать его безобидным мы не обязаны. Нужно выяснить, откуда пришли эти суда и кому принадлежит береговая стоянка.
Клеарх сдержал раздражение.
— Значит, снова ждать?
— Нет, — ответил Менелай. — Подготовить второе судно. Оно будет держаться в стороне и проследит за движением кораблей, не приближаясь к берегу без приказа. Если они направятся к нашим владениям, мы будем действовать. Если нет — не станем начинать столкновение только потому, что нам не нравится их поведение.
После ухода капитана Одиссей задержался у карты.
— Тебе всё труднее удерживать Клеарха, — заметил он.
— Я знаю. Он считает осторожность слабостью.
— А ты?
Менелай посмотрел на западный берег, обозначенный на карте несколькими неровными линиями.
— Я считаю слабостью войну, которую начинают из-за того, что кому-то не хватило терпения узнать правду.
Одиссей не ответил. Он понимал, что Менелай говорил не только о неизвестных судах. За пределами Спарты уже складывалась сила, которая могла втянуть в войну всех ахейских правителей, даже тех, кто предпочёл бы сохранить мир.
К вечеру Иларион закончил сравнение деревянной пластинки с архивными отметками. Он пригласил Париса, Мирона и Деметрия в небольшую комнату, где хранились старые ведомости западных хозяйственных дворов.
— Я не могу утверждать, что эта пластинка принадлежала Артемону, — начал он. — Но могу сказать другое. Три углубления на ней не похожи на случайные повреждения. Подобным образом отмечали отдельные единицы груза, когда обычная запись не могла быть завершена.
— Значит, три ящика? — спросил Мирон.
— Возможно. Но число могло обозначать и три отдельные передачи. В старых книгах встречаются оба способа.
Деметрий взял пластинку и осмотрел её.
— Здесь есть ещё одна особенность. Зарубка сделана после того, как дерево потемнело. Следовательно, отметку поставили не сразу после изготовления.
— Ты можешь определить, когда? — спросил Парис.
— Нет. Но это не первоначальная хозяйственная метка. Кто-то добавил её позднее.
Иларион положил рядом фрагмент пергамента.
— Если нижняя строка действительно написана другой рукой, то мы можем предположить, что документ попал к Артемону уже после того, как груз был отмечен. Он мог сохранить его именно потому, что отказался подтверждать получение.
— Тогда запись могла стать причиной его исчезновения, — сказал Мирон.
— Могла, — ответил Парис. — Но мы пока не знаем, кто забрал документы из его дома и куда они попали. И не знаем, что означало слово «Жив» на табличке.
Деметрий вернул пластинку на стол.
— Одно становится яснее: кто-то пытался провести груз через склад, не оставляя обычной записи о получателе. Артемон отказался участвовать в этом. Если мы найдём первоначальную ведомость, возможно, узнаем, кто отвечал за передачу.
Парис посмотрел на Илариона.
— Проверь записи о людях, имевших право принимать грузы на западной дороге. Не все имена подряд, а только те, чьи полномочия действовали в тот период. Нам нужно понять, кто мог распоряжаться складом законно, а кто пользовался чужими именами.
— Я займусь этим завтра, — ответил архивариус.
Мирон добавил:
— А я отнесу кольцо Мелану. Возможно, оно поможет определить, какой замок ремонтировал Артемон.
— Хорошо, — сказал Парис. — Но главное сейчас — не дать кому-либо снова вывезти документы или вещи со склада. Гектор уже усилил наблюдение. Пусть люди действуют осторожно и не провоцируют тех, за кем следят.
Когда они вышли из архивной комнаты, во дворе уже зажигали вечерние светильники. Парис задержался у колоннады. Внизу, за стенами дворца, город жил своей привычной жизнью: дети возвращались домой, торговцы закрывали лавки, женщины звали с улиц опоздавших сыновей. Всё это казалось особенно дорогим теперь, когда над Троей сгущалась не только угроза войны, но и тень старых поступков, последствия которых ещё предстояло понять.
Парис знал, что правда об Артемоне не вернёт Феоне потерянные годы. Но если удастся восстановить хотя бы часть событий, которые привели к исчезновению её отца, это станет первым шагом к справедливости, которой так долго не хватало людям, чьи имена исчезали из ведомостей вместе с их судьбами.
Глава сто тридцать третья. След от старого замка
Мелан принял Мирона в своей мастерской ещё до полудня. Старый мастер сидел у верстака, перебирая небольшие металлические детали, когда гость положил перед ним завёрнутое в ткань железное кольцо.
— Феона нашла его среди инструментов отца. Она думает, что оно могло относиться к замку старого склада.
Мелан не ответил сразу. Он взял кольцо, повернул его к свету, затем достал из ящика тонкий стержень и осторожно проверил внутреннюю поверхность.
— Это не часть ключа, — произнёс он наконец. — И не украшение. Скорее всего, удерживающая скоба. Такие кольца ставили на внутренний механизм тяжёлой двери, чтобы металлический стержень не выходил из гнезда при движении.
— Значит, оно могло принадлежать складскому замку?
— Могло. Но не только ему. Подобные механизмы использовали в воротах, кладовых и хозяйственных помещениях. Однако посмотри сюда.
Он указал на едва заметный след возле соединения.
— Здесь металл потемнел неравномерно. Кольцо долго находилось в одном положении, а потом его сняли. Причём не сломали, а аккуратно разжали.
— Кто-то разбирал замок?
— Или ремонтировал его. Я не могу сказать, когда это произошло. Но если кольцо действительно принадлежало складу, значит, кто-то имел возможность добраться до внутреннего механизма двери.
Мирон задумался.
— В старых записях упоминалось, что восточное помещение было закрыто до восстановления опор. Если там находился такой замок, его могли снять во время ремонта.
— Могли, — согласился Мелан. — Но тогда должен был остаться отчёт о работе. Даже если ремонт выполняли частные мастера, кто-то должен был принять работу и оплатить её.
Он вернул кольцо Мирону.
— Передай Парису: пусть ищут не только записи о ключах, но и сведения о ремонте дверей и ворот. Иногда человек, который не имел права открыть помещение, находил другого, кто мог разобрать замок.
Мирон спрятал кольцо.
— Ты думаешь, Артемон мог знать о таком ремонте?
— Если он отвечал за хозяйственные дороги и пристани, то вполне мог. Но я не стану приписывать ему то, чего не знаю. Возможно, именно поэтому он и хранил эту деталь: она могла быть свидетельством того, что склад открывали без его разрешения.
Мастер посмотрел на гостя внимательнее.
— Есть ещё кое-что. Не говори Феоне, что мы нашли доказательство. Мы нашли только след. Но иногда след бывает важнее чужого признания.
В это же время Филон ехал по дороге, ведущей к старой пристани. Он выбрал небольшую повозку без знаков своего хозяйства и взял с собой только одного слугу. Восковая табличка с тремя именами лежала у него под одеждой.
Он не направлялся к складу и не собирался встречаться с людьми, которые обычно исполняли его поручения. Ему нужно было увидеть человека, давно отошедшего от торговых дел, но сохранившего память о прежних договорах.
Дом находился за мастерскими лодочников. Хозяин, седой мужчина по имени Евпол, сам открыл дверь. Когда-то он служил писцом при одном из хозяйственных управлений, а теперь жил на небольшое содержание и редко принимал гостей.
— Ты давно не приходил, Филон, — сказал он, пропуская посетителя внутрь.
— Давно не было причины.
— Значит, теперь появилась.
Филон снял плащ и сел напротив хозяина. Некоторое время они говорили о здоровье, урожае и ценах на древесину. Евпол не торопил гостя. Он знал, что тот не станет проделывать такой путь ради обычного разговора.
Наконец Филон достал табличку.
— Посмотри на эти имена.
Евпол прочёл их, и его лицо постепенно изменилось. Он задержал взгляд на третьем имени, затем отодвинул табличку.
— Кто дал тебе это?
— Человек, который не пожелал объяснять, откуда она у него.
— Тогда тебе следовало не брать её.
— Возможно. Но теперь она у меня.
Евпол снова взглянул на надписи.
— Первого я помню. Он действительно имел отношение к западным поставкам. Второе имя встречалось в старых распоряжениях, но я не знал этого человека лично.
— А третье?
Старик помолчал.
— Я надеялся, что оно больше никогда не появится в подобных разговорах.
Филон наклонился вперёд.
— Ты знаешь, где этот человек?
— Нет. И не хочу знать.
— Он жив?
— Когда я в последний раз слышал о нём, он был жив. Но это было давно.
Филон убрал табличку.
— Если троянцы доберутся до него, многое может измениться.
— Не только для тебя, — ответил Евпол. — Ты ведь понимаешь, что имена на этой дощечке не доказывают участия всех троих в одном деле? Людей могли записать вместе по совершенно разным причинам.
— Понимаю.
— Тогда не делай того, что обычно делают люди, испугавшиеся старых записей. Не пытайся заставить свидетелей замолчать. Это только привлечёт внимание к тем, кого ты хотел бы оставить в тени.
Филон поднялся.
— Я пришёл не за советом.
— Знаю. Но всё-таки получил его.
У двери Филон остановился.
— Если кто-нибудь спросит обо мне, ты меня сегодня не видел.
Евпол печально усмехнулся.
— Ты всегда просишь об этом после того, как приходишь ко мне.
В Трое Иларион уже ждал Мирона. Архивариус разложил на столе несколько старых записей о ремонте западных хозяйственных помещений.
— Я нашёл нечто интересное, — сказал он. — Не доказательство, но теперь у нас есть возможность проверить слова Мелана.
Он показал Мирону одну из дощечек. В ней упоминался ремонт внутренней двери восточного помещения склада. Работа была выполнена в период, когда помещение официально считалось закрытым.
— Кто её заказал? — спросил Мирон.
— В записи сказано: «По распоряжению хозяйственного распорядителя». Имени нет.
— А кто принял работу?
— Вот здесь и начинается странность. Строка оставлена пустой. Но рядом стоит отметка об оплате.
Мирон прочёл запись ещё раз.
— Значит, работу оплатили, а приёмка не состоялась?
— Или запись о приёмке хранилась в другом месте. Я не хочу торопиться с выводами.
Мирон достал кольцо и рассказал о заключении Мелана.
Иларион долго рассматривал находку, затем положил её рядом с дощечкой.
— Если это кольцо действительно принадлежало внутреннему механизму двери, то ремонт мог затрагивать именно замок. Но нам нужно найти мастера или хотя бы имя того, кто доставил ему заказ.
— Мелан говорит, что в его мастерской подобные работы выполняли несколько человек.
— Тогда следует проверить расчёты. Если платили отдельно, как за изготовление дополнительного ключа, возможно, следы сохранились в книгах частных мастерских.
Мирон посмотрел на него.
— Мы снова возвращаемся к отдельным расчётам.
— Потому что кто-то сознательно не включал некоторые расходы в обычные ведомости. Но это ещё не означает, что все они связаны между собой. Наша задача — отделить одно от другого.
Парис вошёл в комнату, когда Иларион закончил объяснение. Он выслушал Мирона, осмотрел кольцо и прочёл запись о ремонте.
— Теперь у нас есть конкретный вопрос, — сказал он. — Кто заказал ремонт внутренней двери восточного помещения и кто принял его после завершения?
— Имя заказчика отсутствует, — ответил Иларион.
— Тогда найдём людей, которые выполняли работу. Но не будем объявлять их преступниками только потому, что они ремонтировали дверь.
— Я могу поговорить с мастерами, — предложил Мирон.
— Поговори. И постарайся узнать, сохранились ли у кого-нибудь старые расчёты. Нам нужна не новая догадка, а подтверждение.
Парис положил дощечку на стол.
— А ещё я хочу, чтобы Феона узнала о находке. Только объясни ей всё точно: мы обнаружили запись о ремонте, который не был должным образом оформлен. Это может иметь отношение к исчезновению её отца, но пока мы не знаем, каким именно образом.
Мирон согласился.
Гектор вернулся с побережья к вечеру. Он застал Париса во дворе, где тот беседовал с несколькими жителями южного квартала. Люди жаловались на нехватку древесины для ремонта домов после недавних дождей. Парис выслушал каждого, распорядился проверить запасы и поручил распределить материал прежде всего между семьями, чьи жилища пострадали сильнее.
Когда жители ушли, Гектор подошёл к нему.
— Ты опять занимаешься хозяйственными делами вместо того, чтобы отдыхать.
— Если я перестану заниматься ими, кто будет?
— Для этого есть управляющие.
— Управляющие не всегда знают, как живут люди за городскими стенами.
Гектор усмехнулся.
— Иногда мне кажется, что ты больше доверяешь простым людям, чем тем, кто сидит рядом с царским столом.
— Я доверяю не положению человека, а его поступкам.
Братья немного помолчали. Затем Гектор рассказал, что наблюдатели заметили на дороге незнакомую повозку. Она остановилась неподалёку от старого склада, но внутрь никто не заходил.
— Мы не стали вмешиваться, — добавил он. — Повозка уехала через некоторое время. Люди не пытались скрываться, но и не желали, чтобы их узнали.
— Удалось рассмотреть возницу?
— Только со спины. Молодой мужчина, без особых примет. Но один из дозорных заметил на повозке следы свежего ремонта.
Парис задумался.
— Возможно, они перевозили что-то к складу. Возможно, просто проезжали мимо. Пусть наблюдают дальше.
— Ты слишком осторожен.
— А ты слишком хорошо знаешь, что бывает, когда осторожность принимают за слабость.
Гектор посмотрел на брата и не стал спорить. Он помнил, сколько раз поспешные решения превращали небольшую опасность в большую беду.
В тот вечер Феона получила от Мирона известие о записи, найденной в архиве. Она выслушала его внимательно, затем достала из деревянной коробки отцовский инструмент — небольшой узкий молоток с потемневшей рукоятью.
— Я помню, как он однажды вернулся домой с таким же кольцом, — сказала она. — Тогда я была ещё совсем молодой. Он положил его на стол и сказал, что некоторые двери закрывают не для того, чтобы никто не вошёл, а для того, чтобы никто не узнал, кто уже вошёл.
Мирон посмотрел на неё.
— Ты помнишь, когда это было?
— Нет. Но помню, что он был сердит. Я спросила, что случилось, а он ответил, что взрослые иногда слишком долго делают вид, будто ничего не произошло.
Она осторожно положила молоток обратно.
— Может быть, это кольцо и есть то самое?
— Возможно. Мелан считает, что оно могло принадлежать механизму тяжёлой двери. Но мы не можем утверждать, что это именно склад.
Феона кивнула. Впервые за долгое время она не стала задавать вопрос, жив ли отец. Вместо этого она попросила Мирона помочь ей разобрать оставшиеся инструменты и записи. Возможно, среди них найдётся ещё что-нибудь, что она прежде считала ненужным.
Мирон согласился. Он понимал, что теперь Феона не просто ждёт, когда ей принесут ответ. Она сама становится участницей поисков, и это возвращает ей то чувство достоинства, которое отняли у неё годы неизвестности.
А далеко от Трои Филон сидел у погасшего светильника и снова думал о трёх именах. Одно из них напоминало ему о давнем нарушенном обязательстве, другое — о человеке, которого он считал давно исчезнувшим, а третье заставляло сомневаться в безопасности самого себя. Он мог уничтожить табличку, но тогда лишился бы единственного подтверждения того, что прошлое снова приблизилось к настоящему.
В конце концов он решил оставить её у себя. До тех пор, пока не узнает, что именно известно троянцам, он не станет ни предупреждать своих прежних знакомых, ни предпринимать поспешных действий. Однако он уже понимал: расследование Париса и Мирона приблизилось к тому месту, где старые записи переставали быть просто бумагами и начинали говорить о поступках живых людей.
Глава сто тридцать четвёртая. Тот, кто чинил дверь
Мастер по имени Тирей жил неподалёку от старой гавани, в доме с узким внутренним двором, где под навесом хранились обрезки дерева, металлические полосы и инструменты для ремонта корабельной оснастки. Когда-то он занимался и дверными механизмами, но с возрастом отказался от тяжёлых заказов и оставил себе только небольшую работу.
Мирон нашёл его за верстаком. Старик внимательно выслушал рассказ о ремонте восточного помещения западного склада и попросил показать кольцо, которое Феона сохранила среди вещей отца.
— Где вы его нашли? — спросил он.
— Среди инструментов Артемона.
Тирей повертел кольцо в руках, затем достал из ящика старую металлическую пластину и приложил её к внутренней поверхности.
— Подходит по размеру, — произнёс он. — Но это ещё ничего не доказывает. Такие детали делали многие мастера.
— А ты когда-нибудь ремонтировал замок на западном складе?
Старик поднял глаза.
— Давно не слышал об этом месте. Почему ты спрашиваешь?
Мирон рассказал о записи, найденной в архиве: ремонт внутренней двери восточного помещения был оплачен, но имя заказчика и отметка о приёмке отсутствовали.
Тирей снял с пояса тряпицу и тщательно вытер руки.
— Я помню тот заказ. Не саму работу, а человека, который приходил ко мне незадолго до неё. Он хотел, чтобы я изготовил новый механизм для тяжёлой двери. Говорил, что старый замок заедает и помещение необходимо открыть для проверки.
— Ты согласился?
— Нет. Я попросил показать распоряжение. Он ответил, что бумаги находятся у управляющего и что платить будут отдельно. Мне это не понравилось. Я отказался.
— Как выглядел этот человек?
Тирей задумался.
— Среднего роста, плотного сложения. Не молодой, но и не старый. На правой руке у него была заметная особенность: два пальца плохо сгибались. Он всё время держал руку немного в стороне от тела.
Мирон вспомнил рассказ Мелана о заказчике с повреждённой правой рукой. Но он не стал торопиться с выводом.
— Ты уверен, что это был именно тот человек, который заказал ремонт?
— Нет. Я отказал ему, и он ушёл. Через некоторое время ко мне пришёл другой мастер, предложил выполнить работу по его чертежу. Я снова отказался. А кто в итоге чинил дверь, не знаю.
— Ты помнишь имя второго мастера?
— Нет. Он назвался помощником одного из хозяйственных подрядчиков. Но у него была необычная манера говорить: каждую фразу он начинал с объяснения, почему не может назвать имя заказчика.
Мирон поблагодарил старика и уже собирался уходить, когда Тирей остановил его.
— Передай Парису одну вещь. Если он хочет найти того, кто ремонтировал дверь, пусть ищет не среди мастеров замков, а среди плотников и кузнецов. Для тяжёлой двери требовалось менять не только замок, но и металлические крепления. Работа была большой. Её не мог выполнить один человек.
Мирон вышел из мастерской с новым свидетельством, но понимал, что оно не разрешает загадку. Напротив, оно заставляло осторожнее относиться к прежним показаниям: человек с повреждённой правой рукой мог быть связан с заказом, но его роль ещё предстояло установить.
Парис выслушал Мирона в присутствии Гектора и Илариона. Когда тот закончил рассказ, архивариус достал старую ведомость расходов и положил её рядом с записью о ремонте двери.
— Здесь есть оплата за металлические крепления, — сказал он. — Но сумма небольшая. Возможно, речь шла о другой работе.
— А имя получателя? — спросил Гектор.
— Отсутствует. Только отметка о выдаче материалов.
Парис внимательно прочитал запись.
— Значит, кто-то мог получить материалы, а затем выполнить ремонт без официального подтверждения.
— Или запись просто не сохранилась, — заметил Иларион.
— Именно поэтому мы не должны обвинять никого заранее.
Гектор облокотился на стол.
— Но если человек с повреждённой рукой действительно участвовал в заказе, мы уже имеем несколько свидетельств о его присутствии возле старого склада и связанных с ним работ.
— Мы имеем свидетельства о людях с похожими особенностями, — поправил Парис. — Это не одно и то же. Один мог искать мастера, другой — распоряжаться перевозками, третий — пытаться получить доступ к документам. Пока мы не знаем, один ли это человек.
Гектор согласился, хотя его явно беспокоило, что расследование затягивается.
— Я могу отправить людей к кузнецам и плотникам, которые работали на западной дороге.
— Отправь, но без угроз и обвинений. Пусть спрашивают о заказах и расчётах. Если кто-то испугается и уничтожит записи, мы потеряем больше, чем приобретём.
Иларион тем временем рассматривал фрагмент пергамента, найденный у Феоны.
— Есть ещё одна деталь. В нижней строке читается слово «передано». Но не указано, что именно было передано. Возможно, речь шла о ключе, а возможно — о самой двери или её механизме.
— Ты считаешь, что Артемон мог получить этот документ после ремонта? — спросил Мирон.
— Я считаю, что он мог обнаружить несоответствие между выполненной работой и официальным распоряжением. Если склад числился закрытым, а дверь ремонтировали для доступа внутрь, он имел основания потребовать объяснений.
Парис задумался.
— Тогда нам нужно найти не только исполнителя, но и того, кто принимал работу. Если ремонт был законным, должен был существовать ответственный человек. Если незаконным — кто-то сознательно оставил его имя за пределами ведомости.
Он посмотрел на Гектора.
— Продолжай наблюдение за складом. Но не допускай, чтобы люди действовали самовольно.
В Спарте Елена сидела в саду, когда к ней пришла одна из служанок и сообщила, что Менелай ожидает её в малом зале. Она застала мужа возле карты побережья. Рядом стоял Одиссей, а Клеарх, не скрывая недовольства, ходил от стены к стене.
— Мы получили новое сообщение от капитана, — сказал Менелай. — Одно из неизвестных судов покинуло западную стоянку и направилось на юг. Второе осталось у берега.
Елена подошла ближе.
— Они приближаются к Спарте?
— Пока нет.
— Тогда почему вы так встревожены?
Клеарх остановился.
— Потому что никто не знает, кто они и зачем находятся возле наших вод.
Елена посмотрела на него.
— А если они просто перевозят товар?
— Тогда им нечего скрывать.
Одиссей вмешался прежде, чем разговор перешёл в спор.
— Иногда торговцы скрывают свои маршруты от конкурентов. Иногда перевозят товар, за который не хотят платить пошлину. Это не делает их врагами, но и не освобождает от обязанности соблюдать правила.
Менелай указал на карту.
— Мы не собираемся нападать на них. Но если судно войдёт в наши воды, капитан должен потребовать объяснений.
Елена некоторое время молчала.
— Я боюсь не этих кораблей, — сказала она наконец. — Я боюсь, что однажды кто-нибудь решит, будто неизвестность сама по себе является достаточной причиной для войны.
Менелай взял её за руку.
— Я не позволю начать войну только из-за подозрений.
Клеарх отвёл взгляд. Он не был убеждён, что осторожность царя принесёт пользу, но спорить при Елене не стал.
Одиссей задержался у карты после ухода остальных.
— Тебе следует помнить, Менелай, что не все ахейские правители разделяют твою осторожность. Агамемнон уже жалуется, что командиры действуют медленнее, чем он ожидал.
— Он хочет, чтобы они боялись его больше, чем возможной войны.
— Возможно. Но если он почувствует, что теряет влияние, то может попытаться вернуть его решительным поступком.
Менелай посмотрел на западное побережье.
— Тогда нам придётся удерживать не только чужие корабли от наших берегов, но и собственных людей от необдуманных решений.
На следующий день Мирон вместе с Гектором отправился к старому складу. Они не вошли внутрь, а обошли здание с восточной стороны. Здесь земля была неровной, а возле стены ещё сохранялись следы прежних укреплений.
Гектор остановился у небольшого участка кладки.
— Видишь?
Мирон наклонился. Между камнями были заметны следы свежего раствора, хотя основная часть стены выглядела значительно старше.
— Это ремонтировали недавно?
— Судя по цвету раствора, не более нескольких месяцев назад. Но я не могу определить точнее.
Они позвали одного из рабочих, который помогал укреплять опасную часть склада.
— Этот участок уже был таким, когда вы пришли? — спросил Гектор.
— Нет, господин. Мы заметили, что камни здесь держатся плохо, но часть раствора оказалась совсем новой.
— Кто его наносил?
Рабочий пожал плечами.
— Не знаю. Мы не занимались этой стороной. Нам приказали укрепить восточную часть, а этот участок оставили без изменений.
Мирон осмотрел кладку внимательнее. Между двумя камнями виднелась тонкая полоска дерева, словно кто-то использовал её как временную прокладку.
— Здесь могли что-то скрыть? — спросил он.
Гектор посмотрел на стену.
— Не будем разрушать кладку, пока не поймём, насколько она устойчива. Позовём мастера, который сможет осмотреть её безопасно.
— А если внутри действительно что-то есть?
— Тогда найдём способ извлечь это без обрушения стены. Я не собираюсь рисковать людьми ради неизвестного предмета.
Мирон кивнул. Он уже видел, к чему приводило желание получить ответ любой ценой.
Они договорились пригласить мастера на следующее утро и вернулись к дороге. У ворот склада их ожидал один из наблюдателей Гектора.
— Господин, сегодня приходил человек, — доложил он. — Он спрашивал, кто теперь отвечает за ремонт помещения.
— Как выглядел? — спросил Гектор.
— Высокий, с седыми волосами. Левую руку держал близко к телу. Лицо закрывал плащом, но я заметил, что он прихрамывает.
Мирон и Гектор переглянулись.
Описание напоминало человека, о котором рассказывал Филемон, но этого было недостаточно, чтобы признать их одним лицом. Тем более что наблюдатель видел незнакомца лишь издали.
— Он назвал себя? — спросил Мирон.
— Нет. Сказал только, что прежде уже бывал здесь.
Гектор нахмурился.
— И что ты ему ответил?
— Что склад находится под наблюдением и без разрешения внутрь никто не войдёт.
— Правильно. Если он вернётся, не задерживай его силой. Постарайся узнать, куда он направится.
Вечером Парис получил сообщение о незнакомце. Он внимательно выслушал Гектора и попросил описать встречу ещё раз.
— Он мог быть тем посетителем, о котором говорил Филемон, — заметил Мирон.
— Мог, — согласился Парис. — Но Филемон помнил человека, который спорил с Артемоном много лет назад. Мы не знаем, сколько ему сейчас лет и изменилось ли его здоровье. И главное, мы не знаем, зачем он пришёл к складу.
— Если это тот же человек, он может знать, что случилось с Артемоном.
— Именно поэтому нельзя его спугнуть.
Гектор предложил усилить наблюдение.
— Сделаем это незаметно, — ответил Парис. — Пусть наши люди не приближаются к нему без необходимости. Если он действительно связан с прежними событиями, рано или поздно он должен будет встретиться с кем-то или вернуться сюда.
Иларион, присутствовавший при разговоре, тихо произнёс:
— А если он пришёл не за тем, чтобы что-то забрать, а за тем, чтобы убедиться, что его прежняя работа ещё не обнаружена?
Парис повернулся к нему.
— Тогда его появление говорит о том, что он боится найденных нами свидетельств. Но и это пока лишь предположение.
Он подошёл к окну. Вечерний ветер шевелил занавесь, и над городом постепенно загорались первые звёзды.
— Мы должны помнить, что Артемон был не единственным человеком, который мог пострадать из-за этого склада. Если кто-то помогал ему, если кто-то отказался участвовать в незаконной передаче груза, эти люди тоже могли исчезнуть из записей. Мы ищем не только виновного. Мы пытаемся восстановить то, что было сделано с людьми, чьи голоса когда-то никто не захотел услышать.
Мирон посмотрел на него.
— А если Артемон действительно жив?
Парис ответил не сразу.
— Тогда однажды нам придётся встретиться с ним. И я надеюсь, что к тому времени мы сможем рассказать ему не только о том, что искали, но и о том, что сумели восстановить правду.
В ту ночь незнакомец с седыми волосами остановился у южной дороги и долго смотрел в сторону Трои. Он не приблизился к стенам и не направился к складу. Лишь спустя некоторое время он повернул к старой пристани, где его ждала небольшая лодка.
Он не знал, что за ним наблюдают. Но впервые за многие годы он понял, что прошлое, которое он считал надёжно погребённым, снова начало двигаться ему навстречу.
Глава сто тридцать пятая. За стеной старого склада
Утром к западному складу пришёл мастер, которого Гектор пригласил для осмотра кладки. Это был пожилой каменщик по имени Анфим, много лет занимавшийся восстановлением хозяйственных зданий Трои. Он не любил торопливых заказчиков и всегда начинал работу с внимательного осмотра, прежде чем браться за инструменты.
Гектор показал ему участок стены, где накануне обнаружили свежий раствор.
— Необходимо установить, насколько опасно это место. Мы не хотим разрушать стену, если она ещё способна выдержать собственный вес.
Анфим провёл ладонью по кладке, постучал деревянной рукоятью молотка по нескольким камням и присел возле нижнего ряда.
— Основная часть стены старая, — сказал он. — Но здесь действительно производили ремонт. Причём не совсем обычный.
— Что именно тебя настораживает? — спросил Мирон.
— Посмотрите на расположение камней. Если бы мастер хотел укрепить стену, он перевязал бы новый участок с прежней кладкой. А здесь камни уложены так, будто нужно было сохранить возможность снова разобрать часть стены.
Гектор нахмурился.
— Значит, кто-то оставил проход?
— Не обязательно проход. Возможно, небольшое техническое отверстие. Но я не стану утверждать, пока не сниму несколько верхних камней.
Анфим попросил принести деревянные подпорки. Рабочие установили их под ближайшей балкой, после чего мастер осторожно извлёк один камень. За ним обнаружилась узкая полость, уходившая в глубину стены. Внутри лежал слой пыли, несколько сухих листьев и небольшой кусок ткани, давно потерявший цвет.
Мирон осторожно достал ткань.
— Здесь что-то было завёрнуто, — сказал он.
Анфим продолжал осматривать полость.
— Возможно. Но сама кладка не выглядит древней. Её переделывали уже после того, как склад был закрыт.
Гектор посмотрел на Мирона.
— Значит, кто-то возвращался сюда после официального закрытия помещения.
— Или ремонтировал стену по другой причине, — ответил Мирон. — Нам нужно выяснить, что находилось внутри.
Анфим расширил отверстие ровно настолько, чтобы можно было осмотреть полость. Она оказалась неглубокой. В её дальней части виднелась деревянная пластинка, потемневшая от сырости. Мастер извлёк её специальным крючком и передал Гектору.
Пластинка была расколота пополам. На одной стороне сохранились две короткие строки, почти стёртые временем. Мирон поднёс её к свету и попытался прочесть:
— «…до передачи…» А ниже, кажется, «…не вскрывать».
Гектор нахмурился.
— Это уже похоже на распоряжение.
— Похоже, — ответил Мирон. — Но неизвестно, кто его написал и к чему оно относилось.
Он завернул пластинку в ткань, найденную в полости.
— Отнесём её Илариону. Возможно, он узнает почерк или способ записи.
Анфим тем временем осмотрел оставшуюся кладку.
— Больше ничего здесь нет. Но я советую укрепить стену. Если вы продолжите разбирать её без подготовки, можно повредить перекрытие.
Гектор распорядился закончить работы и запретил кому-либо приближаться к участку без разрешения. Ему не нравилось, что склад снова преподносил сюрпризы, но ещё меньше ему нравилось подвергать людей опасности ради неизвестной находки.
Иларион встретил их в архивной комнате. Он внимательно осмотрел пластинку, затем попросил Мирона описать, где именно её нашли.
— Внутри стены, за поздней кладкой, — ответил тот. — Судя по словам Анфима, стену переделывали после закрытия склада.
Иларион повернул пластинку другой стороной.
— Здесь есть остатки воска. Видишь? Похоже, она была частью дощечки, на которой делали временные записи. Возможно, её использовали как распоряжение для работников.
— Ты можешь определить почерк? — спросил Гектор.
— Нет. Слишком мало букв. Но я могу сравнить способ сокращения слов с другими документами. Вот здесь, перед словом «передачи», стоит знак, которым в хозяйственных записях обозначали завершение операции. А рядом, вероятно, была дата.
— Значит, распоряжение относилось к передаче груза?
— Возможно. Но слово могло относиться и к передаче помещения, ключей или документов.
Парис, вошедший в комнату во время разговора, взял пластинку.
— Если её спрятали в стене, значит, тот, кто сделал это, не хотел, чтобы она попала в обычный архив.
— Или просто не мог хранить её иначе, — заметил Иларион. — Мы не знаем обстоятельств.
Парис положил находку на стол.
— Нужно выяснить, когда именно ремонтировали стену. Анфим может определить примерный возраст раствора?
— Он уже сказал, что работа выполнена после закрытия склада, — ответил Мирон.
— Этого недостаточно. Поговори с ним ещё раз. Пусть сравнит раствор с тем, который использовали при восстановлении других помещений. Возможно, удастся сузить время.
Гектор добавил:
— Я проверю, кто отвечал за склад в тот период. Если ремонт проводился официально, кто-нибудь должен был видеть рабочих.
— А если неофициально? — спросил Мирон.
— Тогда тем более важно найти свидетелей, — ответил Гектор.
Феона узнала о находке к полудню. Мирон принёс ей небольшой рисунок пластинки, сделанный Иларионом, и рассказал, где она была обнаружена.
Девушка долго изучала изображение.
— Отец иногда прятал небольшие записи в деревянных ящиках, — сказала она. — Он говорил, что важные сведения не всегда следует хранить вместе с бумагами, которые могут забрать.
— Он объяснял, почему так делал?
— Нет. Я была слишком молода, чтобы понимать его работу. Но однажды он показал мне маленький тайник в стене своей мастерской. Там лежали несколько старых монет и записка, в которой он записал долг соседа. Я спросила, почему он не положит её в сундук, а он ответил, что соседу будет спокойнее, если никто не узнает о его долге.
Мирон улыбнулся.
— Похоже, твой отец умел находить место для самых разных вещей.
— Он не любил, когда люди оставались должны друг другу. Даже если речь шла о нескольких медных монетах.
Феона помолчала, затем посмотрела на Мирона.
— А если он спрятал в стене не эту пластинку, а что-то другое? Если кто-то потом нашёл его тайник и забрал всё остальное?
— Это возможно. Но мы не знаем, принадлежал ли тайник Артемону.
— Я понимаю. Просто теперь мне кажется, что он оставил здесь гораздо больше, чем мы нашли.
Мирон не стал возражать. Он видел, как в девушке постепенно просыпается не только надежда, но и решимость. И ему хотелось, чтобы эта решимость не превратилась в мучительное ожидание.
— Мы продолжим искать, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты не забывала о собственной жизни. Отец не стал бы желать, чтобы ты провела все годы в одиночестве среди его старых вещей.
Феона посмотрела на него с лёгкой улыбкой.
— Ты говоришь так, словно давно его знал.
— Нет. Но чем больше я узнаю о нём, тем яснее понимаю, что он был человеком, которому не всё равно.
Она отвела взгляд к окну. За ним шумела улица, и где-то неподалёку торговец громко расхваливал свой товар.
— Тогда я постараюсь жить так, чтобы он, если вернётся, увидел, что я не потеряла себя.
В это время на западной пристани происходило нечто, что могло иметь отношение к событиям у склада. Небольшая лодка подошла к берегу незадолго до полудня. Из неё вышел высокий седой человек, державший левую руку близко к телу. Он прихрамывал, опираясь на короткую трость.
Человек не направился к складу. Он прошёл вдоль мастерских и остановился возле лавки, где продавали снасти для рыбацких лодок.
Там его ждал молодой мужчина.
— Ты опоздал, — сказал молодой.
— Я не обязан приходить раньше, чем считаю нужным.
— Они нашли что-то в стене.
Седой человек посмотрел на него.
— Что именно?
— Не знаю. Но сегодня к складу приезжал мастер. Потом туда отправили посланца.
— Значит, они продолжают искать.
— Может быть, пора уехать?
Седой человек медленно покачал головой.
— Если мы уедем сейчас, это будет выглядеть как признание. А если останемся, они не смогут доказать, что мы имеем отношение к прежним событиям.
Молодой мужчина понизил голос:
— Филон уже знает, что троянцы нашли нового свидетеля.
— Филон знает слишком много и слишком мало одновременно. Ему следует заниматься своими делами.
— А если он заговорит?
Седой человек посмотрел на собеседника так, что тот замолчал.
— Он не станет. Пока ещё нет.
Они разошлись в разные стороны. Седой человек направился к лодке, а молодой мужчина остался у лавки, делая вид, что выбирает рыболовные крючки.
Наблюдатель Гектора видел их обоих, но не слышал разговора. Он не стал преследовать седого незнакомца, опасаясь выдать себя. Вместо этого запомнил направление, в котором ушёл молодой человек, и вечером передал сведения начальнику дозора.
В Спарте тем временем Агамемнон собрал нескольких ахейских правителей. Его раздражало, что неизвестные суда продолжали появляться у западного побережья, а Менелай не желал предпринимать решительных действий.
— Мы не можем бесконечно ждать, — заявил он. — Если кто-то использует наши воды для тайных перевозок, мы должны показать, что не потерпим этого.
Менелай спокойно ответил:
— Мы уже наблюдаем за судами. Пока они не нарушили наших границ и не угрожали нашим кораблям.
— А если они перевозят оружие?
— Тогда нужны доказательства.
Агамемнон обвёл взглядом собравшихся.
— Пока мы требуем доказательств, другие укрепляют свои позиции. Я не намерен ждать, пока опасность окажется у наших ворот.
Одиссей, сидевший неподалёку, произнёс:
— Опасность можно предотвратить не только нападением. Иногда достаточно понять, кто её создаёт и чего он добивается.
— Ты предлагаешь отправить послов к людям, которые даже не называют своих имён?
— Я предлагаю не путать неизвестность с враждебностью.
Клеарх поддержал Агамемнона. Он считал, что осторожность уже начинает вредить общему делу. Но другие правители не спешили соглашаться. Они помнили, сколько сил потребовалось бы для настоящей войны и насколько неясными оставались её цели.
Совет закончился без окончательного решения. Агамемнон ушёл недовольным, Менелай остался у карты, а Одиссей задержался рядом.
— Он будет искать повод для самостоятельного действия, — сказал царь Итаки.
— Знаю.
— Тогда тебе придётся готовиться не только к защите берегов, но и к тому, чтобы удержать собственных командиров.
Менелай посмотрел на него.
— Порой мне кажется, что люди готовы воевать лишь потому, что не умеют ждать.
— Не только поэтому, — ответил Одиссей. — Иногда они боятся, что мир лишит их того, что они могли бы получить в войне.
Вечером Иларион позвал Париса. Он сравнил остатки букв на пластинке с несколькими старыми распоряжениями и обнаружил сходство в способе сокращения слов. Но почерк всё равно оставался неустановленным.
— Я не могу назвать автора, — сказал архивариус. — Однако могу предположить, что пластинка относится к периоду после закрытия склада. Такие временные распоряжения использовали при передаче помещений от одного хозяйственного распорядителя другому.
— Значит, её могли оставить люди, которые пытались получить доступ к складу?
— Да. Но возможно и другое: кто-то хотел запретить доступ до окончания проверки.
Парис посмотрел на него.
— Если Артемон обнаружил нарушение и спрятал распоряжение, это могло быть его способом сохранить доказательство. Но если пластинку спрятал другой человек, её значение может быть совершенно иным.
Иларион кивнул.
— Нам придётся искать дальше.
Парис уже собирался уходить, когда Мирон принёс сообщение от Гектора. В нём говорилось о двух мужчинах, замеченных возле пристани, один из которых был высоким, седым и прихрамывал. Они разговаривали, после чего разошлись.
Парис прочитал сообщение дважды.
— Похоже, кто-то следит за тем, что происходит у склада.
— Возможно, — ответил Иларион.
— Но пока мы не знаем, кто эти люди и чего они боятся.
Он сложил сообщение и положил рядом с пластинкой.
За окнами дворца темнело. Где-то внизу слышались голоса стражников, меняющих караул. Троя готовилась к очередной ночи, не подозревая, насколько близко к её стенам подошли люди, которые предпочитали оставаться незамеченными.
Парис понимал, что найденная в стене пластинка может оказаться важной, но не хотел превращать её в ответ на все вопросы. Слишком долго чужие судьбы зависели от поспешных решений. Теперь он был намерен идти медленнее, даже если это означало ещё несколько дней ожидания. Ведь если правда действительно существовала, она должна была выдержать не только подозрения, но и проверку.
Глава сто тридцать шестая. Чужое имя
Утро в Трое выдалось прохладным. Ночной ветер принёс с моря сырость, и над крышами домов ещё держался лёгкий туман. На улицах было непривычно тихо: торговцы только открывали лавки, ремесленники разжигали печи, а у западных ворот уже сменялись дозорные.
Гектор встретил начальника наблюдателей в небольшой комнате возле внутреннего двора. Перед ним лежала дощечка с краткими записями о вчерашних событиях.
— Ты уверен, что видел именно того седого человека? — спросил он.
— Насколько можно быть уверенным после короткой встречи. Он был высоким, худощавым, прихрамывал и держал левую руку возле груди.
— А второй?
— Молодой. Лет тридцати, может быть, немного старше. Лицо обычное, без заметных примет. Они разговаривали возле лавки снастей.
— Ты слышал их разговор?
— Нет. Между нами находились другие люди. Я не хотел приближаться.
Гектор одобрительно кивнул.
— Правильно сделал. Мне нужно, чтобы ты выяснил, где бывает молодой человек. Не задерживай его и не показывай, что за ним наблюдают. Если он связан с седым незнакомцем, он может привести нас к тем, кого мы ищем.
Начальник дозора ушёл, а Гектор ещё некоторое время рассматривал записи. В последнее время слишком часто появлялись люди, которых никто не мог назвать по имени. Одни интересовались старым складом, другие — документами, третьи возвращались к местам, которые давно должны были потерять для них значение.
Он не верил, что все они случайно оказались связаны с одним и тем же делом. Но и превращать каждое совпадение в обвинение не собирался.
Парис тем временем беседовал с Иарасом. Прежний царь сидел в саду под старой оливой и слушал, как в соседнем дворе спорят два молодых служителя. Он не вмешивался, хотя по привычке ещё мог бы одним словом прекратить их спор.
— Ты снова думаешь о западном складе? — спросил Иарас, когда Парис подошёл.
— Да. Мы нашли ещё одну запись, спрятанную в стене. Она относится к передаче помещения или груза, но установить точнее пока не удалось.
Иарас задумчиво посмотрел на внука.
— Старые хозяйственные дела редко бывают такими простыми, как кажутся. Иногда человек скрывает запись не потому, что хочет сохранить тайну, а потому, что знает: тот, кто получит её первым, уничтожит свидетельство.
— Ты сталкивался с подобным?
— Конечно. При дворе всегда находились люди, которые считали, что бумага опаснее меча. Меч можно отнять, а запись иногда переживает и владельца, и его врагов.
Парис присел рядом.
— Артемон мог спрятать доказательство того, что не принимал груз.
— Мог. Но не забывай, что ты ищешь не только документ. Ты ищешь человека, который, возможно, до сих пор жив.
— Феона надеется на это.
Иарас посмотрел на дорожку, ведущую к дому.
— Надежда не должна становиться для неё новой тюрьмой. Если отец жив, вы должны помочь ей встретиться с ним. Если нет — помочь узнать правду. Но не заставляй девушку проживать каждый день в ожидании неизвестного.
Парис кивнул. Он всё чаще думал о том, что за каждым именем в старых ведомостях стоял человек, у которого была семья, привычки, страхи и надежды. В царских записях исчезновение могло обозначаться одной короткой строкой. В жизни оно оставляло пустоту, которую никакая ведомость не могла измерить.
Мирон отправился к старому мастеру Анфиму, чтобы уточнить возраст раствора, найденного в стене склада. Каменщик встретил его возле своей мастерской и показал два небольших образца, которые взял из разных частей здания.
— Я сравнил их с раствором, использованным при ремонте южной стены, — сказал Анфим. — Состав почти одинаковый. Но это не значит, что работы выполнялись в один день.
— Насколько они близки по времени?
— Думаю, не более нескольких сезонов. Возможно, даже в течение одного года. Но без точного образца и записей я не назову дату.
— Кто мог поставлять такой раствор?
— Любая крупная строительная артель. В Трое не так много мастеров, которые работали с большими хозяйственными зданиями. Если ты ищешь исполнителей, начни с них.
Мирон поблагодарил его.
— А можно определить, кто именно разбирал стену?
Анфим покачал головой.
— По одному участку — нет. Но я заметил кое-что ещё. В кладке использовали не только камни, но и куски обожжённого кирпича. Так делают, когда хотят быстро заполнить пустоты, не заботясь о внешнем виде. Человек, выполнявший работу, явно не стремился оставить аккуратный след.
— Он спешил?
— Или рассчитывал, что никто не станет осматривать стену.
Мирон запомнил эти слова. Они не доказывали намерения, но давали ещё одно направление для проверки.
В доме Филона царила непривычная тишина. Хозяин вернулся от Евпола поздно ночью и почти не спал. Три имени на восковой табличке не давали ему покоя.
Утром он позвал слугу, которому доверял больше остальных.
— Найди человека, который привёз вчерашнее сообщение. Скажи ему, что я хочу поговорить.
— Где его искать?
— Он сам знает.
Слуга ушёл. Филон остался у окна, наблюдая за прохожими. Вскоре к нему пришёл незнакомец, оставивший табличку несколькими днями ранее.
— Ты видел Евпола? — спросил пришедший.
Филон насторожился.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю, что ты отправился к нему. Не спрашивай, откуда.
— Тогда ты должен знать и то, что он сказал.
Незнакомец уселся напротив.
— Мне известно только, что ты получил три имени. Этого достаточно, чтобы понять: прежние договорённости больше не защищают тех, кто в них участвовал.
— Ты слишком уверенно говоришь от имени людей, которых я не вижу.
— Потому что они не желают показываться.
Филон сдержал раздражение.
— Один из этих людей давно исчез. Другой, возможно, умер. Третий не имеет отношения к тому, что происходит сейчас. Зачем ты принёс мне их имена?
— Чтобы ты понял, что поиски троянцев приближаются к старым событиям.
— Они ищут Артемона.
— Они ищут то, что он сохранил. Человек, который отказался принять груз, мог знать больше, чем говорил.
Филон внимательно посмотрел на незнакомца.
— Ты знаешь, где он?
— Нет.
— Тогда зачем утверждаешь, что он жив?
— Я этого не утверждал.
Между ними повисло молчание.
Наконец Филон достал табличку и положил её на стол.
— Я не стану искать этих людей. И не стану передавать им твои распоряжения. Если ты хочешь что-то сделать, делай сам.
Незнакомец посмотрел на него с явным недовольством.
— Ты забываешь, сколько обязан тем, кто когда-то помог тебе.
— Нет. Я слишком хорошо помню.
Филон убрал табличку обратно.
— Именно поэтому я не собираюсь снова становиться чужим орудием.
Незнакомец поднялся. Перед уходом он произнёс:
— Если троянцы найдут Артемона, тебе придётся объяснять не только старые записи.
— Пусть сначала найдут его, — ответил Филон.
Дверь закрылась. Филон остался один и впервые за долгое время почувствовал, что страх уступает место злости. Он не хотел больше отвечать за чужие решения, но понимал, что простого отказа будет недостаточно, чтобы освободиться от прошлого.
В Спарте Елена вышла в сад после завтрака. Менелай нашёл её возле небольшого водоёма, где она наблюдала за птицами.
— Ты сегодня рано проснулась, — сказал он.
— Я плохо спала. Слышала, как ночью возвращались воины.
— Это был обычный дозор.
Елена повернулась к нему.
— Агамемнон опять собирает людей?
Менелай не стал скрывать правду.
— Он недоволен тем, что мы не предпринимаем более решительных действий. Ему кажется, что неизвестные корабли могут угрожать нашим владениям.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, что неизвестные корабли могут быть опасны. Но это не значит, что мы должны нападать на них, не выяснив, кто находится на борту.
Елена опустила глаза.
— Когда-то я тоже стала причиной чужих решений, которые принимали без моего согласия. Мне не хочется снова видеть, как люди превращают чью-то жизнь в оправдание для войны.
Менелай сел рядом.
— Ты не виновата в том, что другие используют твоё имя для собственных целей.
— Но я знаю, как легко это происходит. Сначала говорят о чести, потом о долге, а заканчивается всё тем, что люди перестают спрашивать тех, ради кого якобы сражаются.
Менелай взял её руку.
— Я постараюсь не допустить этого здесь.
Елена посмотрела на мужа с благодарностью, но не стала отвечать. Она знала, что даже добрые намерения не всегда способны остановить события, когда в них вовлечены цари и армии.
В Трое Мирон встретился с несколькими мастерами, которые прежде выполняли работы на западной дороге. Один из них вспомнил, что несколько лет назад его артель действительно получала заказ на укрепление хозяйственного здания возле старой пристани.
— Мы работали там недолго, — рассказал он. — Заказчик хотел, чтобы мы восстановили часть наружной стены и заменили несколько камней возле восточного помещения.
— Кто был заказчиком?
— Не помню имени. Но распоряжение принёс человек из хозяйственного управления. Он сказал, что всё оплачено и что нам не следует задерживаться.
— Ты видел его раньше?
Мастер задумался.
— Кажется, да. Он приходил к нам ещё до этого заказа. Но я не уверен.
— Как он выглядел?
— Плотный, с короткой бородой. На щеке был шрам.
Мирон почувствовал, что это описание может иметь значение. Он вспомнил слова Мелиты о человеке, который забрал торговую книгу: широкоплечий, короткая борода, шрам на щеке. Но он не стал подсказывать мастеру имя.
— Ты помнишь, на какой щеке был шрам?
— Кажется, на левой. Но прошло много времени.
— А имя?
— Нет. Он представился служителем хозяйства. Мы не задавали лишних вопросов.
Мирон поблагодарил его и отправился к Парису.
Когда Парис услышал рассказ, он попросил Мирона повторить описание.
— Широкоплечий, короткая борода, шрам на левой щеке?
— Именно так. Но мастер не уверен, что это тот же человек, которого описывала Мелита.
— И правильно. Похожее описание ещё не означает, что речь идёт об одном человеке.
Гектор, присутствовавший при разговоре, сказал:
— У нас уже есть несколько свидетельств о человеке с таким шрамом. Харон рассказывал о посреднике, который хотел нанять его для ночной перевозки. Менандр тоже упоминал широкоплечего мужчину, работавшего с возчиками.
Парис медленно кивнул.
— Возможно, мы наконец приближаемся к одному из участников перевозок. Но пока не знаем, кем он был на самом деле и имел ли право распоряжаться складом.
— Если это посредник Филон, — сказал Мирон, — мы можем попытаться найти его.
— Найти можно. Но прежде нужно понять, что именно мы хотим ему предъявить. Пока у нас есть свидетельства о заказах, перевозках и ремонте. Ни одно из них само по себе не доказывает, что он знал о неполученном грузе или участвовал в исчезновении Артемона.
Гектор посмотрел на брата.
— А если он снова появится возле склада?
— Тогда будем наблюдать. Не хочу, чтобы он понял, насколько близко мы подошли к его прежним делам.
Парис подошёл к столу, где лежали найденные записи. На одной дощечке было упоминание о ремонте двери, на другой — о передаче груза третьему получателю. Рядом лежала копия фрагмента, который Феона сохранила среди вещей отца.
— Есть одна вещь, которую мы до сих пор не сделали, — сказал он.
— Какая? — спросил Мирон.
— Мы всё время ищем людей, которые могли участвовать в перевозках. Но почти не спрашивали, кто должен был получить груз по закону. Если Артемон отказался его принимать, значит, где-то должен был существовать настоящий получатель. Не тот, чьё имя появилось в отдельной ведомости, а тот, кому груз предназначался по договору.
Иларион, вошедший в комнату, услышал последние слова.
— В таком случае нужно вернуться к первоначальному соглашению о западных поставках, — сказал он. — Возможно, там указаны категории грузов и лица, имевшие право их принимать.
Парис посмотрел на него.
— Сделай это. Но не ограничивайся поздними копиями. Нам нужен самый ранний текст, который сохранился.
Иларион согласился.
За окном дворца проходили люди, возвращавшиеся с рынка. В городе постепенно сгущались сумерки. Парис понимал, что расследование наконец начинает приобретать более ясные очертания: теперь они искали не просто таинственных незнакомцев, а конкретную цепочку действий — заказ ремонта, открытие закрытого помещения, передачу груза и отказ Артемона подтвердить получение.
Но судьба самого Артемона по-прежнему оставалась неизвестной. И пока не будет найдено его последнее свидетельство, ни одно из обнаруженных совпадений не сможет стать окончательным ответом.
Глава сто тридцать седьмая. Последний получатель
Иларион провёл почти весь следующий день в архиве. Он попросил Мирину принести старые перечни хозяйственных поставок, а сам достал из запертого шкафа несколько свитков, которые прежде редко открывал. На них лежала пыль, и некоторые края пергамента потемнели от времени. Старые записи хранились небрежно: часть была переписана позднее, часть соединена в свёртки без указания года, а несколько документов оказались сложены вместе с совершенно посторонними распоряжениями.
— Если мы хотим понять, кому предназначался груз, — сказал Иларион, — придётся отделить первоначальные условия поставки от тех дополнений, которые появились позднее.
Мирина осторожно развернула один из свитков.
— Здесь упоминается западный склад.
— Прочитай.
— «Грузы, прибывающие морским путём, принимаются ответственным служителем после проверки количества и состояния. При отсутствии ответственного лица приёмка откладывается до отдельного распоряжения».
Иларион наклонился к пергаменту.
— Это важная строка. Значит, никто не имел права просто оставить груз в помещении и считать его принятым.
— А кто должен был распоряжаться им в отсутствие служителя?
— Вот это нам и предстоит выяснить.
Он перелистнул несколько страниц и нашёл другую запись, сделанную рукой более позднего писца. В ней говорилось о временном порядке передачи отдельных грузов через западную пристань. Однако имя получателя было обозначено не полностью: сохранились лишь первые буквы и часть последнего знака.
— Здесь повреждение старое? — спросила Мирина.
— Похоже, что нет. Пергамент словно соскабливали острым предметом. Посмотри на поверхность: волокна разошлись совсем иначе, чем на соседнем участке.
— Значит, имя удалили намеренно?
— Возможно. Но прежде чем делать вывод, надо проверить, не была ли запись повреждена при переписывании.
Иларион отложил свиток отдельно.
В этот момент в архив вошёл Парис.
— Нашёл что-нибудь?
— Пока только подтверждение того, что склад не мог считаться местом принятия груза без проверки. Но есть ещё одна запись. Имя получателя частично уничтожено.
Парис внимательно осмотрел пергамент.
— Это может быть имя человека, которого мы ищем?
— Может. Но я не стану утверждать этого. Сначала сравню почерк с другими документами и установлю, когда была сделана запись.
— Хорошо. Иларион, не торопись. Лучше потратить день на проверку, чем потом строить целое обвинение на испорченном пергаменте.
Старый архивариус одобрительно улыбнулся.
— Ты начинаешь говорить как человек, который долго жил среди документов.
— Скорее как человек, который слишком часто видел, что происходит, когда документы читают невнимательно.
Феона в это время разбирала вещи отца. Она не делала этого раньше не потому, что не хотела, а потому, что каждый предмет возвращал её к последним дням, когда Артемон ещё был рядом.
В небольшом деревянном сундуке лежали инструменты, несколько старых ремней, обломок глиняной лампы и свёрток с личными письмами. Она перебирала их медленно, стараясь не пропустить ничего важного.
На самом дне обнаружилась небольшая дощечка, обёрнутая куском плотной ткани. На одной стороне были вырезаны три короткие черты, а на другой сохранились слова:
«Спросить у смотрителя о втором списке».
Феона долго смотрела на надпись. Почерк был отцовский.
Она позвала Мирона, который должен был зайти к ней после разговора с Парисом.
— Посмотри, — сказала она, протягивая ему дощечку. — Я нашла её среди инструментов.
Мирон внимательно изучил надпись.
— Ты знаешь, о каком смотрителе говорится?
— Нет. Отец работал с разными людьми. Но слово «второй список» мне знакомо. Однажды он сказал, что нельзя доверять человеку, который показывает только одну часть записи.
— Ты помнишь, когда это было?
— За несколько месяцев до его исчезновения. Он вернулся домой поздно и был очень сердит. Я спросила, что случилось, но он ответил только, что некоторые люди считают чужую память менее надёжной, чем собственную печать.
Мирон осторожно положил дощечку на стол.
— Возможно, он хотел найти второй экземпляр ведомости.
— А если нашёл?
— Тогда он мог спрятать его или передать кому-то.
Феона отвернулась к окну.
— Я иногда думаю, что отец знал, чем всё закончится. Не знал точно, что с ним произойдёт, но понимал, что его не оставят в покое.
— Возможно, — ответил Мирон. — Но это не означает, что он заранее смирился со своей судьбой.
Она посмотрела на него.
— Я не хочу больше ждать, ничего не делая.
— И не нужно. Мы будем искать второй список. Только обещай мне одно: если найдёшь ещё какие-нибудь записи, не пытайся сама идти по следам людей, которые могут быть опасны.
— Обещаю.
Мирон задержался у двери.
— Феона, если твой отец оставил эти записи, значит, он хотел, чтобы когда-нибудь их прочитали. Мы постараемся сделать это правильно.
На западной дороге Гектор встретился с начальником дозора. Тот сообщил, что молодой человек, замеченный возле пристани, дважды появлялся в районе старых мастерских. В первый раз он разговаривал с торговцем древесиной, во второй — заходил в помещение, где хранились инструменты для ремонта повозок.
— Он назвал себя? — спросил Гектор.
— Нет. Но торговец запомнил его. Молодой человек спрашивал, кто выполнял работы возле западного склада несколько лет назад.
— Значит, он тоже ищет мастеров.
— Похоже на то.
Гектор задумался.
— Возможно, он пытается узнать, что именно обнаружили мы. А возможно, хочет найти человека, который знает о старом ремонте больше остальных.
— Прикажешь задержать его?
— Нет. Пока он не совершил ничего противозаконного, задерживать его не за что. Продолжайте наблюдение. Если он направится к складу, сообщите мне.
Начальник дозора ушёл.
Вскоре к Гектору подошёл Парис.
— Ты слышал о молодом человеке?
— Да. Он расспрашивает о мастерах, работавших на западной дороге.
— Значит, мы не единственные, кто пытается восстановить историю ремонта.
— Это может быть опасно.
— Или полезно. Если он ищет того же человека, которого ищем мы, возможно, он приведёт нас к нему.
Гектор усмехнулся.
— Ты всегда надеешься, что чужие действия окажутся полезными.
— Не всегда. Но пока мы не знаем, кто он, я предпочитаю наблюдать, а не создавать себе нового врага.
Гектор посмотрел на запад, где за стенами города виднелась дорога к морю.
— Тогда будем наблюдать. Но если он приблизится к Феоне, я вмешаюсь.
Парис положил руку брату на плечо.
— Согласен. Её не должны втягивать в чужую борьбу.
В Спарте Клеарх пришёл к Менелаю с новой просьбой. Он хотел получить разрешение отправить небольшой отряд к западной бухте, где уже несколько дней держались неизвестные суда.
— Мы теряем время, — заявил он. — Пока мы наблюдаем, они могут уйти.
— Если уйдут, мы узнаем, куда направились, — ответил Менелай.
— А если высадят людей ночью?
— Тогда дозор сообщит об этом.
Клеарх раздражённо провёл ладонью по лицу.
— Ты слишком доверяешь дозорным.
— Я доверяю людям, которых сам поставил охранять берег. И не собираюсь подвергать их жизни опасности ради того, чтобы удовлетворить твоё любопытство.
— Это не любопытство. Мы должны знать, что происходит у наших границ.
Одиссей, присутствовавший при разговоре, вмешался:
— Клеарх, ты прав в одном: неизвестность не может продолжаться бесконечно. Но если мы пошлём вооружённый отряд, неизвестные люди могут принять его появление за угрозу. Тогда мы сами создадим то столкновение, которого пока можно избежать.
— А если они уже готовятся к нападению?
— Тогда у нас будет достаточно причин действовать. Но сначала нужны признаки намерения, а не одни подозрения.
Клеарх неохотно согласился ждать ещё несколько дней.
Когда он ушёл, Менелай повернулся к Одиссею.
— Я опасаюсь не только этих судов.
— А чего ещё?
— Агамемнона. Он всё чаще говорит о том, что промедление ослабляет союз. Его посланники посещают командиров, и я не уверен, что все они возвращаются с теми же словами, с которыми отправлялись.
Одиссей задумчиво посмотрел на карту.
— Тогда нам следует внимательнее следить не только за морем, но и за тем, что происходит между нашими союзниками. Иногда опасность приближается не с чужого берега, а из собственного лагеря.
Вечером Иларион снова позвал Париса в архив. На столе лежали два документа. Один был первоначальной записью о поставках, другой — поздней копией с несколькими исправлениями.
— Я сравнил почерк, — сказал архивариус. — Основной текст поздней записи написан одним человеком, а имя получателя пытались удалить уже после этого.
— Ты можешь прочитать, что осталось?
— Только часть. Первые буквы похожи на «Ме», а в конце сохранился знак, который может быть частью имени или обозначением должности.
— Это имя человека?
— Вероятно, но я не уверен. Есть ещё одна деталь. В первоначальном соглашении упоминается служитель, который должен был присутствовать при приёмке груза. В поздней копии эта обязанность перенесена на другого человека, но соответствующего распоряжения в архиве нет.
Парис внимательно выслушал его.
— Значит, кто-то изменил порядок приёмки?
— Похоже на то. Но для окончательного вывода нам нужно найти второй список, о котором говорил Артемон.
Парис достал дощечку, принесённую Мироном.
— Возможно, отец Феоны знал о нём.
Иларион долго рассматривал вырезанные черты.
— Три отметки. Я видел подобное в старых хозяйственных книгах. Иногда так обозначали количество копий, иногда — число экземпляров, переданных разным служителям.
— Значит, второй список мог существовать в нескольких экземплярах?
— Возможно. Но я хочу проверить одну вещь. В старых записях о передаче документов иногда указывали не имя получателя, а место хранения. Если Артемон искал второй список, он мог обращаться к смотрителю, который отвечал за архив при западной пристани.
— Ты знаешь, кто занимал эту должность?
Иларион помолчал.
— В те годы там служил человек по имени Мелес. Но он уже рассказывал нам о своих прежних обязанностях. Нужно выяснить, не имел ли он доступа к этому списку.
Парис поднялся.
— Завтра поговорим с ним.
Иларион собрал документы, но один пергамент оставил на столе.
— Парис, есть ещё одна мысль. Если второй список существовал, он мог сохранить не только имя получателя, но и отметку о том, что груз фактически не был принят. Тогда мы наконец узнаем, почему Артемон отказался подписывать ведомость.
Парис посмотрел на старую запись. Ему казалось, что расследование впервые за долгое время приблизилось к вопросу, который был важнее всех остальных: кто получил то, чего никто официально не принимал, и почему ради сокрытия этого обстоятельства понадобились закрытая дверь, переделанная стена и исчезновение человека?
Он забрал копию пергамента и вышел из архива. В коридоре его ожидал Гектор. Братья вместе направились во дворец, где уже зажигали вечерние светильники. Впереди оставалось ещё немало трудных разговоров, но теперь у них появилась конкретная цель: найти второй список, прежде чем тот, кто так старательно скрывал его существование, успеет уничтожить последние свидетельства.
Глава сто тридцать восьмая. Человек из старого списка
Мелеса нашли не сразу. После возвращения в Трою он редко появлялся при дворце, предпочитая жить в небольшом доме неподалёку от южных ворот. Когда-то он служил при западной пристани, вёл записи о поступавших товарах и проверял, соответствуют ли сведения торговцев распоряжениям хозяйственного управления. Теперь большую часть времени он проводил в саду, ухаживая за виноградными лозами.
Парис и Мирон пришли к нему ближе к полудню.
— Я думал, вы уже забыли о старых складах, — сказал Мелес, приглашая гостей во двор.
— Мы не забыли, — ответил Парис. — Но теперь у нас появился вопрос, на который, возможно, сможешь ответить только ты.
Мелес поставил на стол кувшин с водой.
— Спрашивай.
Мирон достал небольшую дощечку, найденную среди вещей Артемона.
— Ты узнаёшь эту запись?
Мелес долго рассматривал её, затем провёл пальцем по трём коротким чертам.
— Это похоже на отметки, которые ставили на списках перед передачей. Но я не могу сказать, что именно они означают.
— Артемон написал: «Спросить у смотрителя о втором списке», — пояснил Мирон. — Мы хотим знать, мог ли этот список находиться у тебя.
Мелес поднял глаза.
— У меня?
— Ты служил при западной пристани. Ты мог вести записи о поступавших грузах.
— Мог. Но я не был единственным, кто имел доступ к книгам. Смотритель хранилища принимал документы, а я проверял их содержание. Иногда один и тот же перечень существовал в двух экземплярах: один оставался при пристани, другой отправлялся в центральное хозяйство.
— Ты помнишь, кто был смотрителем в то время? — спросил Парис.
— Старик по имени Евтион. Он умер много лет назад. После него должность занял его племянник, но тот вскоре уехал на острова.
— А второй список?
Мелес задумался.
— Теперь вспоминаю один случай. Артемон действительно приходил ко мне и спрашивал о копии ведомости. Он говорил, что в центральной записи отсутствует отметка о фактическом получении нескольких ящиков. Я ответил, что у меня такой копии нет.
— Но она существовала?
— Я не видел её собственными глазами. Однако помню, что Евтион однажды сказал: «Не всякая запись должна оставаться там, где её составили». Тогда я не придал этим словам значения.
Парис внимательно посмотрел на старика.
— Ты знаешь, куда он мог её передать?
— Нет. Но у него был небольшой запираемый шкаф в помещении смотрителя. После его смерти шкаф опечатали, а содержимое передали в центральный архив. По крайней мере, так должно было произойти.
— Ты видел передачу?
Мелес покачал головой.
— Нет. В тот день меня не было на пристани. Когда я вернулся, мне сообщили, что всё уже закончено.
Мирон переглянулся с Парисом.
— Кто сообщил?
— Человек из хозяйственного управления. Я не помню его имени. Он сказал, что документы разобрали и отправили по назначению.
Парис не стал задавать следующий вопрос сразу. Он заметил, что Мелес явно вспоминает неприятный эпизод, о котором предпочёл бы не говорить.
— Ты подозревал, что что-то исчезло?
— Тогда нет. Позже я обнаружил, что несколько старых записей больше не находятся на своих местах. Но доказать, что их забрали, а не перенесли в другой архив, я не мог.
— Почему ты не сообщил об этом?
Мелес опустил голову.
— Потому что у меня не было доказательств. А обвинять людей в исчезновении документов, когда ты сам не знаешь, где они хранились, — дело опасное и неблагодарное.
Парис понял его. Он уже видел, как легко подозрение превращается в обвинение, а обвинение — в удобный способ заставить человека замолчать.
— Мы не обвиняем тебя, Мелес. Нам нужно восстановить то, что произошло.
Старик посмотрел на него с благодарностью.
— Тогда вам следует поговорить с бывшим помощником Евтиона. Его зовут Каллион. Если он ещё жив, то может помнить, куда отправляли документы после смерти старого смотрителя.
В тот же день Гектор получил известие от дозорных. Молодой человек, которого наблюдали возле мастерских, покинул город и направился к западной дороге. Он шёл один, не торопясь, несколько раз останавливался и оглядывался.
Гектор выехал ему навстречу с двумя всадниками, но держался на расстоянии. Когда молодой человек приблизился к старому колодцу, возле которого дорога разделялась, он свернул к небольшому поселению.
Там его встретил пожилой мужчина.
Гектор остановился за деревьями и наблюдал. Они обменялись несколькими словами, после чего молодой человек передал старику небольшой свёрток. Тот спрятал его под одежду и направился к дому.
— Узнаёшь его? — тихо спросил один из воинов.
— Нет.
— Может быть, подойти?
— Не сейчас.
Гектор некоторое время следил за молодым человеком. Тот не пытался скрываться, не осматривался тревожно и не выглядел человеком, который опасается немедленного преследования. Скорее, он выполнял поручение, которое считал обычным.
— Мы должны узнать, что было в свёртке, — сказал Гектор. — Но не путём обыска. Сначала выясним, кто этот старик и почему молодой человек пришёл именно к нему.
Один из всадников отправился обратно в город, чтобы передать распоряжение начальнику дозора.
Гектор же остался возле дороги. В какой-то момент он подумал, что расследование начинает приобретать опасный характер не потому, что неизвестные люди сильнее троянцев, а потому, что слишком многие из них уже знают о поисках. И каждый новый шаг мог заставить кого-нибудь уничтожить то, что ещё оставалось скрытым.
В Спарте Агамемнон принимал посланников из нескольких ахейских владений. Они прибыли не одновременно, и каждый привёз собственные известия о состоянии кораблей, запасах и настроениях воинов.
Царь Микен выслушивал их, стараясь не показывать раздражения. Одни командиры требовали скорейшего решения, другие считали, что сначала необходимо разобраться с неизвестными судами у западного берега.
Когда последний посланник вышел, Агамемнон повернулся к своему приближённому.
— Менелай опять отказывается действовать?
— Он говорит, что не желает начинать столкновение без доказательств.
— А Одиссей?
— Поддерживает его.
Агамемнон подошёл к карте.
— Эти двое всё чаще принимают решения так, словно союз существует только для того, чтобы исполнять их волю.
— Возможно, они опасаются последствий поспешных действий.
— Все боятся последствий, пока не наступает время отвечать за бездействие.
Он помолчал, затем приказал подготовить список командиров, готовых отправить корабли на разведку без общего выхода флота.
Приближённый не сразу ответил.
— Ты хочешь, чтобы они действовали самостоятельно?
— Я хочу знать, кто из них способен выполнить поручение, не ожидая, пока Менелай и Одиссей закончат свои рассуждения.
— А если это вызовет столкновение?
Агамемнон резко повернулся.
— Тогда ответственность будет лежать на тех, кто его начал.
Он произнёс эти слова уверенно, но, оставшись один, долго смотрел на карту. Он понимал, что союз, который ещё недавно казался ему единым, постепенно превращается в собрание правителей, каждый из которых прежде всего заботится о собственных интересах. И всё же он не собирался уступать влияние без борьбы.
Вечером Мирон вернулся к Феоне. Он рассказал ей о разговоре с Мелесом и о возможном существовании второго списка.
— Значит, отец действительно искал эту запись, — произнесла она.
— Похоже на то.
— И он знал, что она могла находиться у старого смотрителя?
— Возможно. Мелес вспомнил, что Артемон спрашивал его о копии ведомости. Но он не видел самого списка.
Феона подошла к сундуку, в котором продолжала разбирать вещи отца.
— Мне кажется, я должна была раньше вспомнить одну подробность.
— Какую?
— Отец однажды принёс домой маленькую деревянную коробку. Она была не похожа на те, в которых он хранил инструменты. Я спросила, что там, а он ответил, что это не его вещь и что её нужно вернуть.
— Ты помнишь, когда это произошло?
— Незадолго до того, как он перестал приходить домой вовремя. На следующий день коробки уже не было.
— Он сказал, кому её вернул?
— Нет. Но я помню, что перед уходом он несколько раз проверял, закрыта ли дверь. Тогда я решила, что он просто устал.
Мирон не стал сразу связывать эту коробку с другими находками. В их расследовании уже встречались деревянные футляры и коробки, но это ещё не означало, что они имели отношение друг к другу.
— Ты помнишь её размер?
Феона показала руками.
— Примерно такой длины. Может быть, немного шире.
— А замок был?
— Нет. Только крышка и маленькая металлическая скоба.
Мирон задумался.
— Если отец вернул её кому-то, возможно, он знал владельца.
— Или не хотел, чтобы её нашли у него.
— Это тоже возможно.
Феона посмотрела на него.
— Иногда мне кажется, что мы всё время находим только то, что осталось после него. А самого отца всё дальше отодвигаем от наших поисков.
Мирон ответил не сразу.
— Я понимаю. Но теперь мы знаем, что он искал второй список и, возможно, пытался сохранить чужую вещь. Это уже не просто следы исчезновения. Это его собственные действия, его решения. Через них мы можем приблизиться к тому, что с ним произошло.
Она медленно кивнула.
На следующее утро Иларион отправился к старому хранилищу при западной пристани. Помещение давно не использовалось по назначению, однако в нём ещё оставались несколько шкафов и полок, куда складывали документы, не имевшие непосредственного отношения к текущим делам.
Вместе с ним пришёл Парис.
— Здесь всё должно было быть передано в центральный архив, — сказал Иларион, осматривая старые замки. — Но если после смерти Евтиона документы действительно отправили, следы передачи должны сохраниться.
Они начали с перечня имущества, составленного после смерти смотрителя. В нём значились несколько деревянных ящиков, письменные принадлежности, две бронзовые чаши, личные вещи и четыре связки документов.
Иларион перечитал список.
— Четыре связки, — произнёс он. — А в архиве я нашёл только три.
Парис подошёл ближе.
— Ты уверен?
— Я проверял дважды. В центральном хранилище числятся три связки, поступившие от западной пристани. Четвёртая нигде не упоминается.
— Может быть, её передали отдельно?
— Тогда должна была остаться отметка. Но её нет.
Иларион перевернул пергамент. На оборотной стороне сохранилась небольшая запись, сделанная другим почерком:
«Особое хранение. Передать по распоряжению».
— Вот оно, — сказал Парис.
— Да. Но здесь не указано, кому именно и по чьему распоряжению.
— Когда сделана эта запись?
Иларион поднёс пергамент к свету.
— Судя по чернилам и почерку, одновременно с основным перечнем. Это не позднее исправление.
Парис долго смотрел на короткую строку. Он понимал, что четвёртая связка документов могла содержать тот самый второй список, который искал Артемон. Но пока они не знали, где она находилась и кто получил право распоряжаться ею.
— Иларион, найди все документы, где встречается выражение «особое хранение». Возможно, это было обычное обозначение для документов, которые нельзя было оставлять в пристанском архиве.
— Сделаю.
— И ещё. Найди Каллиона, помощника Евтиона. Мелес считает, что он может быть жив.
Иларион сложил пергамент и убрал его в кожаный футляр.
Когда они вышли из старого хранилища, Парис остановился у дверей и оглянулся на пустое помещение. Здесь когда-то работали люди, принимали грузы, спорили о количестве ящиков и ставили подписи под ведомостями. Теперь от их присутствия остались только потемневшие стены и несколько старых шкафов.
Он подумал о Феоне, которая продолжала искать отца среди его вещей, о Мелесе, боявшемся обвинить кого-либо без доказательств, и об Артемоне, который, возможно, пытался сохранить запись, способную изменить ход всего расследования.
Впервые Парису стало ясно, что исчезновение Артемона могло быть не началом этой истории, а её последним видимым следом. Всё началось гораздо раньше — с документов, которые перестали совпадать друг с другом, с грузов, которые числились принятыми, хотя никто не подтверждал их получения, и с людей, привыкших распоряжаться чужим имуществом так, словно никто никогда не спросит у них отчёта.
Он повернулся к Илариону.
— Теперь мы должны найти не только список. Мы должны найти того, кто получил право хранить его, и понять, почему это право никогда не было записано до конца.
И они направились обратно в город, где уже начинался новый день.
Глава сто тридцать девятая. Четвёртая связка
Каллиона нашли в небольшом поселении к северу от Трои. Он жил там с женой и взрослым сыном, занимался изготовлением деревянных ящиков и редко покидал дом. Когда-то он действительно помогал Евтиону при западной пристани, но после смерти старого смотрителя оставил службу и перебрался подальше от города.
Иларион узнал его сразу, хотя с последней встречи прошло немало лет.
— Каллион, ты меня помнишь?
Старик прищурился, всматриваясь в лицо гостя.
— Иларион? Неужели это ты? Я думал, ты давно оставил службу.
— Пока ещё нет. Мне нужна твоя помощь.
Каллион пригласил их в дом. Парис заметил, что хозяин несколько раз бросил взгляд на кожаный футляр в руках Илариона.
— Вы пришли из-за старого склада? — спросил он.
Парис не стал скрывать цель визита.
— Мы ищем документы, которые хранились у Евтиона. После его смерти четыре связки бумаг должны были передать в центральный архив. Три поступили, а четвёртая исчезла.
Каллион медленно поставил чашку на стол.
— Значит, вы всё-таки нашли эту запись.
— Ты знаешь о четвёртой связке?
Старик помолчал.
— Я помогал Евтиону разбирать бумаги после того, как он заболел. Он был человеком аккуратным, иногда даже слишком. Каждый документ должен был лежать на своём месте, а каждый список имел копию. Он не любил, когда что-нибудь оставалось без подтверждения.
— Что случилось с четвёртой связкой?
— Она не была похожа на остальные. Там находились не обычные хозяйственные ведомости, а записи о расхождениях между поступлением и приёмкой грузов. Евтион называл её отдельным перечнем.
Иларион наклонился вперёд.
— Ты видел его?
— Да. Однажды он попросил меня переписать несколько строк. Я спросил, почему эти записи не включены в общую книгу. Он ответил, что пока не имеет права этого делать.
— Кто имел такое право?
— Он не назвал имени. Сказал только, что документы должны оставаться в особом хранении до проверки.
Парис внимательно слушал.
— Ты знаешь, кто забрал связку после его смерти?
Каллион отвёл глаза.
— Я не видел самого человека. Но помню день, когда пришло распоряжение. Евтион уже умер, а я ещё несколько дней помогал в хранилище. Пришёл служитель из хозяйственного управления, предъявил табличку с печатью и потребовал отдельный перечень.
— Ты запомнил печать?
— Не очень хорошо. На ней был корабль. Но не такой, как на официальной печати морского союза. Кажется, возле носа находилась небольшая птица.
Парис и Иларион переглянулись. Описание напоминало знак, встречавшийся в прежних свидетельствах, однако они не стали торопиться с выводами.
— Ты видел имя на распоряжении? — спросил Иларион.
— Видел. Но не могу вспомнить полностью. Там было написано что-то вроде «Сев…» или «Севе…». Я тогда решил, что это имя служителя.
Парис почувствовал, как внутри него возникло знакомое напряжение. Имя Севериана уже появлялось в рассказах о старых перевозках, но теперь было бы опасно объявлять, что речь идёт именно о нём.
— Ты можешь описать человека, который пришёл за документами?
— Он был среднего роста, плотный, с тёмной бородой. Правую руку держал несколько скованно. На пальце у него было кольцо.
— На какой руке?
— Кажется, на левой.
Иларион внимательно посмотрел на Каллиона.
— Ты уверен?
— Нет. Это было давно. Но помню, что кольцо блеснуло, когда он протягивал табличку.
Парис поблагодарил старика.
— Ты не виноват в том, что произошло после смерти Евтиона. Мы просто хотим понять, кому передали документы.
Каллион тяжело вздохнул.
— Тогда я не придал этому значения. Мне сказали, что распоряжение законное. А теперь выходит, что одна связка бумаг исчезла.
— Возможно, её не уничтожили, — сказал Парис. — Возможно, она всё ещё существует.
Старик посмотрел на него с надеждой.
— Если найдёте её, посмотрите, нет ли там имени моего старого хозяина. Он не хотел никому вредить. Он только боялся, что люди перестанут отвечать за то, что принимают.
В Трое Гектор получил сообщение о том, что пожилой человек, встретившийся с молодым незнакомцем у колодца, прежде работал в хозяйственных мастерских. Его звали Эвпор. Он был известен тем, что ремонтировал деревянные телеги и ящики для торговцев.
Гектор решил поговорить с ним лично.
Старик встретил его настороженно, но, узнав, что перед ним сын царя, пригласил в мастерскую.
— Я не нарушал никаких законов, господин, — сказал он сразу.
— Я этого и не утверждал. Мне нужно узнать, зачем к тебе приходил молодой человек.
Эвпор долго молчал.
— Он принёс мне свёрток. Просил передать его одному человеку, если тот появится.
— Кому?
— Не назвал имени. Сказал, что человек сам узнает знак.
— Какой знак?
Старик достал из ящика небольшой кусок дерева. На нём был вырезан простой круг с тремя точками.
Гектор внимательно посмотрел на него.
— Где ты получил эту вещь?
— Вместе со свёртком. Молодой человек сказал, что это старый знак, по которому можно узнать получателя.
Гектор не стал скрывать удивления. Круг с тремя точками был знаком старой царской дороги. Он уже встречался в прежних расследованиях, но сам по себе не доказывал, что молодой человек имел отношение к людям, которые когда-то использовали этот знак.
— Ты передал свёрток?
— Нет. Я не знал, кому его отдавать. Поэтому спрятал у себя.
— Где он?
Эвпор указал на небольшой деревянный ящик.
Гектор открыл его. Внутри лежала сложенная ткань, а в ней — тонкая металлическая пластинка с несколькими насечками.
На пластинке не было ни имени, ни печати. Только короткая надпись:
«Хранить до возвращения».
Гектор внимательно осмотрел находку.
— Ты знаешь, что должно было вернуться?
— Нет. Молодой человек ничего не объяснил.
— А когда он должен прийти снова?
— Через несколько дней. Он сказал, что узнает, если я оставлю знак у входа.
Гектор завернул пластинку обратно.
— Не делай ничего самостоятельно. Если он придёт, не задерживай его и не пытайся выяснять, что ему нужно. Просто сообщи мне.
Эвпор кивнул.
Гектор покинул мастерскую с неприятным ощущением. Знак старой царской дороги появлялся там, где его уже давно не должно было быть. Но он не собирался делать вывод, что все прежние события вновь сошлись в одной точке. Сначала следовало понять, кто использовал этот знак и почему.
Вечером Парис рассказал брату о встрече с Каллионом.
— Значит, четвёртая связка действительно существовала, — сказал Гектор.
— Да. И её забрал человек, предъявивший распоряжение с печатью, на которой был изображён корабль с птицей.
Гектор рассказал о пластинке, найденной у Эвпора.
Парис внимательно выслушал его.
— Круг с тремя точками?
— Именно.
— Ты уверен, что знак не подделан?
— Он вырезан на дереве. Но мы пока не знаем, кто его сделал.
Парис задумался.
— У нас появились две разные находки. Четвёртая связка документов и металлическая пластинка с распоряжением хранить что-то до возвращения. Возможно, они связаны, но пока мы не имеем права считать их частями одного дела.
— Согласен. Однако оба следа ведут к людям, которые пользовались старыми полномочиями.
— Или к тем, кто хотел, чтобы мы так думали.
Гектор посмотрел на брата.
— Ты стал осторожнее.
— Я стал уставать от чужих имён, которые появляются в наших записях, а потом оказываются совсем другими людьми.
Братья улыбнулись. На короткое время тяжесть расследования отступила.
В Спарте Елена получила письмо от одной из женщин, живших в доме неподалёку от дворца. Та писала о своём сыне, который хотел вступить в отряд Клеарха, хотя был ещё слишком молод.
Елена прочитала письмо и долго сидела с ним в руках.
Когда Менелай вошёл, она протянула ему пергамент.
— Посмотри, что происходит. Молодые люди хотят идти туда, где ещё ничего не случилось.
Менелай прочитал письмо.
— Клеарх не должен принимать его.
— Но он может сказать, что мальчик достаточно взрослый.
— Тогда я поговорю с ним.
Елена посмотрела на мужа.
— Не только с ним. Поговори и с матерью. Она боится потерять сына, но не хочет унижать его перед другими.
Менелай кивнул.
— Ты права. Иногда достаточно не позволить человеку сделать первый шаг, после которого ему уже трудно вернуться.
Елена улыбнулась.
— Я рада, что ты понимаешь это.
Менелай сел рядом.
— Но ты должна понимать и другое. Если неизвестные суда действительно представляют угрозу, я обязан защищать людей.
— Я не прошу тебя отказываться от защиты. Я прошу не путать защиту с желанием первым нанести удар.
Он взял её руку.
— Я постараюсь помнить об этом.
На следующий день Иларион вернулся к старым документам и нашёл ещё одну запись, связанную с четвёртой связкой.
Она была сделана спустя несколько месяцев после смерти Евтиона. В ней говорилось, что «особое хранение прекращено по распоряжению уполномоченного лица». Но имя человека, подписавшего распоряжение, отсутствовало.
— Это значит, что документы могли быть возвращены в обычный архив? — спросила Мирина.
— Теоретически. Но тогда должен был появиться акт передачи. Здесь его нет.
— А если связку передали другому хранителю?
— Тогда мы должны найти хотя бы запись о новом месте хранения.
Иларион развернул другой свиток. В нём перечислялись документы, переданные в разные годы в частные хранилища при торговых домах. Среди них значился небольшой пакет без названия, обозначенный только словами «записи о западных поставках».
Мирина удивлённо посмотрела на него.
— Это может быть то, что мы ищем?
— Может быть. Пакет был передан в частное хранилище, а не в царский архив.
— Кому?
Иларион прочитал имя и нахмурился.
— Торговому дому, который давно прекратил существование.
— Значит, записи потеряны?
— Не обязательно. Владельцы торгового дома могли передать имущество наследникам или продать его вместе с документами.
Он переписал название и дату.
Когда Парис пришёл в архив, Иларион показал ему находку.
— Это первая запись, которая указывает на возможное место хранения четвёртой связки.
Парис внимательно изучил её.
— Кто владел этим домом?
— Человек по имени Лисандр. Он торговал древесиной, металлическими креплениями и строительными материалами. Его дом находился неподалёку от старой западной дороги.
— Ты знаешь, остались ли его наследники?
— Один сын жил на Крании. Но это было много лет назад.
Парис сложил руки за спиной.
— Значит, нам предстоит ещё одна поездка.
Иларион посмотрел на него.
— Не спеши. Сначала нужно проверить, действительно ли этот пакет относится к четвёртой связке. В записи нет ни номера, ни подписи, подтверждающей, что документы были переданы полностью.
Парис согласился.
— Тогда сначала выясним, кто получил пакет и что с ним стало. Если он существует, мы должны найти его прежде, чем кто-нибудь узнает о наших поисках.
За окнами архива темнело. Вечерний ветер шевелил ветви оливы, а в городе постепенно зажигались огни. Парис ещё раз взглянул на имя Лисандра, записанное рукой старого писца. Теперь у расследования появилось новое направление, но он чувствовал, что самое важное скрывалось не в самом списке. Важно было понять, почему человек, имевший право хранить документы, не оставил после себя ни одной ясной записи о том, кому передал их и на каком основании.
И пока этот вопрос оставался без ответа, прошлое продолжало влиять на настоящее Трои.
Глава сто сороковая. Дом за западной дорогой
Дом Лисандра стоял на небольшом возвышении, откуда открывался вид на старую дорогу, ведущую к западной пристани. Когда-то здесь находились склады древесины и металлических изделий, а возле ворот постоянно толпились возчики. Теперь торговый двор зарос травой, часть хозяйственных построек обрушилась, и только жилой дом сохранял прежнюю прочность.
Парис приехал туда вместе с Мироном и Иларионом. Они не хотели привлекать внимания, поэтому оставили коней за пределами двора и вошли пешком.
Дверь открыл пожилой человек с седыми волосами. Он долго рассматривал гостей, прежде чем спросить:
— Кого вы ищете?
— Нам нужен наследник Лисандра, — ответил Иларион. — Насколько нам известно, его сын ещё живёт здесь.
— Я его сын. Меня зовут Филон.
Иларион назвал себя и объяснил, что они пришли по поводу старых хозяйственных документов.
Филон помрачнел.
— Отец давно умер. Его торговые дела никого не интересуют.
— Нас интересует один пакет записей, переданный в ваше хранилище много лет назад, — сказал Парис. — В нём могли находиться сведения о западных поставках.
Старик не пригласил их сразу. Он некоторое время молча смотрел на Париса, словно пытался понять, насколько откровенно можно говорить с царевичем.
— Я помню эти бумаги, — наконец произнёс он. — Но не уверен, что они сохранились.
— Ты видел их?
— Да. Отец хранил их отдельно от торговых книг. Он говорил, что это не его собственность и что когда-нибудь за ними придут.
Мирон невольно посмотрел на Илариона.
— Кто должен был прийти? — спросил Парис.
— Он не называл имени.
— А когда ты в последний раз видел этот пакет?
Филон провёл рукой по седой бороде.
— После смерти отца. Я разбирал его бумаги и обнаружил деревянный футляр с несколькими пергаментами. На крышке была вырезана короткая черта и две точки.
Мирон сразу вспомнил бронзовый ключ Феоны, найденный среди инструментов Артемона. На его головке были такие же отметки.
— Ты сохранил футляр? — спросил он.
— Нет. Его забрали.
— Кто?
Старик помрачнел ещё сильнее.
— Человек, который представился служителем хозяйственного управления. Он показал мне табличку с распоряжением и сказал, что документы должны быть возвращены законному владельцу.
— Ты отдал их?
— Я не хотел спорить. На табличке была печать, а человек говорил так, словно всё уже решено.
Парис спросил:
— Ты помнишь его внешность?
Филон задумался.
— Широкоплечий. С короткой бородой. На левой щеке шрам. Правую руку он держал немного скованно.
Мирон посмотрел на Париса. Описание совпадало с тем, которое уже встречалось в рассказах Харона, Мелиты и мастера, работавшего возле склада.
Но Парис не стал произносить имя посредника Филона. Совпадение было слишком важным, чтобы портить его поспешным выводом.
— Когда это произошло? — спросил он.
— Через несколько месяцев после смерти отца. Точную дату я не помню. Но могу показать место, где лежал футляр.
Он провёл гостей в небольшую комнату. У стены стоял старый шкаф, в котором хранились хозяйственные книги. Филон открыл нижний ящик и вынул несколько пожелтевших пергаментов.
— Я оставил только эти записи. Они не относились к тому пакету, но отец положил их рядом.
Иларион начал внимательно изучать документы.
В одном из пергаментов обнаружилась ведомость о поставке древесины и металлических креплений для ремонта западного склада. Внизу стояла подпись человека, принимавшего материалы, но имя было почти полностью стёрто.
— Это тот самый ремонт? — спросил Мирон.
— Возможно, — ответил Иларион. — Здесь указано, что материалы предназначались для восточного помещения.
Парис приблизился к столу.
— А дата?
— За несколько месяцев до того, как Артемон начал искать второй список.
Иларион перевернул пергамент.
— Есть ещё одна отметка. «Получатель временно отсутствует. Материалы переданы через доверенное лицо».
— Кто был этим доверенным лицом?
— Имя не указано.
Филон, стоявший у окна, неожиданно произнёс:
— Отец однажды говорил, что не следует принимать вещи от человека, который не желает назвать того, кому они предназначены.
Парис повернулся к нему.
— Ты помнишь, по какому поводу он это сказал?
— Да. Он спорил с каким-то торговцем. Тот хотел оставить у нас несколько металлических деталей до возвращения своего партнёра. Отец отказался принимать их без записи. Тогда торговец рассердился и сказал, что всё равно найдёт место, где люди не задают столько вопросов.
— Это мог быть тот же человек, который забрал футляр?
— Не знаю. Я видел его только со спины.
Иларион продолжал изучать документы.
— Здесь есть ещё одна запись. Отец Лисандра, вероятно, сохранил её потому, что она касалась необычной передачи материалов. Посмотри на это обозначение.
Он указал на небольшую черту и две точки возле строки о количестве металлических креплений.
Мирон нахмурился.
— Такие же отметки были на ключе Артемона.
— Да, — ответил Иларион. — Но пока мы не знаем, означают ли они принадлежность к одному делу или просто служили личной отметкой писца.
Парис осторожно свернул пергамент.
— Мы должны забрать копию этих записей и проверить их в архиве. Оригиналы оставим у тебя.
Филон облегчённо вздохнул.
— Я рад, что вы не собираетесь увозить всё, что осталось от моего отца. Он дорожил этими книгами.
— Они принадлежат тебе, — сказал Парис. — Мы ищем только правду о том, что происходило с грузами и документами.
Когда троянец и его спутники покинули дом, Мирон некоторое время молчал. Лишь отъехав от старой дороги, он заговорил:
— Теперь мы знаем, что человек со шрамом забрал не только торговую книгу Мелиты. Он забрал и футляр из дома Лисандра.
— Это серьёзное совпадение, — ответил Парис. — Но нам всё ещё неизвестно, кем он был и на каком основании действовал.
— Он представился служителем хозяйства.
— Так могли говорить многие. Мы должны установить, существовал ли человек с такими полномочиями или кто-то пользовался чужим именем.
Иларион, ехавший рядом, добавил:
— Я хочу проверить старые списки служителей. Возможно, там найдётся человек с похожим именем или запись о временном поручении.
— Сделай это, — сказал Парис. — И отдельно проверь знак на документах Лисандра. Если он совпадает с отметкой на ключе Артемона, это даст нам основание искать связь между этими вещами.
Они направились к Трое.
В Спарте положение становилось всё менее спокойным.
Менелай узнал, что один из командиров, несмотря на прежний запрет, отправил небольшое судно к западной бухте. Корабль вышел под видом обычного торгового судна, но на борту находились вооружённые люди.
— Кто дал ему разрешение? — спросил Менелай.
— Никто, — ответил посланник. — Командир заявил, что действует ради безопасности побережья.
Одиссей, присутствовавший при разговоре, нахмурился.
— Это уже не разведка. Он сознательно обошёл приказ.
— Я вызову его обратно, — сказал Менелай.
— А если он не подчинится?
Менелай посмотрел на карту.
— Тогда придётся решать, кто в действительности командует нашими людьми.
Одиссей помолчал.
— Агамемнон может воспользоваться этим случаем. Если командир вернётся с известием о столкновении, он потребует немедленного выхода флота.
— Я не позволю втянуть Спарту в войну из-за самовольной вылазки.
— Ты можешь не позволить своим людям начать её. Но ты не можешь управлять каждым ахейским кораблём.
Менелай это понимал. И именно поэтому его тревога была сильнее, чем прежде.
В тот же вечер Гектор получил сообщение от наблюдателей. Молодой человек, встречавшийся с седым незнакомцем возле пристани, снова появился в городе. На этот раз он направился не к старым мастерским, а к дому Филона-посредника.
Гектор не стал вмешиваться. Он приказал дозорным следить за входом и ждать, пока молодой человек покинет дом.
Через некоторое время тот вышел один. В руках у него ничего не было, но перед уходом он долго разговаривал со слугой у ворот.
Гектор подошёл к дому позже, когда посетитель уже исчез.
Филон встретил его без удивления.
— Ты пришёл спросить о человеке, который был здесь недавно? — произнёс посредник.
— Возможно.
— Тогда не стану притворяться, будто не знаю, о ком ты говоришь. Он приходил ко мне несколько раз.
— Зачем?
— Передавал сообщения.
— От кого?
Филон помолчал.
— Я не знаю имени того, кто их посылает.
— Ты торговый посредник. Тебе должно быть известно, кто отдаёт распоряжения.
— Не всегда. Иногда люди платят за передачу слов, не раскрывая своих имён.
Гектор внимательно посмотрел на него.
— Ты понимаешь, что это не освобождает тебя от ответственности за последствия?
— Понимаю.
— Тогда начни с самого простого. Что было в последнем сообщении?
Филон долго колебался.
— Мне сказали, что троянцы нашли документы, связанные с западным складом. И что прежний список может оказаться в руках людей, которые не должны его видеть.
— Кто именно не должен его видеть?
— Этого мне не объяснили.
Гектор почувствовал, что посредник впервые говорит без прежней уверенности.
— Ты боишься?
Филон усмехнулся, но улыбка получилась неестественной.
— Я давно перестал считать страх полезным советчиком. Но есть вещи, которые человек предпочёл бы не вспоминать.
— Тогда вспомни сейчас. Кто забрал документы из дома Лисандра?
Филон резко поднял глаза.
— Откуда ты знаешь об этом?
— Я задаю вопросы. Ты можешь отвечать или продолжать скрывать то, что тебе известно.
Посредник встал и прошёлся по комнате.
— Я слышал о том случае. Но сам там не был.
— Кто был?
— Человек, которого тогда называли Аристом.
Гектор запомнил имя.
— Ты уверен?
— Да. Он занимался перевозками и иногда представлялся служителем хозяйственного управления. Я не знаю, было ли это его настоящее имя.
— Как он выглядел?
— Широкоплечий, короткая борода, шрам на левой щеке. Правую руку держал скованно.
Гектор не стал скрывать, что описание ему знакомо.
— Где его найти?
Филон покачал головой.
— Я не знаю. Последний раз видел его давно. Потом мне передавали распоряжения через других людей.
— Через молодого человека, который приходил сегодня?
— Иногда через него.
— А седой человек с повреждённой левой рукой?
Филон поднял голову.
— Ты видел его?
— Я задаю вопросы.
Посредник отвёл взгляд.
— Он не имеет отношения к Аристу. По крайней мере, мне так говорили.
Гектор внимательно посмотрел на него. Это было первое прямое указание на то, что разные люди могли участвовать в одной истории, не обязательно действуя сообща.
— Ты должен будешь повторить всё это Парису и Илариону.
Филон побледнел.
— Они могут обвинить меня.
— Если ты участвовал в незаконной передаче документов, тебе придётся отвечать. Но если ты расскажешь правду, это будет учтено.
Посредник долго молчал, затем медленно кивнул.
Гектор покинул дом с ощущением, что расследование наконец приблизилось к человеку, которого давно искали по разрозненным описаниям. Но имя «Арист» ещё не было доказательством его личности, а признание Филона требовало проверки.
Парис узнал о разговоре брата поздно вечером.
— Значит, посредник назвал имя? — спросил он.
— Да. Арист. Возможно, настоящее, возможно, вымышленное.
— И он подтвердил, что этот человек забирал документы у Лисандра?
— Он слышал об этом, но сам не присутствовал.
Иларион, сидевший за столом, поднял голову.
— Имя Арист мне встречалось в старых хозяйственных записях. Но не в списке служителей. Оно стояло рядом с оплатой нескольких перевозок.
Парис посмотрел на него.
— Ты уверен?
— Пока нет. Завтра проверю.
Гектор сел напротив брата.
— Филон согласился дать показания. Но он боится, что его заставят отвечать за всё, что происходило.
— Он должен отвечать за собственные поступки, а не за чужие. Мы не собираемся делать его виновным только потому, что он оказался посредником.
Парис посмотрел на пергамент, который привёз из дома Лисандра. Теперь перед ними складывалась более определённая картина: кто-то собирал и передавал документы, кто-то перевозил грузы, кто-то пользовался правом особого хранения, а человек по имени Арист мог быть связующим звеном между несколькими эпизодами.
Но судьба Артемона оставалась неизвестной. И пока не было найдено его последнее свидетельство, нельзя было утверждать, что этот человек знал, где находится служитель и что с ним произошло.
Парис поднялся и подошёл к окну.
— Завтра мы поговорим с Иларионом о старых списках служителей, а затем выслушаем Филона. Если Арист действительно существовал, у него была какая-то должность или хотя бы круг людей, которые доверяли ему документы.
Гектор согласился.
За окном Троя погружалась в ночную тишину. Вдалеке, за городскими стенами, шумело море. И где-то там, среди старых дорог, складов и забытых пристаней, всё ещё оставались люди, которые надеялись, что прошлое никогда не будет восстановлено до конца.
Глава сто сорок первая. Имя без должности
Утром Иларион пришёл к Парису с несколькими свитками, которые провёл за ночь в сравнении. Он выглядел усталым, но в его глазах было то особенное оживление, которое появлялось всякий раз, когда среди старых записей обнаруживалась неожиданная связь.
— Я нашёл имя Арист, — сказал он, положив свитки на стол.
Гектор, уже находившийся в комнате, поднялся.
— Где?
— В ведомости расходов западной пристани. Несколько лет назад этому человеку выплачивали деньги за сопровождение отдельных грузов. Но должность не указана.
Парис развернул пергамент.
— За что именно ему платили?
— За сопровождение повозок, охрану временных хранилищ и доставку отдельных распоряжений. В трёх случаях суммы были одинаковыми, хотя расстояния и количество груза различались.
— Это подозрительно, — заметил Гектор.
— Возможно. Но есть и другое объяснение: оплата могла быть условной, за выполнение поручения, а не за расстояние. Вот только подписи получателей отсутствуют.
Парис перечитал строки.
— Арист был служителем хозяйственного управления?
— Нет. В официальных списках его имени нет. Он получал деньги как частное лицо, которому поручали отдельные работы.
— Значит, он мог пользоваться именем служителя, не занимая никакой должности.
— Именно так, — ответил Иларион. — И если он действительно предъявлял распоряжения, полученные от других людей, то его полномочия могли быть гораздо меньше, чем он представлял окружающим.
Гектор нахмурился.
— Но кто позволял ему входить в закрытые помещения?
Иларион перелистнул свиток.
— В одной ведомости указано, что он сопровождал мастеров при ремонте восточной стены западного склада. Это было после официального закрытия помещения.
Парис поднял голову.
— Значит, он мог присутствовать при ремонте стены, в которой мы нашли тайник.
— Мог, — осторожно сказал Иларион. — Но запись не доказывает, что он распоряжался работами. Возможно, он только сопровождал повозки с материалами.
— И всё же это уже конкретный след, — произнёс Гектор.
Парис отложил свиток.
— Найдите мастеров, которые работали в тот период. Нам нужно установить, кто давал им распоряжения и кто принимал выполненную работу. Если Арист действительно был посредником, кто-то должен был поручить ему эту роль.
Филон-посредник пришёл во дворец ближе к полудню. Он выглядел заметно старше, чем во время последней встречи с Гектором. Всю дорогу до дворца он молчал и, войдя в комнату, не сразу решился сесть.
Парис предложил ему место.
— Ты сам согласился рассказать о человеке по имени Арист. Начни с того, что знаешь о нём.
Филон сцепил пальцы.
— Я познакомился с ним через торговцев. Он предлагал перевозки, находил возчиков, договаривался с мастерами. Никогда не говорил, кто именно его нанимает. Иногда приносил таблички с распоряжениями, иногда передавал только устные сообщения.
— Ты знал, что он не служитель хозяйственного управления?
— Позже понял. Вначале считал, что он действительно имеет какое-то отношение к управлению.
— Почему?
— Он знал расположение складов, имена смотрителей, порядок приёмки грузов. Говорил так, словно имел право распоряжаться всем этим.
Гектор спросил:
— Он когда-нибудь предъявлял тебе официальную печать?
— Нет. Только небольшие таблички с отметками.
— Ты видел на них изображение корабля с птицей?
Филон задумался.
— На одной табличке было что-то похожее. Но я не могу поклясться, что это была птица.
Парис наклонился вперёд.
— Расскажи о документах, которые он забирал.
— Однажды он попросил меня найти человека, способного перевезти небольшой деревянный футляр. Я отказался, потому что не знал, что в нём находится и кому его доставлять. Позже он сообщил, что вопрос решён.
— Это был тот футляр, который забрали у Лисандра?
— Не знаю.
— Ты встречался с ним после этого?
— Несколько раз. Последняя встреча произошла возле южной дороги. Он сказал, что старые записи больше не должны появляться в чужих руках.
— Какие именно записи?
Филон покачал головой.
— Он не уточнил. Но я понял, что речь идёт о документах западного склада.
Парис помолчал.
— Ты знал Артемона?
— Лично нет. Но слышал, что он отказался подписывать приёмку нескольких ящиков.
— От кого?
— От одного из возчиков. Тот говорил, что служитель слишком много спрашивал и не хотел принимать груз без второго списка.
Гектор резко посмотрел на посредника.
— Ты помнишь имя возчика?
— Нет. Но он был молодым, работал недолго и потом уехал.
— А Артемон после этого появлялся?
— Не знаю.
Парис заметил, что Филон нервничает всё сильнее.
— Ты можешь назвать человека, который давал распоряжения Аристу?
— Нет.
— Тогда скажи хотя бы, как он получал деньги.
Филон опустил глаза.
— Через торговый дом. Иногда через людей, которые занимались расчётами на пристани. Я сам передавал ему часть денег, но не знал, откуда они поступали первоначально.
— Ты сохранил какие-нибудь записи?
— Нет. Я уничтожил несколько старых табличек, когда понял, что дело может стать опасным.
Гектор резко поднялся.
— Ты уничтожил документы?
Филон испуганно посмотрел на него.
— Я боялся. Там не было имён царей или приказов. Только суммы и обозначения перевозок.
Парис жестом остановил брата.
— Ты должен будешь подробно рассказать, какие именно записи уничтожил и когда. Но сейчас нам важнее другое: ты знаешь, где находится Арист?
Филон помолчал.
— Последний раз я слышал, что он уехал на острова. Но это было давно.
— На какие?
— Не знаю. Возможно, на Тенос. Возможно, на Кранию.
Парис не стал скрывать разочарования.
— Ты мог рассказать это раньше.
— Я не хотел снова оказаться втянутым в то, от чего пытался уйти.
— Теперь ты уже втянут, Филон. Но у тебя есть возможность помочь установить правду, а не продолжать скрывать её.
Посредник кивнул.
После разговора Парис долго обсуждал с Гектором показания посредника.
— Он признал, что уничтожил документы, — сказал Гектор. — Это уже не просто свидетельство со слов других людей.
— Да. Но он не назвал того, кто давал распоряжения Аристу. И не знает, где тот находится.
— Думаешь, он скрывает?
— Возможно. Но нельзя заставить человека вспомнить то, чего он не знает. Нужно проверить его слова.
Гектор подошёл к столу.
— Я хочу отправить людей на западную дорогу. Если Арист действительно уехал на острова, кто-нибудь мог видеть его перед отъездом.
— Сделай это. Но не отправляй большой отряд. Нам нужна информация, а не новая тревога.
Гектор согласился.
Тем временем Феона получила от Мирона известие о том, что Парис собирается продолжить поиски второго списка. Она встретила его у дома и показала ещё одну вещь, найденную в сундуке отца.
Это была небольшая деревянная пластинка, на которой сохранилась часть надписи:
«…передать тому, кто знает цену молчанию».
Мирон внимательно прочитал слова.
— Это точно почерк Артемона?
— Да. Я узнаю его. Но не помню, когда он написал это.
— Ты знаешь, кому он мог адресовать такие слова?
— Нет. Возможно, это была часть письма. Или заметка для самого себя.
Мирон осторожно положил пластинку рядом с другими находками.
— Твой отец не просто собирал документы. Он пытался сохранить свидетельства о людях, которые не хотели отвечать за свои поступки.
Феона посмотрела на него.
— Значит, он знал, что молчание может быть опаснее правды.
— Иногда именно так и бывает.
Она задумалась, а потом сказала:
— Я вспомнила ещё кое-что. Незадолго до исчезновения отец спрашивал меня, не знаю ли я человека, который жил возле старой западной дороги и когда-то работал с деревянными футлярами.
Мирон удивился.
— Ты ответила?
— Сказала, что не знаю. Он больше ничего не объяснил.
— Ты помнишь, почему спросил именно тебя?
— Нет. Но теперь думаю, что он мог искать человека, которому доверял.
Мирон не стал торопить её вопросами.
— Мы найдём этого человека, если сможем восстановить его имя.
На западной дороге тем временем произошло небольшое событие, которое могло иметь значение для расследования. Один из наблюдателей сообщил Гектору, что возле старого склада появился незнакомый мужчина. Он не входил внутрь, но долго стоял у восточной стены, рассматривая место, где Анфим укреплял кладку.
Когда дозорный приблизился, незнакомец спокойно направился к дороге.
— Ты его узнал? — спросил Гектор.
— Нет. Но он был пожилым, с седой бородой и прихрамывал.
— Какую руку держал прижатой к телу?
— Левую, господин.
Гектор задумался. Это описание напоминало человека, которого Филемон видел возле Артемона и которого наблюдали у пристани. Но подтверждения, что речь идёт об одном и том же человеке, по-прежнему не было.
— Он направился к городу?
— Нет. Пошёл в сторону старой пристани.
Гектор приказал не преследовать его слишком близко. Ему не хотелось, чтобы незнакомец понял, что его уже заметили.
Вечером Парис и Гектор встретились с Иларионом. Архивариус сообщил, что имя Арист действительно встречается в нескольких ведомостях, но ни одна из них не подтверждает его официальных полномочий.
— Получается, человек мог годами выполнять поручения, не занимая никакой должности, — сказал Парис.
— Да. Но его услуги оплачивали, а распоряжения он получал от кого-то, кто имел доступ к хозяйственным документам.
— Значит, нужно найти источник этих распоряжений.
Иларион кивнул.
— И ещё кое-что. В старой ведомости есть упоминание о торговом доме Лисандра. Он получал оплату за хранение документов, которые не относились к его торговле. Это объясняет, почему четвёртая связка оказалась у него.
— Но кто передал её туда? — спросил Гектор.
— Имя отсутствует.
Парис подошёл к столу и разложил перед собой копии документов.
— У нас есть несколько важных свидетельств: Артемон искал второй список; Евтион хранил отдельную связку документов; после его смерти связка исчезла; позднее часть записей оказалась в доме Лисандра; неизвестный Арист забирал документы и организовывал перевозки. Всё это связано с западным складом, но пока мы не знаем, кто стоял за передачей распоряжений.
— И не знаем, что случилось с Артемоном, — добавил Гектор.
Парис кивнул.
— Это остаётся главным вопросом.
Иларион посмотрел на них.
— Возможно, ответ находится не в архиве. Если Артемон действительно сохранил второй список, он мог передать его человеку, которому доверял. И тогда нам следует искать не только того, кто забирал документы, но и того, кому он пытался их оставить.
Парис вспомнил слова Феоны о маленькой коробке и заметке, найденной среди вещей отца.
— Да, — произнёс он. — Похоже, мы всё это время искали тех, кто забирал документы. Теперь пора найти того, кто должен был их получить.
За окном уже наступила ночь. В городе стихали голоса, закрывались мастерские, и только у дворцовых ворот продолжали стоять дозорные. Парис собрал бумаги и убрал их в футляр. Он чувствовал, что расследование наконец приблизилось к человеческому центру этой истории: не к очередной печати или ведомости, а к доверию, которое один человек оказал другому, надеясь, что правда не исчезнет вместе с ним.
Глава сто сорок вторая. Человек, который делал футляры
На рассвете Гектор отправил двух доверенных людей к старой западной дороге. Он не хотел поднимать тревогу среди жителей и не собирался превращать поиски в облаву. Ему требовалось найти человека, о котором вспомнила Феона: мастера, изготовлявшего деревянные футляры для документов и, возможно, знавшего, кому Артемон собирался доверить второй список.
Один из посланных был старым служителем хозяйственных дворов, другой — молодым воином, хорошо знавшим окрестности. Они должны были расспросить владельцев мастерских, возчиков и торговцев, не упоминая ни имени Артемона, ни найденных пластинок.
Сам Гектор направился к Парису.
Тот стоял у открытого окна и рассматривал карту побережья. На столе лежали несколько дощечек с отметками пристаней, дорог и небольших поселений. За последние дни он почти не находил времени для отдыха.
— Ты уже послал людей? — спросил Парис, заметив брата.
— Да. Но прежде чем они вернутся, хочу поговорить с тобой о другом.
— О западной бухте?
Гектор кивнул.
— Отправленное туда судно до сих пор не вернулось. Командир получил приказ не вступать в столкновение, однако его люди могли решить иначе. Если они обнаружили чужую стоянку, нам придётся иметь дело уже не с одними подозрениями.
Парис отложил карту.
— Мы не можем позволить кому-то втянуть Трою в войну, даже не показав нам лица.
— Именно этого я и опасаюсь. Наши противники, если они действительно существуют как единая сила, могут рассчитывать на нашу поспешность. Но есть и другая опасность: мы можем так долго искать доказательства, что однажды обнаружим врага у собственных ворот.
— Значит, нужно готовиться, но не провоцировать.
— Я уже распорядился усилить наблюдение на западном побережье. Без дополнительных отрядов у городских ворот, чтобы не пугать жителей.
Парис посмотрел на карту.
— А если чужое судно окажется торговым?
— Тогда мы извинимся за лишние вопросы и пропустим его. Но если на нём будут вооружённые люди, которые не смогут объяснить, зачем скрывают свои знаки, разговор будет другим.
Братья некоторое время молчали. Они оба понимали, что опасность заключалась не только в чужих кораблях. Город мог быть втянут в столкновение из-за действий людей, чьи имена даже не значились в царских списках.
Феона в это утро долго сидела перед небольшим деревянным ларцом отца. Она уже несколько раз перебирала его содержимое, но теперь решила не искать среди старых вещей очередную пластинку или записку. Ей хотелось вспомнить самого Артемона — не служителя царского хозяйства, не человека из ведомостей, а отца.
Она закрыла глаза и мысленно вернулась в тот вечер, когда он впервые заговорил с ней о западной дороге.
Отец тогда был необычайно задумчив. Он сидел у стола, перебирая небольшие деревянные дощечки, и время от времени смотрел на дверь, словно ожидал посетителя.
— Ты опять работаешь после ужина? — спросила она.
— Иногда дела не спрашивают, который час.
— Ты ведь обещал завтра помочь мне с починкой скамьи.
— И помогу. Если только ты не решишь, что теперь умеешь справляться со всем сама.
Она улыбнулась. Тогда ей показалось, что это обычная шутка.
Но позднее он неожиданно спросил:
— Ты помнишь старую мастерскую за западной дорогой? Там, где раньше делали сундуки для морских перевозок?
— Кажется, там теперь никто не работает.
— Не совсем никто. Там есть один человек. Он умеет делать такие футляры, которые не открываются от случайного удара и не пропускают влагу.
— Тебе нужен футляр?
Артемон не ответил сразу.
— Возможно. Но если я когда-нибудь попрошу тебя отнести туда небольшую вещь, не спрашивай, что в ней находится. Передай её только самому мастеру.
— А если его не будет?
— Тогда вернёшься домой.
Она тогда рассердилась.
— Отец, ты говоришь со мной так, будто я маленькая девочка.
— Нет, Феона. Именно потому, что ты уже взрослая, я хочу, чтобы ты понимала: иногда отказ от любопытства спасает больше, чем смелость.
Теперь эти слова звучали совсем иначе.
Феона открыла глаза. Она вспомнила ещё одну подробность: отец называл мастера не по имени, а говорил просто «старый Дамир». Возможно, это было настоящее имя, возможно, прозвище.
Она немедленно отправилась к Гектору.
Когда Феона появилась во дворце, Парис уже ушёл к городскому совету, а Гектор разговаривал с Иларионом. Архивариус выслушал её, не перебивая.
— Дамир, — повторил он. — Это имя мне знакомо, но я не уверен, что речь идёт о мастере футляров.
— Отец говорил, что тот жил за старой западной дорогой.
— Тогда, возможно, это Дамир, который много лет изготовлял дорожные ларцы для купцов. Его мастерская действительно находилась там. Но он давно не появлялся на рынке.
— Он умер?
— Этого я не знаю.
Гектор поднялся.
— Мы уже отправили людей в ту сторону. Я добавлю к их поручению имя Дамира. Но ты не должна идти туда сама.
— Я и не собиралась, — ответила Феона. — Я хочу только узнать, был ли он знаком с моим отцом.
— Это разумное желание. Но если мастер жив, пусть сначала поговорит с нами.
Иларион задумчиво провёл пальцем по краю старой дощечки.
— Есть ещё одна вещь. Несколько лет назад Артемон действительно заказывал у Дамира небольшой футляр. Я помню эту запись, потому что заказ был оплачен не из царской казны, а из личных средств Артемона.
Феона побледнела.
— Почему ты не сказал об этом раньше?
— Потому что до сегодняшнего дня я не знал, что это имеет отношение к его последнему поручению. Запись сохранилась в хозяйственной книге, но там не указано, для чего предназначался футляр.
— И кто его получил?
Иларион перевернул несколько страниц.
— Здесь написано только: «Передано заказчику». Подпись Артемона.
Гектор внимательно посмотрел на архивариуса.
— Значит, футляр он получил лично.
— Да.
— И что было дальше?
— Ничего. По крайней мере, в этой книге.
Феона опустила глаза. Она вдруг поняла, что отец мог хранить второй список совсем рядом с ней, возможно, в том самом футляре, и она никогда об этом не знала.
Но Гектор остановил её поспешные мысли.
— Не будем считать, что футляр всё ещё существует. Мы пока знаем лишь то, что Артемон заказал его и получил.
— Я понимаю, — тихо сказала она. — Просто мне впервые кажется, что я могу приблизиться к тому, что он хотел мне объяснить.
Гектор смягчил голос.
— Ты уже помогла нам больше, чем думаешь.
В тот же день люди Гектора нашли старую мастерскую.
Она стояла в стороне от дороги, за низкой стеной, почти скрытая разросшимися кустами. Дверь была закрыта, но возле порога лежала свежая стружка. Один из воинов постучал.
Ответа не последовало.
Он постучал ещё раз, и изнутри послышалось неторопливое движение. Дверь приоткрылась. На пороге появился худощавый старик с седыми волосами и деревянной палочкой в руке.
— Чего вам нужно?
— Мы ищем мастера Дамира.
— Вы нашли его.
Старый воин назвал своё имя и объяснил, что пришёл по поручению Гектора. При упоминании царского военачальника старик заметно насторожился.
— Я не нарушал законов Трои.
— Никто вас в этом не обвиняет. Мы хотим задать несколько вопросов о человеке по имени Артемон.
Дамир долго смотрел на незваных гостей, затем отступил в сторону.
— Входите. Только не трогайте инструменты. У меня здесь и без вас беспорядок.
В мастерской пахло сухим деревом, смолой и старой пылью. На полках стояли небольшие ящики, дорожные ларцы и футляры с металлическими уголками. Некоторые были почти закончены, другие лежали разобранными.
— Артемона я помню, — сказал Дамир, когда гости устроились за небольшим столом. — Он был человеком, который не любил говорить лишнего. Заказал у меня футляр для нескольких тонких пластинок. Не для драгоценностей и не для денег. Для вещей, которые нельзя было повредить.
— Он забрал его сам?
— Да. Пришёл вечером, проверил замки и заплатил полностью.
— Он говорил, что собирается с ним делать?
Старик покачал головой.
— Нет. Но попросил сделать двойное дно.
Воины переглянулись.
— Зачем?
— Я не спрашивал. Моё ремесло — делать вещи по заказу, а не выяснять, что люди собираются в них прятать.
— Кто-нибудь ещё интересовался этим футляром?
Дамир задумался.
— Через несколько недель приходил молодой человек. Сказал, что действует от имени Артемона, и попросил сделать такой же. Я отказался. Первый футляр был особой работы, и повторять его без самого заказчика я не хотел.
— Ты запомнил молодого человека?
— Он был высокий, худой, с тёмными волосами. На правой щеке у него был небольшой след от ожога. Но я не уверен, что сейчас узнал бы его.
— Что он сказал, когда ты отказался?
— Спросил, не оставил ли Артемон у меня чертёж. Я ответил, что ничего не оставлял. Тогда он ушёл.
— Он называл своё имя?
— Нет.
Старый воин поднялся.
— Ты должен будешь рассказать об этом Гектору лично.
— Я уже стар для дворцовых разговоров.
— Тогда дворец придёт к тебе, если понадобится.
Дамир не возразил. Он лишь посмотрел на незаконченный футляр, лежавший возле окна.
— Передайте Гектору одну вещь. Артемон однажды вернулся сюда и попросил меня изменить замок на его футляре. Он сказал, что прежний ключ больше не должен подходить.
— Когда это было?
— Незадолго до того, как он перестал приходить.
Вечером сообщение о мастерской дошло до Гектора. Он выслушал посланных и сразу позвал Илариона.
— Двойное дно, особый замок, второй посетитель, который называл себя посланником Артемона, — перечислил он. — Это уже не просто совпадение.
— Но мы всё ещё не знаем, что находилось внутри футляра, — заметил Иларион.
— И не знаем, существовал ли второй футляр.
— Верно.
Гектор задумался.
— Найди старую запись о заказе и проверь, не сохранился ли там знак мастера. Феона должна посмотреть на него. Возможно, она узнает вещь, которую отец держал дома.
Иларион кивнул.
— А если футляр был передан кому-то ещё?
— Тогда мы будем искать не только футляр, но и человека, которому Артемон доверял больше, чем собственной осторожности.
В Спарте вечер выдался беспокойным.
Менелай получил сообщение от командира судна, которое самовольно отправилось к западной бухте. Корабль вернулся, но не в назначенный срок. Командир сообщил, что в бухте находилось небольшое судно без знамён и торговых знаков. На берегу видели людей, переносивших тяжёлые ящики.
— Они заметили вас? — спросил Менелай.
— Возможно. Когда мы приблизились, судно отошло от берега. Мы не стали преследовать его.
— Хорошо сделали.
Агамемнон, присутствовавший при разговоре, недовольно нахмурился.
— Ты похвалил его за то, что он позволил неизвестным уйти?
— Я похвалил его за то, что он не начал бой без приказа.
— А если это были троянцы?
— Тогда у нас будет основание спросить у Трои, что они делали в бухте. Но пока мы даже не знаем, кому принадлежало судно.
Агамемнон повернулся к командиру.
— Ты видел вооружённых людей?
— На берегу были люди с копьями. Но я не могу сказать, были ли они воинами или охраной груза.
— Значит, ты вернулся ни с чем, — резко произнёс Агамемнон.
Менелай вмешался прежде, чем командир успел ответить.
— Он вернулся с сообщением, которое может оказаться важным. Этого достаточно, чтобы начать проверку, но недостаточно для войны.
После ухода командира Агамемнон задержался.
— Ты всё ещё надеешься, что Троя не станет нашим противником?
— Я надеюсь, что мы не сделаем её противником только потому, что нам удобнее иметь врага, чем признать собственное незнание.
Агамемнон ничего не ответил. Он понимал, что часть командиров уже начинает сомневаться в его решениях. И всё же отступать ему было трудно: слишком долго он говорил о необходимости объединить ахейцев перед лицом большой опасности.
Вечером Елена заметила, что Менелай вернулся домой позже обычного.
— Опять западное побережье? — спросила она.
— Да.
— Они нашли что-нибудь?
— Судно без знаков и людей с оружием. Но пока никто не знает, кому они служили.
Елена подошла к окну.
— Как странно. Все говорят о войне, но никто не знает, с кем именно собирается воевать.
Менелай остановился рядом с ней.
— Иногда люди начинают готовиться к войне задолго до того, как появляется причина. А потом уже не могут отказаться от собственных приготовлений.
— Ты сможешь отказаться?
Он не ответил сразу.
— Если это будет зависеть только от меня, я сделаю всё возможное.
Елена положила руку ему на плечо.
— Тогда не позволяй другим принимать решение за нас.
В Трое ночь наступила спокойно, но спокойствие это уже не было прежним.
Феона сидела у окна и держала в руках бронзовый ключ отцовского ларца. Она вспоминала слова Дамира о замке, который Артемон велел изменить. Теперь ей казалось, что отец не просто скрывал какие-то записи. Он готовился к тому, что однажды кто-то попытается открыть их без его разрешения.
Она положила ключ рядом с деревянной пластинкой, найденной среди его вещей.
Короткая черта и две точки.
Феона долго смотрела на эти знаки, но ответа не находила.
В это время далеко за западной дорогой старый мастер Дамир запер мастерскую и погасил лампу. Он уже собирался лечь, когда услышал стук в дверь.
На пороге стоял молодой человек.
Тёмные волосы, худое лицо, небольшой след ожога на правой щеке.
— Вы меня помните? — спросил незнакомец.
Дамир не сразу ответил.
— Помню. Ты приходил ко мне несколько лет назад.
Молодой человек оглянулся на дорогу.
— Мне нужно узнать, сохранился ли у вас образец того футляра, который вы сделали для Артемона.
Старик почувствовал, как внутри него поднимается тревога.
— Зачем он тебе?
— Потому что тот футляр снова понадобился.
— Кому?
Молодой человек посмотрел ему прямо в глаза.
— Человеку, которому Артемон собирался передать второй список.
Дамир медленно прикрыл дверь, оставив гостя снаружи.
— Тогда тебе следовало прийти раньше.
И только после этих слов он понял, что произнёс больше, чем собирался.
Глава сто сорок третья. Второй список
Дамир долго не открывал дверь. Молодой человек с ожогом на правой щеке стоял под навесом мастерской и не пытался повторить стук. Он понимал, что старик испугался не его самого, а имени, которое тот произнёс.
Наконец дверь приоткрылась.
— Входи, — сказал Дамир. — Только говори правду. Я слишком стар, чтобы разбираться в чужих хитростях.
Молодой человек вошёл и остановился возле стола.
— Меня зовут Левкон.
— Это твоё настоящее имя?
— Да.
— Тогда хотя бы в этом ты честен.
Дамир сел, положив палочку рядом с собой.
— Ты сказал, что пришёл от человека, которому Артемон собирался передать второй список. Откуда тебе известно о списке?
— Я не знал о нём, пока несколько дней назад мне не передали слова человека, которого я давно не видел.
— Кто этот человек?
— Я не могу назвать его имени.
Старик усмехнулся.
— Значит, ты хочешь, чтобы я поверил незнакомцу, который не называет ни себя, ни того, кто его послал.
— Я не прошу верить мне. Я прошу ответить на один вопрос: сохранили ли вы образец футляра?
Дамир поднялся и подошёл к полке. Он снял с неё небольшую деревянную коробку, покрытую пылью.
— Это не образец, а остаток работы. Я изготовил его после заказа Артемона, когда понял, что его футляр был сделан по необычной схеме. Посмотри.
Он открыл коробку и вынул тонкую деревянную пластинку. На её внутренней стороне были вырезаны две короткие линии и три небольшие точки.
Левкон побледнел.
— Вы знаете этот знак?
— Нет. Я не придавал ему значения. Это всего лишь отметка, которую Артемон попросил повторить на внутренней стороне крышки.
— Значит, вы помните.
— Я помню заказчика. И помню, что он вернулся ко мне через несколько недель, чтобы изменить замок.
— Он говорил, зачем?
— Сказал, что прежний ключ больше не должен открывать футляр.
Левкон осторожно коснулся пластинки.
— А новый ключ?
— Он забрал его с собой.
— Тогда футляр всё ещё может существовать.
Дамир внимательно посмотрел на гостя.
— Ты ведь не случайно пришёл именно сегодня?
Молодой человек помолчал.
— Нет. Мне сказали, что люди Гектора уже расспрашивают о вас.
— Кто сказал?
— Тот же человек.
— И он знает, что я разговаривал с тобой?
— Не знаю.
Дамир положил пластинку обратно в коробку.
— Передай ему, что я больше не хочу иметь дела с этим футляром. Если Артемон жив, пусть приходит сам. Если его нет, то пусть его прошлое наконец оставят в покое.
Левкон поднялся.
— Я передам.
— И ещё, молодой человек. Если тебя спросят, был ли ты здесь, не лги. Скажи, что был. Я не стану скрывать этот разговор.
Левкон ничего не ответил и вышел.
Старик остался один. Он ещё долго сидел возле стола, вспоминая Артемона, его осторожные вопросы и необычную просьбу изменить замок. Впервые за много лет Дамир подумал, что тогдашний заказ мог быть не просто попыткой сохранить документы, а последней попыткой человека защитить правду.
Гектор получил известие о визите Левкона ещё до полудня.
Дамир рассказал посланным воинам всё, что произошло, не скрывая ни слов молодого человека, ни собственного ответа. Гектор выслушал их и попросил привести мастера во дворец, но не задерживать Левкона силой.
— Если он действительно знает, кому предназначался второй список, он ещё появится, — сказал Парис, когда брат рассказал ему о случившемся.
— Или постарается исчезнуть.
— Тогда мы будем искать его по тем следам, которые уже есть, а не придумывать новые.
Гектор посмотрел на брата с одобрением.
— Именно так я и собирался поступить.
Они позвали Феону. Когда она услышала имя Левкона и описание следа от ожога на щеке, то нахмурилась.
— Мне кажется, я видела его однажды.
— Где? — спросил Гектор.
— Возле дома отца. Он стоял у ворот и разговаривал с ним. Я тогда возвращалась с рынка. Отец представил его как помощника одного из мастеров, но не назвал имени.
— Ты уверена, что это был тот же человек?
— Нет. Я видела его мельком. Но ожог на щеке запомнила.
Парис подошёл к столу.
— Значит, Левкон мог быть знаком с Артемоном ещё до исчезновения.
— И мог знать о футляре, — добавил Гектор.
Феона задумалась.
— Отец никогда не рассказывал мне о нём. Но однажды я спросила, почему он перестал пользоваться маленьким бронзовым ключом, который всегда носил на связке. Он ответил, что тот больше не нужен.
Гектор и Парис переглянулись.
— Ты помнишь, как выглядел ключ? — спросил Парис.
— Да. Небольшой, с короткой бородкой. На ручке была короткая черта и две точки.
Феона достала из своего мешочка бронзовый ключ, найденный среди инструментов отца.
— Этот похож на тот, который он носил?
Она долго рассматривала его, затем медленно покачала головой.
— Нет. Этот другой. Но отметки похожи.
Иларион, до сих пор молча слушавший разговор, приблизился к столу.
— Возможно, Артемон использовал один знак для нескольких вещей. Но пока это только предположение.
— Тогда нам нужно найти футляр, — сказал Гектор.
— Не только его, — возразила Феона. — Мне нужно понять, почему отец так боялся, что список попадёт не в те руки.
Парис посмотрел на неё.
— Возможно, ответ находится не в самом списке, а в том, что он мог изменить.
В тот же день в Спарте Менелай получил новое сообщение с побережья. Чужое судно, замеченное у западной бухты, больше не появлялось. Однако один из местных рыбаков рассказал, что накануне видел там несколько людей, которые покинули берег на небольшой лодке.
Менелай не стал скрывать сообщение от Агамемнона.
— Мы должны послать туда более сильный отряд, — заявил тот. — Если они перевозят оружие, промедление опасно.
— Послать наблюдателей — да. Вооружённый отряд, который начнёт задерживать каждого встречного, — нет.
— Ты слишком осторожен.
— А ты слишком торопишься.
Агамемнон резко поднялся.
— Если мы будем ждать, пока опасность станет очевидной, будет поздно.
Одиссей, присутствовавший при разговоре, вмешался:
— Есть разница между осторожностью и бездействием. Мы можем проверить бухту, не объявляя никого врагом. Но нам необходимо знать, что именно происходит.
— Ты всегда находишь слова, чтобы отложить решение, — сказал Агамемнон.
— Нет, — спокойно ответил Одиссей. — Я стараюсь не принимать решения, последствия которых придётся оплачивать чужой кровью.
Менелай поддержал его предложение. Было решено отправить к бухте небольшую разведывательную группу под командованием человека, которому оба царя доверяли. Её задачей было установить, кто пользовался стоянкой, и не вступать в столкновение без крайней необходимости.
Агамемнон согласился, но было видно, что он остался недоволен.
Когда совет закончился, Одиссей задержался возле Менелая.
— Ты понимаешь, что даже если мы найдём доказательства чужих приготовлений, это ещё не означает, что Троя имеет к ним отношение?
— Понимаю.
— А если окажется, что кто-то намеренно хочет столкнуть нас с троянцами?
Менелай посмотрел на море.
— Тогда нам придётся найти этого человека раньше, чем он добьётся своего.
Вечером Феона вернулась домой. Она достала из ларца отца старую связку ключей и положила их перед собой. Среди них был один небольшой бронзовый ключ, который она раньше считала бесполезным. Теперь она внимательно осмотрела его ручку.
На металле сохранились две точки и короткая черта.
Феона вспомнила, что отец однажды говорил о маленьком футляре, который не должен открываться чужим ключом. Но тогда она не поняла, что он имел в виду.
Она завернула ключ в ткань и спрятала в одежду.
На следующее утро она собиралась отнести его Илариону. Не потому, что ожидала немедленного ответа, а потому, что впервые за долгое время у неё появилось нечто конкретное, что могло помочь разобраться в судьбе отца.
За окном медленно темнело. Где-то далеко, за западной дорогой, Левкон уже покидал старую мастерскую и направлялся к побережью.
Он не знал, что Гектор получил сведения о его посещении. И не знал, что Феона вспомнила его лицо.
Но теперь он понимал: история второго списка больше не принадлежит только тем, кто годами скрывал его существование.
Глава сто сорок четвёртая. Ключ от прошлого
Утром Феона пришла к Илариону раньше обычного. Архивариус уже сидел за столом, разбирая несколько старых записей, когда она положила перед ним небольшой бронзовый ключ.
— Посмотри, пожалуйста. Я нашла его среди вещей отца.
Иларион взял ключ и поднёс к свету.
— Ты говорила о другом ключе, который Артемон носил с собой?
— Да. Я не уверена, что это именно он, но отметки на ручке такие же, как на том, который я помню.
Архивариус внимательно осмотрел металл.
— Ключ старый, но сделан добротно. Видишь эти две точки? Они не похожи на случайные повреждения. Их нанесли намеренно.
— Значит, он мог открывать футляр?
— Возможно. Но без самого замка мы не узнаем, подходит ли он.
Феона села напротив.
— Дамир говорил, что отец изменил замок. Может быть, этот ключ уже ничего не открывает.
— Тогда не станем пытаться подобрать к нему замок наугад. Есть более важная вещь.
Иларион достал небольшую восковую табличку.
— В хозяйственной книге сохранилась запись о заказе футляра. Я переписал её вчера. Посмотри на последние слова.
Феона прочитала:
«Изготовить вместилище для пластин. Двойное дно. Замок особого устройства. Внутренний знак — короткая черта и две точки. Передать лично Артемону».
Она подняла глаза.
— Значит, отец действительно хотел сохранить что-то важное.
— Да. Но я обратил внимание на другое. В соседней записи упоминается небольшая плата за доставку футляра к дому Артемона. Её получил человек по имени Левкон.
Феона медленно повторила:
— Левкон…
— Возможно, это тот самый молодой человек, которого ты видела у ворот.
— Значит, он был знаком с отцом.
— И, вероятно, не случайно появился у Дамира после того, как футляр был изготовлен.
Феона посмотрела на ключ.
— Но если Левкон доставил футляр, почему потом вернулся и спрашивал о нём?
Иларион не ответил сразу.
— Может быть, он выполнял поручение другого человека. А может быть, Артемон попросил его о помощи. Мы пока не знаем. Однако теперь у нас есть основание считать, что Левкон был связан с этим делом ещё до исчезновения твоего отца.
Гектор приказал разыскать Левкона, но не устраивать открытых задержаний. Двум воинам поручили наблюдать за дорогой к побережью, а ещё одному — выяснить, где молодой человек жил раньше.
Вскоре выяснилось, что Левкон некоторое время работал у мастера по изготовлению повозок. Потом исчез из города, а несколько месяцев назад вернулся. Он не имел постоянного занятия и перебивался случайными заработками.
— Он не похож на человека, который руководил перевозками, — заметил Парис, выслушав доклад.
— Возможно, он был только исполнителем, — ответил Гектор. — Но исполнители иногда знают больше, чем те, кто отдаёт приказы.
— Надо найти его прежде, чем он снова исчезнет.
— Найдём. Только я не хочу, чтобы он решил, будто мы собираемся его казнить за старые поручения.
Парис согласился.
— Если он действительно помогал Артемону, он может оказаться единственным человеком, который знает, куда был передан футляр.
В этот момент вошёл Иларион и сообщил о найденной записи.
Гектор выслушал его, затем повернулся к Феоне.
— Ты помнишь, как Левкон разговаривал с твоим отцом?
— Нет. Но помню, что отец после его ухода долго стоял возле ворот. Он выглядел встревоженным.
— Ты раньше не рассказывала об этом.
— Раньше я не понимала, что это может иметь значение.
Гектор мягко кивнул.
— Теперь понимаешь. И этого достаточно.
Вечером Парис отправился к южной стене, где недавно ремонтировали несколько участков кладки. Он хотел своими глазами увидеть, как продвигаются работы, и поговорить с мастерами.
Там он встретил Тимона. Мальчик помогал носить небольшие камни, хотя его отец всё ещё восстанавливался после ранения.
— Ты опять здесь? — спросил Парис.
— Отец говорит, что скоро сможет сам выходить во двор.
— Тогда ему понадобится помощь дома, а не ещё один работник на стене.
Тимон улыбнулся.
— Я не мешаю. Мастер разрешил мне помогать.
Парис посмотрел на него внимательнее.
— Ты ведь знаешь, что тебе не нужно доказывать свою храбрость тем, что ты работаешь до изнеможения?
— Я не доказываю. Просто хочу, чтобы отец поскорее поправился.
Парис положил руку ему на плечо.
— Это хорошее желание. Но забота о близких иногда начинается с того, что ты сам остаёшься здоровым и не создаёшь им новых тревог.
Он распорядился передать семье Тимона немного зерна и масла, а мальчику разрешил приходить к мастеру только на несколько часов в день.
Когда Парис уходил, он заметил, что один из старших каменщиков внимательно наблюдает за ним.
— Что-нибудь случилось? — спросил Парис.
— Нет, господин. Просто люди стали чаще говорить о войне.
— И что ты им отвечаешь?
— Что пока мы строим стену, а не могилы.
Парис задумался над этими словами. Он понимал, что простые люди лучше многих царей чувствовали цену любой войны.
В Спарте Елена получила от Менелая разрешение пройти к храму Афины. Она давно хотела поговорить с жрицей, которая когда-то помогала ей в трудные дни.
По дороге её сопровождали две служанки. Елена шла медленно, останавливаясь возле лавок и приветствуя знакомых женщин. Некоторые смотрели на неё с любопытством, другие — с уважением, но она давно научилась не придавать значения чужим взглядам.
У храма её встретила пожилая жрица.
— Ты давно не приходила, Елена.
— В последнее время мне трудно находить покой.
— Ты ищешь его здесь?
— Я ищу ответ на вопрос, который не могу задать никому.
Жрица внимательно посмотрела на неё.
— Тогда, возможно, тебе стоит сначала понять, какой именно ответ ты боишься услышать.
Елена опустила глаза.
— Все говорят о войне. Одни считают, что она неизбежна, другие надеются её избежать. Но я знаю, что моё имя уже стало частью чужих споров. Иногда мне кажется, что никто не видит во мне человека.
Жрица помолчала.
— Люди часто превращают чужую судьбу в символ, потому что так им легче оправдать собственные поступки. Но ты не обязана принимать их представление о себе.
— А если война всё-таки начнётся?
— Тогда тебе придётся жить с последствиями решений, которые ты не принимала. Но это не значит, что ты должна заранее отказаться от собственной воли.
Возвращаясь во дворец, Елена думала о разговоре. Она не знала, удастся ли предотвратить войну, но теперь твёрже решила не позволять никому говорить от её имени.
В Трое тем временем Гектор получил известие, что Левкон был замечен возле старой пристани. Он разговаривал с рыбаком, а затем направился к небольшому судну, стоявшему у дальнего причала.
Гектор не стал отправлять туда вооружённый отряд. Он взял с собой двух воинов и попросил их держаться на расстоянии.
Когда они прибыли, судно уже готовилось к отплытию.
Левкон стоял на берегу и разговаривал с человеком, лица которого Гектор не мог хорошо рассмотреть. Незнакомец был невысоким, в тёмном плаще. Он передал молодому человеку небольшой свёрток.
Затем Левкон поднял голову и увидел Гектора.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга.
— Левкон! — позвал Гектор.
Молодой человек вздрогнул. Незнакомец в плаще быстро отступил к судну.
— Подожди! — крикнул Гектор.
Но тот уже ступил на палубу.
Левкон остался на берегу. Он мог последовать за ним, однако не сделал этого.
— Я не собираюсь причинять тебе вред, — сказал Гектор, приблизившись. — Мне нужно поговорить о твоих отношениях с Артемоном.
Молодой человек посмотрел на свёрток в своей руке.
— Тогда, возможно, я наконец смогу рассказать то, что должен был рассказать много лет назад.
— Что тебе известно?
Левкон долго молчал.
— Артемон не исчез сразу после того, как перестал появляться при дворе. Он сам попросил меня передать один футляр человеку, которому доверял. Я выполнил поручение.
— Кому ты его передал?
Левкон поднял глаза.
— Человеку, который жил не в Трое.
— Где именно?
— На острове Крания.
Гектор почувствовал, что услышанное может оказаться важным. Но прежде чем он успел задать следующий вопрос, Левкон добавил:
— Только не думайте, что этот человек украл футляр. Артемон сам выбрал его. И если вы хотите узнать, что было во втором списке, вам придётся выслушать его, а не искать виновного.
Гектор посмотрел на удалявшееся судно. Незнакомец в плаще уже исчез за парусом.
— Ты пойдёшь со мной, — сказал он Левкону. — Мы поговорим с Парисом и Феоной.
— Я пойду. Но прошу вас об одном.
— О чём?
— Не отправляйте людей на Кранию, пока не узнаете, кому именно был передан футляр. Там живут не только те, кого вы ищете. И невиновные не должны страдать из-за чужих тайн.
Гектор внимательно посмотрел на молодого человека.
— Это разумная просьба. Я её учту.
Впервые за долгое время один из следов, ведущих от Артемона, перестал быть только догадкой. Теперь у Гектора был живой свидетель, который знал, куда отправился второй список.
Но вместе с этим возникал и другой вопрос: почему Артемон выбрал именно Кранию?
Глава сто сорок пятая. Последнее поручение Артемона
Левкон вошёл во дворец вместе с Гектором уже после полудня. Он держался спокойно, но было заметно, что возвращение в место, где когда-то служил Артемон, давалось ему нелегко.
В зале находились Парис, Феона и Иларион. Увидев молодого человека, Феона сразу узнала его.
— Это ты, — произнесла она. — Я видела тебя возле нашего дома.
Левкон опустил голову.
— Да. Я приходил к вашему отцу.
— Почему ты никогда не рассказывал мне о себе?
— Потому что Артемон просил не говорить о его поручениях. Я не думал, что когда-нибудь придётся объяснять их его дочери.
Феона сделала шаг вперёд.
— Ты знал, что с ним произошло?
— Нет. Я знал только, что он хотел сохранить некоторые записи и передать их человеку, которому доверял. После этого я больше его не видел.
— Тогда расскажи всё, что знаешь, — попросил Парис. — Не только то, что касается футляра. Нам важно понять, почему Артемон решил действовать тайно.
Левкон сел и начал рассказывать.
Несколько лет назад он работал у мастера, который изготавливал повозки и небольшие дорожные ящики. Однажды Артемон пришёл к нему и попросил помочь доставить заказ из мастерской Дамира. Левкон не знал, что находилось внутри футляра. Он только видел, что Артемон внимательно проверил замок и несколько раз повторил, что вещь нельзя передавать через посторонних.
— Он сказал, что я должен отнести футляр на Кранию, — продолжил Левкон. — Там меня встретит человек по имени Мирон. Я должен был передать ему футляр и сказать только одну фразу: «Хранить до возвращения».
Иларион поднял голову.
— Ты уверен, что именно так звучали слова?
— Да. Я запомнил их, потому что Артемон заставил меня повторить несколько раз.
Парис и Гектор переглянулись.
Металлическая пластинка с надписью «Хранить до возвращения», найденная у мастера Эвпора, теперь могла получить объяснение.
— Ты встречал Мирона? — спросил Гектор.
— Да. Он жил возле старой пристани. Был человеком немолодым, но крепким. Он принял футляр, проверил, не повреждён ли замок, и сказал, что выполнит поручение.
— Ты видел, что он сделал с футляром?
— Нет. Он отнёс его в дом. Я уехал следующим утром.
— И больше не возвращался?
— Нет. Через некоторое время я узнал, что Артемон исчез. Я хотел спросить о нём Мирона, но боялся привлечь внимание к поручению.
Феона сидела неподвижно.
— Почему отец не сказал мне, что отправляет список на Кранию?
Левкон посмотрел на неё с сожалением.
— Возможно, он хотел защитить тебя. Он говорил, что в этом деле нельзя подвергать опасности тех, кто не знает всей правды.
Феона отвернулась к окну.
— Он всю жизнь пытался защищать меня молчанием. А теперь я даже не знаю, что именно он хотел сохранить.
Парис подошёл к ней.
— Теперь мы знаем больше, чем вчера. Это уже шаг вперёд.
Иларион принёс старую пластинку, которую Гектор получил от мастера Эвпора. Он положил её рядом с записью, сделанной Левконом со слов Артемона.
— Здесь написано то же самое: «Хранить до возвращения». Но знак на пластинке другой.
Гектор внимательно осмотрел её.
— Круг и три точки. Знак старой царской дороги.
— Да, — ответил Иларион. — Это не отметка Артемона. Она относится к прежней системе передачи поручений.
— Значит, Мирон мог быть связан с людьми, которые служили ещё при старом царе?
— Мог. Но не обязательно. Знак использовали и позднее, хотя официально от него отказались.
Парис задумался.
— А если Артемон выбрал Мирона именно потому, что тот знал старую систему и умел хранить вещи без регистрации?
Иларион кивнул.
— Это возможно. Но нам не следует забывать, что Мирон уже возвращался в Трою вместе с Деметрием. Он не чужой человек и не исчезнувший свидетель. Если футляр действительно находится у него, мы сможем узнать об этом без новой экспедиции.
Гектор посмотрел на Левкона.
— Ты знаешь, где сейчас Мирон?
— Насколько мне известно, он вернулся в Трою. Я слышал, что недавно приезжал с Теноса.
— Значит, мы начнём с него.
Феона поднялась.
— Я хочу присутствовать при разговоре.
Гектор не возразил.
— Ты имеешь на это право.
Мирона нашли в доме неподалёку от восточной пристани. Он встретил Гектора, Париса и Феону без удивления, словно давно ожидал, что однажды к нему придут с вопросами об Артемоне.
Когда он увидел Левкона, его лицо изменилось.
— Значит, ты всё-таки рассказал им.
— Я больше не могу молчать, — ответил молодой человек.
Мирон пригласил гостей в дом. На столе стояли кувшин с водой и несколько чаш, а возле стены лежали дорожные сумки.
— Вы пришли за футляром? — спросил он.
— Мы пришли узнать, существует ли он, — ответил Гектор.
Мирон некоторое время молчал.
— Да. Он существует.
Феона с трудом сдержала волнение.
— Где он?
— В надёжном месте.
— Я дочь Артемона. Я имею право знать, что отец оставил после себя.
Мирон посмотрел на неё.
— Именно поэтому я не стал открывать футляр. Твой отец просил передать его только в том случае, если однажды ты сама придёшь за ним или если в Трое появится человек, которому можно доверить его содержание.
— А кто должен был решить, кому можно доверять?
— Я.
Гектор нахмурился.
— Ты понимаешь, что подобное поручение могло стать причиной гибели Артемона?
— Понимаю. Но он не просил меня рисковать чужими жизнями. Он просил только сохранить футляр.
— Ты знаешь, что внутри?
— Нет. Замок не открывался моим ключом, а ломать его я не собирался.
Иларион внимательно посмотрел на Мирона.
— Почему ты не сообщил о футляре, когда вернулся в Трою?
— Потому что никто не спрашивал о нём. А я не знал, кому можно доверять. После того, что произошло с Артемоном, я предпочитал молчать.
Парис подошёл к окну.
— Теперь ты можешь передать его Феоне.
Мирон поднялся.
— Да. Но сначала хочу показать вам одну вещь.
Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с небольшим деревянным футляром, покрытым тёмной кожей. На крышке был вырезан знак: короткая черта и две точки.
Феона узнала его сразу.
— Это отцовский знак.
Мирон положил футляр на стол.
— Он просил хранить его до возвращения. Я долго думал, что речь идёт о его возвращении. Но теперь понимаю: возможно, он имел в виду возвращение правды к тем, кому она принадлежит.
Никто не произнёс ни слова.
Гектор осмотрел замок. На нём действительно имелось небольшое отверстие, не подходившее к ключу, который Феона принесла из дома. Но когда она приложила бронзовый ключ с двумя точками к металлической пластинке на крышке, тот вошёл в замок без усилия.
Она посмотрела на Париса.
— Это он.
Мирон отступил на шаг.
— Тогда открывай. Я обещал твоему отцу, что не стану смотреть внутрь.
Феона осторожно повернула ключ.
Раздался негромкий щелчок.
Крышка приподнялась.
Внутри лежали несколько тонких деревянных пластин, свёрнутый пергамент и маленькая бронзовая дощечка с перечнем имён.
Феона взяла верхнюю пластину. На ней были записаны даты, названия складов и количество грузов, которые должны были поступить в Трою. Рядом стояли другие числа — те, что фактически принимали на хранение.
Разница была значительной.
Иларион приблизился и начал читать.
— Вот оно… Записи о расхождениях между отправкой и приёмкой. Но это не всё.
Он развернул пергамент.
Вверху рукой Артемона было написано:
«Эти сведения не доказывают вины каждого, чьё имя встречается в записях. Они показывают лишь то, что распоряжения менялись без законного основания, а часть грузов принималась людьми, не имевшими на это права».
Гектор медленно выдохнул.
— Артемон понимал, что происходит.
— Он понимал больше, чем мы думали, — ответил Иларион.
Феона перевернула бронзовую дощечку. На обратной стороне была короткая запись:
«Если я не вернусь, передать список Приаму или его наследникам. Не использовать его для обвинения без проверки. Город не должен платить за чужую жадность».
Феона закрыла глаза.
Отец не оставил ей завещания о богатстве, не попросил отомстить за него и не назвал врагов. Он оставил предупреждение, в котором даже после собственной беды думал о судьбе города.
Парис положил руку ей на плечо.
— Мы выполним его просьбу.
Гектор внимательно посмотрел на записи.
— Теперь у нас есть то, чего не хватало прежде. Не догадки и не пересказы, а сам список. Мы проверим его, но не станем объявлять виновными всех, чьи имена здесь встречаются.
Иларион осторожно собрал пластины.
— Я подготовлю копию и сопоставлю её с ведомостями, которые уже находятся у нас. Но теперь можно сказать одно: мы нашли главную часть того, что Артемон пытался сохранить.
Мирон стоял у двери и смотрел на открытый футляр.
— Значит, моё поручение закончено?
Гектор подошёл к нему.
— Да. И ты выполнил его честно.
Когда гости покинули дом Мирона, Феона задержалась возле ворот.
— Парис, — сказала она, — я хочу, чтобы отец был похоронен так, как подобает человеку, который служил городу, а не только дворцу.
— Мы не знаем, где он находится, — ответил Парис.
— Я знаю. Но если он жив, пусть однажды вернётся. А если его уже нет, я не хочу, чтобы его имя осталось только в старых ведомостях.
Парис кивнул.
— Его имя не останется там. Мы найдём способ почтить его память.
Вечером Иларион приступил к изучению списка. Уже первые сопоставления показали, что несколько грузов, числившихся принятыми на западном складе, никогда туда не поступали. Другие были записаны как переданные по распоряжению, которого не существовало в царских книгах.
Но среди имён обнаружилось и то, чего они не ожидали: подпись человека, который несколько лет назад уже помогал восстановить старое соглашение между Троей и морским союзом.
Иларион отложил пластину.
Теперь расследование приближалось к тем, кто когда-то получил право распоряжаться чужими грузами и постепенно превратил временное полномочие в личную власть.
Однако впервые у троянцев появилась возможность не только искать следы прошлого, но и восстановить порядок, не подвергая город новой опасности.
Глава сто сорок шестая. Цена чужой власти
Иларион провёл почти всю ночь над пластинами из футляра Артемона. Он не торопился делать выводы: сопоставлял даты, проверял суммы, сравнивал имена с прежними ведомостями. К утру перед ним лежали три отдельные группы записей.
Первая содержала сведения о грузах, которые были отправлены, но не поступили на склады. Вторая — о товарах, принятых без подписи ответственного служителя. Третья была особенно тревожной: в ней перечислялись распоряжения, позволявшие отдельным людям самостоятельно менять место хранения и назначение грузов.
Иларион понимал, что именно последняя группа представляла наибольшую опасность. Человек, имевший право менять направление поставок, мог не только присвоить имущество, но и лишить целые поселения продовольствия в самый неподходящий момент.
Утром он попросил Мирину принести ему чашу воды.
— Ты совсем не спал? — спросила она.
— Спал бы, если бы эти записи не требовали внимания.
— Но ведь теперь у нас есть доказательства.
— У нас есть свидетельства расхождений. Доказательства вины конкретных людей ещё предстоит получить.
Мирина положила перед ним чашу.
— Ты всегда так осторожен?
— С годами понимаешь, что поспешное обвинение иногда приносит больше вреда, чем сама ложь.
Он показал ей одну из пластин.
— Посмотри. Здесь указано, что зерно предназначалось для трёх поселений. По другой записи оно было направлено на западный склад. Но подписи получателя нет.
— Значит, его могли забрать?
— Могли. А могли перенаправить по распоряжению, которое не сохранилось. Мы должны узнать, что произошло на самом деле.
Гектор и Парис собрались с Иларионом в малом зале дворца. На столе лежали копии найденных записей.
— Есть ли среди имён кто-нибудь, кого мы уже знаем? — спросил Гектор.
Иларион указал на одну из пластин.
— Здесь упоминается Ликандр.
Парис нахмурился.
— Бывший представитель морского союза?
— Да. Но его имя стоит не возле подписи получателя, а рядом с распоряжением о временном изменении маршрута поставок.
— Он имел право отдавать такие распоряжения? — спросил Гектор.
— Согласно первоначальному соглашению, нет. Однако в поздней редакции соглашения появилась дополнительная статья, расширявшая полномочия хранителей морских дорог.
Парис внимательно посмотрел на запись.
— Значит, это связано с тем документом, который Деметрий признал изменённым?
— Именно. Но есть важное обстоятельство. В нескольких случаях распоряжения были подписаны уже после того, как соответствующие грузы поступили в порт.
Гектор поднял голову.
— То есть документы могли оформлять задним числом?
— Да. И это объясняет, почему Артемон так настойчиво требовал второй список.
Парис задумался.
— Он хотел показать, что решения принимались не в установленном порядке, а затем прикрывались бумагами.
— Именно так, — подтвердил Иларион.
— А что стало с Ликандром?
— Он исчез после волнений, связанных с соглашением. Мы не знаем, жив ли он и где находится.
Гектор поднялся.
— Не будем начинать поиски по всем островам. Сначала найдём людей, которые непосредственно принимали грузы и подписывали ведомости. Нам нужны не предположения, а показания.
Иларион согласился.
В тот же день Феона попросила разрешения увидеть все записи отца. Иларион показал ей копии, объяснил обозначения и позволил внимательно рассмотреть подписи.
Она долго читала одну из пластин, затем остановилась.
— Здесь есть имя моего отца.
— Да, — ответил архивариус.
— Но подпись поставлена не его рукой.
Иларион взял пластину.
— Ты уверена?
— Я много лет видела, как он подписывал документы. Он всегда начинал первую букву немного ниже строки. Здесь написано иначе.
Архивариус поднёс пластину ближе к свету.
— Ты права. Подпись похожа на его имя, но это не его почерк.
Феона указала на дату.
— А вот здесь указано, что отец принял груз, когда он уже несколько дней находился в другом месте.
Иларион медленно кивнул.
— Это подтверждает то, что он говорил Филемону. Артемон отказывался подписывать получение того, чего не видел.
— Значит, кто-то воспользовался его именем.
— Возможно. Но теперь мы можем проверить и другие подписи.
Феона вдруг почувствовала, что её отец перестаёт быть для неё только человеком, который исчез, оставив после себя недосказанность. Его поступки постепенно обретали смысл.
— Я хочу, чтобы вы нашли того, кто подделал его подпись.
— Мы постараемся, — ответил Иларион. — Но я обещаю тебе не месть, а правду. Иногда это труднее.
В Спарте тем временем разведывательная группа вернулась с западного побережья. Её командир доложил Менелаю, что небольшое судно без знаков покинуло бухту, направившись на юг. На берегу они обнаружили остатки временного лагеря, но не нашли ни оружия, ни документов.
— Они знали, что за ними наблюдают? — спросил Менелай.
— Возможно. Следы на песке были свежими, но людей мы не застали.
Агамемнон, слушавший доклад, не скрывал раздражения.
— Мы снова позволили им уйти.
— Мы не преследовали судно, потому что не знали, кто находится на борту, — ответил командир.
— Тогда в следующий раз узнайте.
Одиссей вмешался:
— Мы должны учитывать и другую возможность. Эти люди могут быть торговцами, которые не хотят вмешательства ни троянцев, ни ахейцев.
— Торговцы не прячут свои знаки, — возразил Агамемнон.
— Некоторые прячут. Особенно если перевозят груз, за который могут потребовать пошлину.
Менелай поддержал Одиссея.
— Пока мы не располагаем доказательствами, я не стану отдавать приказ о задержании судов у западного побережья. Но наблюдение будет продолжено.
Агамемнон сдержал ответ. Он всё яснее понимал, что Менелай и Одиссей не собираются следовать за ним в каждом решении.
После совета Менелай вернулся к Елене. Она сидела в саду, разговаривая с одной из служанок, и, увидев его, поднялась.
— Снова плохие вести?
— Не столько плохие, сколько неопределённые.
— Значит, война пока не стала ближе?
— Пока нет.
Елена посмотрела на него с благодарностью.
— Я знаю, как трудно тебе противостоять собственным союзникам.
Менелай взял её за руку.
— Я не противостою им ради тебя. Я просто не хочу, чтобы люди умирали из-за решений, которые можно было проверить и обсудить.
— Именно поэтому я тебе верю.
Через несколько дней Иларион получил ответ от одного из бывших служителей западных складов. Тот согласился встретиться с ним в небольшом доме за городской стеной.
Служителя звали Мнесарх. Он был уже немолод, но сохранил хорошую память и помнил, как несколько лет назад менялись правила приёмки грузов.
— Я не участвовал в этих делах, — сразу сказал он. — Но видел, как всё происходило.
— Кто отдавал распоряжения?
— Сначала представители морского союза. Потом появились люди, которые говорили, что действуют от имени хозяйственного управления. Они приносили таблички с печатями и требовали принимать грузы без обычной проверки.
— Кто именно?
— Одного я запомнил. Его звали Севериан.
Иларион не показал своего удивления.
— Ты уверен в имени?
— Да. Он несколько раз приходил на склад. Был человеком немолодым, говорил мало, но с ним всегда считались.
— Как он выглядел?
— Высокий, худощавый. Левая рука у него была повреждена, он почти не выпускал её из-под плаща. На пальце носил кольцо с изображением корабля.
Иларион внимательно посмотрел на собеседника.
— Ты видел его подписи?
— Видел. Но не могу сказать, его ли они были. Иногда он приносил готовые распоряжения, а иногда передавал их через других.
— Ты знаешь, где он сейчас?
Мнесарх покачал головой.
— Нет. Последний раз я видел его возле западной пристани. После этого он больше не появлялся.
Иларион поблагодарил старика и ушёл, не задавая новых вопросов.
Теперь у него было подтверждение, что имя Севериана действительно встречалось среди людей, связанных с западными поставками. Но он не мог утверждать, что этот человек распоряжался всеми перевозками или был связан с исчезновением Артемона.
Вечером Иларион рассказал о встрече Гектору и Парису.
— Мы не можем больше игнорировать это имя, — сказал Гектор.
— Игнорировать — нет. Но и обвинять нельзя, — ответил Иларион. — Мнесарх видел человека, который называл себя Северианом. Он носил кольцо с кораблём и повреждал левую руку. Это совпадает с некоторыми старыми свидетельствами, но не доказывает, что речь всегда шла об одном человеке.
Парис задумался.
— Возможно, Севериан был одним из тех, кто использовал расширенные полномочия морского союза.
— Возможно, — подтвердил Иларион. — Но я бы начал с другого. Мы должны выяснить, кто подписывал распоряжения после поступления грузов и кто получал выгоду от этих изменений.
Гектор посмотрел на копии пластин.
— Тогда сделаем именно так. Не будем охотиться за именем, пока не знаем, что оно означает.
Феона, сидевшая рядом, тихо произнесла:
— Отец хотел, чтобы город не платил за чужую жадность. Значит, мы должны сделать всё, чтобы его слова не превратились в ещё один повод для расправы.
Парис кивнул.
— И сделаем.
За окнами дворца зажигались вечерние огни. В городе продолжалась обычная жизнь: торговцы закрывали лавки, мастера убирали инструменты, женщины возвращались с колодцев, дети играли у домов.
Никто из них ещё не знал, насколько близко Троя подошла к опасности, которая могла изменить судьбу всего побережья.
Но теперь у Париса и Гектора было то, чего прежде не хватало: возможность отличить настоящую угрозу от чужих попыток использовать страх перед войной.
И впервые за долгое время они могли думать не только о том, кого следует остановить, но и о том, как сохранить мир.
Глава сто сорок седьмая. Последний свидетель
На следующее утро Иларион попросил Гектора выделить ему двух сопровождающих. Он собирался встретиться с человеком, имя которого обнаружилось в одной из старых ведомостей. Это был бывший приёмщик западного склада по имени Аполлоний, много лет назад покинувший Трою и поселившийся в небольшом селении у подножия гор.
Ведомость, которую изучал Иларион, содержала странную запись: три партии зерна были приняты от имени разных поселений, хотя все они предназначались для одного и того же склада. Под каждой стояла отметка о выполнении распоряжения, но подписи приёмщиков отсутствовали.
Именно Аполлоний когда-то отвечал за подобные поставки.
— Если он ещё жив, то может объяснить, почему его имя появилось в этих записях, — сказал Иларион Гектору.
— А если он откажется разговаривать?
— Тогда я не стану принуждать его. Но хотел бы хотя бы посмотреть ему в глаза, когда буду задавать вопросы.
Гектор согласился и приказал сопровождающим не привлекать внимания.
Аполлоний жил скромно. Его дом стоял возле небольшого сада, где росли виноград и несколько старых оливковых деревьев. Когда Иларион назвал себя, хозяин долго молчал, затем пригласил его войти.
— Я думал, что обо мне уже забыли, — произнёс он.
— Я не пришёл обвинять тебя.
— Тогда зачем?
Иларион положил на стол копию ведомости.
Аполлоний долго рассматривал запись. Его пальцы слегка дрожали.
— Я не подписывал этого.
— Ты узнаёшь почерк?
— Да. Это не моя рука. Но имя моё.
— Кто мог воспользоваться им?
Старик отвернулся к окну.
— Когда я служил на западном складе, нам часто приносили распоряжения, которые требовали немедленного исполнения. Иногда они были подписаны официальными представителями, иногда — людьми, которых мы прежде не видели. Мы возражали, но нам отвечали, что всё согласовано с дворцом.
— Ты помнишь, кто именно приносил такие распоряжения?
— Один человек. Высокий, худой, с повреждённой левой рукой. Он почти никогда не говорил сам. Обычно за него объяснял другой, широкоплечий мужчина с короткой бородой.
Иларион внимательно слушал.
— Ты знаешь их имена?
— Высокого называли Северианом. Второго я не знал. Однажды он представился Аристом, но я не уверен, что это было его настоящее имя.
Архивариус не выказал удивления, хотя внутри почувствовал, насколько важным может оказаться это свидетельство.
— Что делал Арист?
— Он сопровождал мастеров, привозил распоряжения, следил за разгрузкой. Но я никогда не видел, чтобы он сам подписывал документы.
— А Севериан?
— Он появлялся реже. Зато после его визитов менялись записи. Однажды я отказался подтверждать получение зерна, которого не видел. Через два дня пришёл приказ освободить меня от должности.
— Кто его подписал?
Аполлоний покачал головой.
— Не знаю. На табличке была печать, но имени не было.
— Ты сохранил какие-нибудь записи?
Старик долго смотрел на Илариона.
— Одну. Я не хотел брать её с собой, когда уезжал, но потом передумал. Она лежит в старом сундуке.
Он поднялся, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с небольшой глиняной пластинкой.
На ней сохранилась часть надписи:
«…приёмку считать завершённой после подтверждения третьего получателя».
Иларион внимательно прочитал слова.
— Что означал третий получатель?
— Не знаю. Но именно после этой записи нам перестали показывать грузы до оформления приёмки.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю. Кто-то хотел, чтобы документы подтверждали не то, что произошло, а то, что ему было выгодно.
Возвращаясь в Трою, Иларион думал о словах Аполлония. Теперь становилось ясно, что злоупотребления не ограничивались несколькими случайными подписями. Кто-то выстроил порядок, при котором грузы могли числиться принятыми ещё до того, как попадали на склад.
Но самое важное заключалось в другом: Аполлоний назвал двух людей, которых прежде упоминали разные свидетели. Арист и Севериан действительно могли действовать в одном кругу.
Когда Иларион доложил об этом Гектору и Парису, Гектор долго рассматривал глиняную пластинку.
— Значит, Арист сопровождал мастеров, а Севериан приносил распоряжения.
— По словам Аполлония, да, — ответил архивариус.
— А кто отдавал им приказы?
— Этого мы пока не знаем.
Парис провёл ладонью по столу.
— Возможно, они получали распоряжения от людей, которые никогда не появлялись на складах.
— Или от тех, кто находился достаточно высоко, чтобы не оставлять собственных подписей, — сказал Гектор.
Иларион осторожно возразил:
— Это возможно, но не доказано. Мы должны остановиться на том, что подтверждается показаниями и документами.
Гектор кивнул.
— Хорошо. Тогда пусть Иларион подготовит список всех грузов, которые принимались без проверки. Мы больше не будем искать людей вслепую.
В тот же день Приам вызвал Париса и Гектора на разговор. Он уже знал о найденном футляре и хотел понять, насколько серьёзны обнаруженные сведения.
— Я не желаю, чтобы старые преступления стали причиной новых, — сказал царь. — Если кто-то присваивал грузы, пусть отвечает по закону. Но не превращайте это в охоту на всех, кто когда-либо служил морскому союзу.
— Мы именно этого и стараемся избежать, — ответил Гектор.
Парис положил перед отцом копию последней записи Артемона.
Приам прочитал её дважды.
— «Город не должен платить за чужую жадность»… — повторил он. — Артемон понимал, что его сведения могут быть использованы не только для восстановления справедливости, но и для сведения счетов.
— Поэтому мы не станем предъявлять обвинения без проверки, — сказал Парис.
Приам поднял глаза.
— А что ты намерен делать с людьми, которые сейчас распоряжаются поставками?
— Проверить их полномочия. Если они действуют законно, пусть продолжают работу. Если нет — отстранить до выяснения обстоятельств.
— И не допустить, чтобы жители остались без зерна.
— Именно.
Приам некоторое время молчал.
— Когда-то я думал, что главная опасность для царства приходит снаружи. Теперь понимаю, что город может ослабнуть и изнутри, если люди перестают доверять друг другу.
Гектор посмотрел на отца.
— Поэтому мы должны восстановить порядок прежде, чем начнётся война.
Вечером Парис отправился к Феоне. Она сидела в небольшом саду и перебирала старые вещи отца.
— Иларион нашёл ещё одного свидетеля, — сообщил он.
Феона подняла голову.
— Он знал моего отца?
— Нет. Но видел людей, которые использовали его имя в документах.
— Значит, теперь мы знаем, что отец не ошибался, когда отказывался подписывать чужие распоряжения.
— Да.
Она помолчала, затем спросила:
— Парис, как ты думаешь, он понимал, чем рискует?
— Думаю, понимал.
— Тогда почему не уехал? Почему не оставил всё и не спасся?
Парис сел рядом.
— Возможно, потому что считал своим долгом защитить людей, которые даже не знали, что их обманывают. Не каждый человек способен уйти, когда видит несправедливость.
Феона посмотрела на бронзовый ключ.
— Я долго сердилась на него за молчание. Теперь мне стыдно.
— Не нужно. Ты не могла знать того, чего он тебе не рассказывал.
— Но теперь я хочу, чтобы его имя вернулось туда, где ему место.
— Оно вернётся.
Ночью в Трою прибыло небольшое судно с западного побережья. На борту находились два троянских наблюдателя, отправленных Гектором несколькими днями ранее. Они сообщили, что чужое судно снова появилось у бухты, но на этот раз не приблизилось к берегу.
Один из наблюдателей заметил на его корме изображение птицы.
Гектор выслушал доклад и приказал сохранить сведения в тайне до тех пор, пока они не будут проверены.
— Если это то же судно, что мы видели раньше, оно явно связано с западными перевозками, — сказал один из воинов.
— Возможно, — ответил Гектор. — Но изображение птицы ещё не доказывает принадлежность к морскому союзу.
Парис подошёл к карте.
— Нам нужно выяснить, куда оно направляется.
— Уже выясняем. Но я не хочу, чтобы кто-нибудь пытался его захватить.
Гектор посмотрел на море за окном.
Он всё яснее понимал, что история Артемона была лишь частью более широкой опасности. Люди, которые годами распоряжались чужими грузами, могли иметь связи за пределами Трои. И если эти связи окажутся связаны с приготовлениями ахейцев, город столкнётся не просто с внутренним злоупотреблением властью, а с угрозой, способной привести к большой войне.
Однако теперь троянцы располагали не только догадками. У них были документы, свидетели и ясное понимание того, что именно необходимо защитить.
Впервые за долгое время Гектор почувствовал, что расследование приближается к завершению.
Но впереди оставался ещё один вопрос: кто стоял над Аристом и Северианом?
И ответ на него мог изменить не только представление о прошлом, но и будущее Трои.
Глава сто сорок восьмая. Решение царя
Утро в Трое выдалось ясным, но над городом стояло непривычное напряжение. С моря тянуло прохладой, и даже на шумных торговых улицах люди говорили тише обычного. Весть о расследовании западных поставок уже разошлась по городу. Одни надеялись, что наконец будет восстановлена справедливость, другие опасались, что за разоблачением старых злоупотреблений последуют новые потрясения.
Приам созвал совет не в большом тронном зале, а в помещении, где обычно разбирали хозяйственные и торговые дела. Он не хотел, чтобы разбирательство выглядело как торжественный суд над побеждёнными. Ему требовалось принять решение, которое вернуло бы порядок, а не породило новые распри.
За длинным столом собрались Гектор, Парис, Иларион, Деметрий, Мирон и несколько старших управляющих. Феона пришла вместе с Иларионом. Она держала в руках небольшой деревянный футляр, уже не скрывая его от посторонних взглядов.
Приам дождался, пока все займут места.
— Мы слишком долго позволяли старым распоряжениям жить собственной жизнью, — начал он. — Одни люди ссылались на печати, другие — на устные приказы, третьи утверждали, что исполняли чужую волю. Между тем зерно исчезало, записи изменялись, а честные служители отвечали за то, чего не совершали.
Он повернулся к Илариону.
— Изложи то, что мы можем считать установленным. Не предположения, не слухи. Только то, что подтверждено.
Иларион разложил перед собой несколько табличек.
— Первое. Приёмщик Аполлоний подтвердил, что не ставил подпись под ведомостью, где его имя удостоверяет получение груза. Второе. Сохранившаяся запись показывает, что проверку приёмки разрешили завершать после подтверждения третьего получателя, хотя сам порядок такого подтверждения не был определён. Третье. Деметрий подтвердил, что первоначальное соглашение морского союза было временным и не предоставляло его служителям бессрочной власти над складами и дорогами. Поздняя редакция расширяла эти полномочия, но печать на ней не соответствует установленному порядку.
— А имена? — спросил один из управляющих.
— Имя Ликандра встречается рядом с распоряжением об изменении маршрута поставок. Свидетельства указывают, что Севериан сопровождал некоторые распоряжения и участвовал в их передаче. Арист занимался практической стороной отдельных перевозок и работал с людьми на складах. Но мы не располагаем доказательствами, позволяющими приписать каждому из них все исчезнувшие грузы или каждую поддельную запись.
— Значит, виновных опять нет? — раздражённо произнёс управляющий.
Гектор поднял глаза.
— Нет. Значит, мы не будем объявлять человека виновным только потому, что нам хочется поскорее закончить дело.
В комнате стало тихо.
Парис посмотрел на управляющего.
— Артемон отказался подписывать получение груза, которого не видел. За это его имя оказалось связано с подложными ведомостями. Его дочь годами жила с подозрением, что отец бросил службу или оказался замешан в чужих делах. Теперь мы знаем, что его осторожность была не слабостью, а единственным способом сохранить честность.
Приам взял бронзовую дощечку, которую Феона положила перед ним.
— Я прочитал слова Артемона. Он просил не использовать список для обвинения без проверки. Даже после всего, что с ним произошло, он думал о городе, а не о мести.
Царь некоторое время молчал, словно взвешивая не только содержание документа, но и цену, которую заплатили люди за его отсутствие.
— Поэтому я принимаю следующее решение. Полномочия, введённые поздней редакцией соглашения, признаются недействительными. Все распоряжения о перемещении зерна и других важных грузов отныне должны иметь две независимые подписи: представителя царского хозяйства и ответственного приёмщика. Ни один груз не будет считаться принятым до фактической проверки. Старые ведомости сохраняются, но ни одна из них не может служить основанием для наказания без подтверждения.
Он повернулся к Илариону:
— Имя Артемона должно быть восстановлено в городских записях. Укажи, что он отказался подтверждать непроверенную приёмку и оставил свидетельства, позволившие обнаружить нарушения.
Феона опустила глаза. Она старалась держаться спокойно, но пальцы, сжимавшие край футляра, слегка дрогнули.
— И ещё, — продолжил Приам. — Его семье полагается всё невыплаченное содержание, которое причиталось ему по службе. Не как награда за то, что он оказался прав, а как возвращение того, что у него отняли.
— Благодарю тебя, царь, — тихо сказала Феона.
— Благодари не меня, — ответил Приам. — Твой отец оставил достаточно, чтобы мы могли услышать его даже спустя столько лет. Жаль лишь, что нам понадобилось столько времени.
После совета Гектор задержался с Парисом у выхода.
— Мы закрыли одну дверь, — сказал он, — но море по-прежнему неспокойно.
— Я видел людей на пристани. Они говорят о корабле с изображением птицы.
— Он снова покинул западную бухту. Ночью его заметили южнее мыса. Ни нападения, ни попытки высадиться. Но он наблюдает за нашими дорогами.
Парис задумался.
— Возможно, они ждут, что мы сами начнём действовать необдуманно.
— Именно этого я и опасаюсь. Если мы отправим корабли вслед за каждым судном без знаков, однажды столкновение станет неизбежным. А если будем делать вид, что ничего не происходит, можем пропустить настоящую угрозу.
— Значит, нужно готовить защиту, не превращая её в угрозу для соседей.
Гектор посмотрел на брата и впервые за долгое время позволил себе лёгкую улыбку.
— Ты всё ещё надеешься, что разум способен удержать людей от войны.
— Нет, — ответил Парис. — Я просто не хочу, чтобы мы сами помогли ей начаться.
Феона вышла из дворца позднее, чем рассчитывала. На ступенях её ждал Мирон. Он не стал расспрашивать о совете, лишь пошёл рядом по узкой улице, ведущей к южным кварталам.
— Тебе стало легче? — спросил он.
Феона не сразу ответила.
— Я думала, что, когда услышу имя отца в царском решении, мне захочется плакать. Но сейчас я почти ничего не чувствую. Будто все эти годы я так крепко держалась за одну мысль, что теперь не знаю, что делать без неё.
— Необязательно сразу знать.
— Он ведь мог просто уйти. Мог оставить меня с матерью и начать новую жизнь. Многие говорили именно так.
— А ты верила?
— Нет. Но иногда, когда становилось особенно тяжело, я начинала сомневаться. Наверное, самое страшное — это не чужое обвинение. Это когда однажды ты сама перестаёшь быть уверенной в человеке, которого любила.
Мирон остановился у небольшой площади.
— Твой отец не вернулся, Феона. И никакое решение царя этого не изменит. Но теперь ты можешь помнить его без необходимости каждый раз защищать его перед другими.
Она посмотрела на него.
— Думаешь, этого достаточно?
— Для начала — да.
Они некоторое время стояли молча. По площади прошёл мальчик с корзиной хлеба, за ним поспешила женщина, окликнувшая его по имени. Обычная жизнь продолжалась, словно ничего особенного не произошло. И именно это неожиданно успокоило Феону.
Она впервые за многие годы почувствовала, что больше не обязана ждать у дороги человека, который, возможно, никогда не вернётся.
В тот же день в Спарте Менелай получил сообщение от морских дозорных. Неизвестное судно с изображением птицы видели у южного побережья, но оно не приближалось ни к спартанским пристаням, ни к торговым кораблям.
Агамемнон, узнав об этом, потребовал немедленно собрать командиров.
— Мы позволяем неизвестным кораблям ходить вдоль наших берегов, словно они хозяева моря, — сказал он. — Если они связаны с троянцами, промедление опасно.
— А если не связаны? — спросил Менелай.
— Тогда мы выясним это.
— Сначала нужно понять, что именно мы собираемся выяснять. Мы не можем нападать на всякое судно только потому, что его владелец не пожелал вывесить знамя.
Агамемнон резко повернулся к брату.
— Ты слишком осторожен.
— А ты слишком часто принимаешь подозрение за доказательство.
Одиссей, сидевший у окна, не вмешивался до тех пор, пока спор не начал повторяться.
— У нас есть более серьёзная проблема, — произнёс он наконец. — Командиры уже спрашивают, ради чего собирается флот. Одни считают, что мы должны защищать торговые пути, другие ждут похода на Трою, третьи вовсе не желают покидать свои владения. Если мы не определим цель, каждый поведёт корабли туда, куда ему выгодно.
Агамемнон посмотрел на него с неприязнью.
— Ты предлагаешь отложить решение?
— Я предлагаю принять такое решение, за которым люди действительно последуют.
Менелай подошёл к столу.
— Я не стану вести войско на Трою ради того, чтобы вернуть себе власть над собственной женой. Елена не пленница, которую можно передать из рук в руки. И если кто-то хочет использовать её имя, чтобы собрать союз под своей властью, пусть не рассчитывает на моё согласие.
Агамемнон долго смотрел на брата, затем отвернулся.
— Ты забываешь, что речь идёт не только о тебе. Троя становится сильнее. Её стены восстановлены, гавани оживают, а царь снова собрал вокруг себя людей, которые прежде были рассеяны.
— Возможно, — ответил Менелай. — Но укрепление города ещё не является нападением на нас.
Одиссей поднялся.
— Нам следует созвать совет ахейских царей. Не ради объявления войны, а ради определения общих обязательств. Если мы не сумеем договориться сейчас, позднее каждый будет обвинять другого в том, что его втянули в чужую борьбу.
Агамемнон ничего не ответил. Он понимал, что открытый отказ Менелая может ослабить его влияние сильнее, чем любое возражение Одиссея. Но отступать ему тоже не хотелось.
За окнами дворца шумел ветер. В гавани готовились корабли, плотники проверяли корпуса, матросы переносили снасти. Флот рос, хотя никто ещё не мог сказать, куда именно он отправится.
А Елена, не зная подробностей спора, сидела в саду и перечитывала письмо, которое получила из Трои. В нём не было политических рассуждений. Парис писал о городе, о людях, о том, как Гектор снова спорил с мастерами, требуя укрепить южные ворота, и как старый Иарас впервые за долгое время вышел на площадь.
В конце письма стояли простые слова:
«Я не знаю, что принесут следующие месяцы. Но хочу верить, что однажды мы сможем встретиться не как люди, которых разделяет чужая воля, а как люди, которым наконец позволили самим распоряжаться своей судьбой».
Елена сложила письмо и долго смотрела на садовую дорожку.
Она знала: мир ещё не был спасён. Но пока оставались люди, готовые говорить друг с другом, надежда не исчезла окончательно.
А далеко на востоке, за морем, Троя готовилась к переменам, которые уже нельзя было остановить одним царским решением.
Глава сто сорок девятая. Совет, которого боялись
Весть о том, что Приам восстановил доброе имя Артемона и отменил незаконно расширенные полномочия морского союза, быстро разошлась за пределы Трои. Для одних это стало доказательством того, что город возвращается к порядку. Для других — предупреждением: прежние способы влиять на троянские дела больше не будут приниматься без проверки.
Но сам Приам понимал, что решение, принятое во дворце, ещё не означает, что все его последствия останутся за дворцовыми стенами. Те, кто прежде распоряжался торговыми путями, складами и пристанями, не обязательно смирятся с утратой власти. Однако царь не собирался начинать новую охоту за людьми. Он распорядился восстановить обычную работу гавани, обеспечить снабжение поселений и усилить наблюдение за побережьем. Троя должна была жить, а не превращаться в город, который день и ночь прислушивается к шагам собственных жителей.
Гектор провёл утро у южной стены. После последних распоряжений туда привезли новые балки, камень и железные крепления. Рабочие укрепляли ворота, проверяли настилы и заменяли повреждённые участки кладки. Гектор не требовал от них невозможного, но внимательно следил, чтобы ни один участок не оставался без присмотра.
Парис приехал к нему ближе к полудню.
— Отец хочет, чтобы мы отправили посольство к соседним городам, — сказал он. — Он считает, что сейчас необходимо подтвердить торговые соглашения и показать, что Троя не собирается пользоваться укреплением своих стен для давления на других.
— Разумно, — ответил Гектор. — Но кто согласится принять наших послов, если по морю уже ходят неизвестные корабли?
— Те, кому выгодна торговля. А таких больше, чем желающих воевать.
Гектор посмотрел на брата.
— Ты говоришь так, будто уже знаешь, что будет дальше.
— Нет. Я лишь вижу, что люди устали от тревоги. Торговцы боятся отправлять корабли, земледельцы — потерять урожай, семьи — лишиться сыновей. Если мы хотим сохранить город, нужно думать не только о стенах.
— Я думаю о стенах именно потому, что хочу сохранить людей за ними.
Парис улыбнулся.
— Вот поэтому нам и следует работать вместе.
Они спустились к воротам. Там старый каменщик спорил с молодым надсмотрщиком: один требовал укрепить основание башни прежде, чем поднимать новую кладку, другой торопил работу. Гектор выслушал обоих и поддержал старика. Парис же помог разобраться с доставкой камня, которую задержали из-за ошибки в накладной. Обычные дела занимали их больше времени, чем громкие речи, но оба понимали, что именно из таких дел складывается безопасность города.
В Спарте тем временем готовился совет ахейских царей.
Приглашения были отправлены в несколько владений. Одни правители согласились прибыть сразу, другие потребовали уточнить повестку. Агамемнон хотел, чтобы обсуждение началось с вопроса о Трое и о необходимости объединённого похода. Одиссей настоял на том, чтобы прежде рассмотреть безопасность морских путей и обязательства союзников.
Менелай не возражал против совета, но ясно дал понять, что не станет подписывать решение о нападении на Трою, если оно будет основано только на его семейной истории.
Когда Агамемнон пришёл к нему вечером, Менелай стоял у открытого окна. В саду уже зажгли светильники, и ветер осторожно шевелил ветви кипарисов.
— Ты понимаешь, что своим упрямством ставишь меня в трудное положение? — спросил Агамемнон.
— Я понимаю, что ты хочешь получить от совета согласие на поход.
— Я хочу, чтобы ахейцы действовали сообща.
— Тогда не требуй от них заранее согласиться с тем, что ты ещё не доказал.
Агамемнон прошёл к столу и положил на него ладонь.
— Троя восстанавливается. Её царь собирает вокруг себя прежних сторонников. Гектор укрепляет стены, Парис ведёт переговоры, а неизвестные суда появляются у западного побережья. Ты предлагаешь ждать, пока они сами определят условия?
— Я предлагаю выяснить, кому принадлежат эти суда и чего они добиваются. Если Троя угрожает нам, мы должны иметь основания для ответа. Если не угрожает, зачем создавать врага собственными руками?
— Ты говоришь о мире так, словно он зависит только от нашей доброй воли.
— Нет. Но война зависит от решения людей. И первым это решение должен принять тот, кто понимает, сколько жизней за ним последует.
Агамемнон отвернулся. Он не любил, когда брат напоминал ему о цене власти. Но ещё меньше ему нравилось, что Менелай пользовался доверием многих ахейских командиров.
— Елена тоже считает, что ты прав? — спросил он.
— Елена не обязана подтверждать мои слова. Она сама решает, что думать.
— Ты позволил ей слишком многое.
Менелай посмотрел на брата спокойно, без гнева.
— Нет, Агамемнон. Я просто перестал считать, что любовь даёт человеку право распоряжаться чужой судьбой.
Эти слова не получили ответа.
В тот же вечер Елена встретилась с Одиссеем. Он прибыл в Спарту раньше остальных участников совета и попросил короткой беседы.
— Я не хочу, чтобы твоё имя стало главным доводом в споре, — сказал он. — Но знаю, что Агамемнон постарается использовать его.
— Он уже использует, — ответила Елена. — Только не спрашивает меня, что я думаю о происходящем.
— А что ты думаешь?
Она подошла к каменной ограде сада.
— Я думаю о людях, которые никогда не встречались со мной, но уже готовы умирать за то, что называют моей честью. Думаю о женщинах, которые будут ждать мужей и сыновей, о детях, которым объяснят, что их отцы погибли ради чужого спора. И ещё я думаю о Трое. Там есть люди, которых я помню, и люди, которых никогда не знала. Но они не становятся виновными только потому, что живут за её стенами.
Одиссей внимательно слушал.
— Ты хотела бы, чтобы совет услышал эти слова?
— Если они могут что-то изменить, да. Но я не хочу выступать перед царями как символ их спора. Я не вещь, которую можно поставить в середине зала и заставить всех спорить о том, кому она принадлежит.
Одиссей слегка склонил голову.
— Тогда я передам твою мысль, но не стану говорить от твоего имени. Если тебя захотят услышать, они должны обратиться к тебе самой.
— Благодарю.
Когда Одиссей ушёл, Елена ещё долго оставалась в саду. Она понимала, что впереди может оказаться выбор, которого никто не сумеет сделать за неё. Но теперь она по крайней мере знала, что не собирается молчать только потому, что мужчины решили назвать её судьбу делом государственным.
В Трое Приам поздно вечером разговаривал с Иарасом. Старый царь сидел у окна, наблюдая за огнями города.
— Ты слышал о совете ахейцев? — спросил Приам.
— Слышал. Агамемнон собирает людей, Менелай пытается удержать его от поспешного решения, Одиссей ищет возможность сохранить союз без войны.
— Ты говоришь о них так, будто знаешь, что они сделают.
— Я знаю, чего боятся люди, когда власть начинает ускользать из их рук. Но не знаю, кто из них окажется сильнее: страх или рассудок.
Приам сел напротив.
— Если они решат идти на Трою, мы не сможем остановить их одними переговорами.
— Нет, сын мой. Но и войну нельзя начинать только потому, что она кажется неизбежной.
Приам посмотрел на старика.
— Ты жалеешь о том, что когда-то оставил престол?
Иарас задумался.
— Я жалею о решениях, за которые расплачивались другие. О том, что не всегда видел, как далеко распространяется чужая обида. О том, что иногда считал молчание способом сохранить мир. Но о том, что теперь не правлю, не жалею.
— Почему?
— Потому что город должен принадлежать тем, кто живёт в нём сегодня. Не мёртвым царям, не старым обидам и не тем, кто мечтает вернуть себе утраченное. Ты правишь Троей, Приам. И тебе придётся решить, какой она останется после нас.
Приам долго молчал.
— Я хотел бы оставить её городом, в котором сыновья не наследуют вражду отцов.
— Тогда не позволяй страху выбирать за тебя.
За окном раздался далёкий звон колокола у гавани. Дозорные сменяли друг друга. На улицах ещё горели светильники, а в домах люди готовились ко сну, не зная, что происходит на другом берегу моря.
Приам поднялся и подошёл к окну.
— Завтра я отправлю послов, — сказал он. — Пусть ахейские цари знают, что Троя готова говорить. Но пусть также знают: мы не отдадим им право решать за нас, как жить.
Иарас кивнул.
— Это справедливое решение. Теперь главное — суметь его защитить.
В ту ночь Троя спала спокойно. Однако за морем уже собирались корабли, и каждый новый день приближал час, когда слова должны были уступить место поступкам.
Глава сто пятидесятая. Когда море перестаёт быть дорогой
Послы Приама покинули Трою на рассвете. Их корабль шёл под знаком царского дома, а на борту находились письма к правителям нескольких прибрежных городов и отдельное послание Менелаю. Царь не питал иллюзий относительно того, что одно письмо способно остановить войну, если кто-то уже решил её начать. Но он хотел, чтобы ни один из соседей не мог впоследствии сказать, будто Троя отказалась от разговора.
Гектор проводил корабль до конца пристани. Рядом с ним стоял Парис.
— Послание Менелаю написано без обвинений, — заметил Парис. — Приам предлагает подтвердить прежние торговые договорённости и установить порядок взаимного уведомления о передвижении военных кораблей.
— Хорошо. Менелай не станет искать повода для войны, если ему не дадут такого повода.
— А если Агамемнон решит, что письмо — проявление слабости?
— Тогда он ошибается. Но мы не можем управлять его мыслями.
Они смотрели, как корабль удаляется от берега. Ветер наполнял парус, и белая ткань постепенно становилась маленькой точкой на фоне утреннего моря.
Гектор первым отвернулся.
— Мне сообщили, что западные дозорные снова видели судно с птицей.
— Оно направилось к югу?
— Да. Но теперь оно держится дальше от берега. Наши моряки не смогли определить ни его груз, ни число людей на борту.
— Может быть, они поняли, что мы наблюдаем за ними.
— Возможно. Я не хочу начинать преследование, пока не узнаю, что именно они перевозят. Но отныне ни один незнакомый корабль не должен подходить к нашим пристаням без досмотра.
Парис согласился. После завершения дела Артемона в городе стало спокойнее, однако это спокойствие не было беззаботным. Торговцы возвращались к привычным делам, но всё чаще спрашивали у портовых служителей, не ожидается ли закрытия морских путей.
В Спарте ахейский совет открылся на следующий день.
В большом зале собрались правители и военачальники, прибывшие из разных областей. Одни были опытными мореплавателями, другие привыкли решать вопросы силой сухопутного войска. У каждого имелись собственные заботы, собственные союзники и свои причины опасаться усиления соседей.
Агамемнон занял место во главе стола. Менелай расположился неподалёку. Одиссей сидел среди остальных, внимательно наблюдая за тем, кто с кем разговаривает и какие слова предпочитает не произносить вслух.
Первым выступил Агамемнон.
— Мы собрались не ради пустых рассуждений. Морские пути становятся ненадёжными, Троя укрепляет свои стены, а неизвестные корабли появляются у побережья. Если каждый из нас будет ждать, пока опасность коснётся его собственного дома, однажды мы обнаружим, что действовать уже поздно.
Несколько царей одобрительно зашумели.
— Ты предлагаешь поход? — спросил один из них.
— Я предлагаю единство. Но единство должно быть подкреплено силой. Мы обязаны показать, что никто не может беспрепятственно распоряжаться морем и угрожать нашим владениям.
Менелай поднялся.
— Я поддерживаю безопасность морских путей. Я готов обсуждать совместные дозоры, обмен сведениями и защиту торговых судов. Но я не соглашусь, чтобы под этими словами скрывалась подготовка нападения на Трою.
Агамемнон нахмурился.
— Ты вновь возвращаешь разговор к личным обстоятельствам.
— Нет. Я возвращаю его к тому, что мы обсуждаем. Если кто-то угрожает нашим городам, назовите его. Если кто-то напал на наши корабли, предъявите свидетельства. Но не требуйте войны на основании слухов.
Один из военачальников, высокий мужчина с седой бородой, поднялся со своего места.
— А если мы будем ждать доказательств, пока противник собирает силы?
Одиссей ответил прежде, чем Менелай успел заговорить:
— Тогда мы должны собирать сведения и готовить защиту. Но подготовка к обороне и начало войны — не одно и то же. Не стоит смешивать их только потому, что так легче убедить людей в необходимости похода.
— Ты всегда находишь слова, чтобы ничего не решать, Одиссей, — бросил Агамемнон.
— А ты иногда принимаешь решение прежде, чем выяснишь, в чём именно состоит вопрос.
В зале раздались голоса. Некоторые поддерживали Агамемнона, другие явно были ближе к позиции Менелая. Несколько царей предпочли молчать: они не желали связывать себя обещаниями, которые позднее могли обернуться для их городов бедой.
И тогда к Агамемнону передали письмо из Трои.
Он прочитал его, не меняя выражения лица, затем положил перед собой.
— Приам предлагает переговоры, — произнёс он. — Торговые соглашения, безопасность морских путей, взаимное уведомление о военных передвижениях. Как удобно. Пока мы спорим, Троя укрепляется и пытается представить себя миролюбивой стороной.
Менелай протянул руку.
— Позволь прочитать.
Агамемнон не сразу передал письмо. Но отказать брату перед всем советом было бы слишком заметно.
Менелай прочитал послание внимательно.
— Здесь нет угроз, — сказал он. — И нет требований, которые унижали бы нас.
— Ты готов принять его предложение?
— Я готов ответить. И считаю, что мы должны отправить собственных представителей, чтобы проверить намерения Приама.
Агамемнон откинулся на спинку кресла.
— Значит, пока мы будем беседовать, наши корабли останутся в гаванях?
— Нет. Мы можем продолжить подготовку дозорных судов. Но я не позволю назвать это походом против Трои.
Совет не принял окончательного решения. Однако согласился направить к побережью несколько кораблей для наблюдения и защиты торговых путей. Вопрос о большом военном походе отложили до следующего собрания.
Агамемнон покинул зал одним из первых.
Он добился того, что хотел не полностью. Но и поражением это назвать было нельзя. Флот продолжал готовиться, командиры оставались под его влиянием, а решение о войне всё ещё можно было поставить на обсуждение.
Одиссей задержался у дверей рядом с Менелаем.
— Ты понимаешь, что это только отсрочка?
— Понимаю.
— Агамемнон не откажется от своих намерений.
— Я и не рассчитываю на это. Но сегодня он не получил согласия на войну.
Одиссей посмотрел на письмо Приама.
— Иногда несколько дней мира стоят дороже, чем победа в споре.
В Трое посольство ожидали с тревогой. Приам не говорил об этом вслух, но несколько раз за день спрашивал у смотрителя гавани, не появилось ли судно с царским знаком.
Гекуба заметила его беспокойство.
— Ты ждёшь ответа так, словно от одного письма зависит судьба города.
— Иногда от одного ответа зависит многое.
— Но не всё.
Приам посмотрел на жену.
— Если ахейцы согласятся говорить, у нас появится время. Если откажутся, придётся готовиться к худшему.
— А если они согласятся только для того, чтобы выиграть время?
— Тогда мы тоже должны использовать это время.
Гекуба подошла к нему и поправила складку на его плаще.
— Ты не обязан каждую ночь один нести на себе тревогу всего города.
— Я царь.
— Именно поэтому тебе следует помнить, что ты ещё и человек. У тебя есть сыновья, семья, друзья. Не превращай заботу о Трое в одиночество, которое ты сам себе назначил.
Приам взял её руку.
— Ты права. Но иногда мне кажется, что город слишком долго жил чужими решениями. Я не хочу, чтобы снова кто-нибудь распорядился его судьбой без нашего согласия.
— Тогда не позволяй им этого сделать.
В этот момент вошёл Гектор. Он сообщил, что дозорные заметили несколько ахейских судов на дальнем расстоянии от побережья. Они не приближались к Трое, но держались рядом с торговыми маршрутами.
— Они наблюдают, — сказал Гектор. — Пока не нарушают границ.
Приам кивнул.
— Не провоцируй их. Но будь готов, если они решат приблизиться.
— Я уже отдал распоряжения.
Гектор хотел уйти, однако отец остановил его.
— Ты должен помнить, сын мой: защитить город — не значит искать сражение при каждом удобном случае.
— Я знаю, отец.
— И ещё. Если война начнётся, люди будут смотреть на тебя. Не позволяй им увидеть в тебе человека, который мечтает о битве.
Гектор на мгновение опустил глаза.
— Я никогда не мечтал о ней.
— Знаю.
На третий день после совета в Спарте произошло событие, которого никто не ожидал.
Небольшое торговое судно, возвращавшееся с южных островов, было задержано ахейским дозорным кораблём. Его капитан утверждал, что перевозил масло, ткани и металлические изделия. Но при осмотре в трюме обнаружили несколько закрытых ящиков с наконечниками копий и бронзовыми деталями для военных повозок.
Ничего необычного в самом грузе не было: оружие продавали и перевозили между городами достаточно часто. Однако в сопроводительной записи значился получатель, не имевший права принимать военные поставки от имени какого-либо ахейского царя.
Капитан заявил, что документы получил в одном из южных портов. Он не знал, кто распорядился изменить конечный пункт доставки, и настаивал, что его дело заключалось только в перевозке.
Когда сообщение достигло Спарты, Агамемнон немедленно потребовал созвать командиров.
— Вот вам и доказательства, — сказал он. — Кто-то готовит военные поставки через море, пользуясь нашими торговыми путями.
Менелай внимательно прочитал донесение.
— Это доказывает, что перевозился военный груз. Но не доказывает, что он предназначался Трое.
— Ты опять защищаешь их?
— Я защищаю здравый смысл. Если получатель неизвестен, его нужно установить. Если документы поддельны, это нужно доказать. Но я не собираюсь обвинять Трою только потому, что она находится ближе других к восточным островам.
Одиссей взял донесение.
— Капитан должен дать показания. Я отправлю человека, который проверит его рассказ и выяснит, кто передал ему документы. До этого момента задержанное судно останется под охраной.
Агамемнон недовольно посмотрел на него.
— Ты хочешь лично заниматься каждым торговцем?
— Нет. Я хочу не допустить, чтобы неизвестный груз стал поводом для войны, которую потом никто не сумеет остановить.
Агамемнон ничего не ответил.
Но на этот раз он не стал требовать немедленного нападения.
В Трое о задержании судна узнали спустя несколько дней. Сведения поступили от купцов, имевших связи с южными островами.
Гектор выслушал донесение и передал его Приаму.
— Если груз действительно был предназначен для кого-то из наших, мы должны выяснить, кто за ним стоит, — сказал царь.
— Да. Но пока нет оснований утверждать, что он имеет отношение к Трое.
Парис стоял у стола и рассматривал копию торговой записи.
— Здесь указан порт отправления, но нет имени покупателя. Только обозначение получателя.
Иларион, приглашённый для проверки документа, покачал головой.
— Это не царская печать и не знак морского союза. Обычная торговая отметка. По ней нельзя определить владельца груза.
Приам вернул запись Гектору.
— Значит, мы не станем делать выводов. Если ахейцы обратятся к нам с вопросами, ответим честно. Если появятся доказательства, рассмотрим их.
Гектор кивнул.
— Но дозорные должны быть готовы.
— Конечно. Мы не можем позволить, чтобы миролюбие приняли за беспомощность.
Парис отошёл к окну. Внизу, на улице, женщина вела за руку маленькую девочку. Рядом торговец раскладывал на прилавке свежие фрукты. Двое мальчишек спорили из-за деревянного коня.
Обычная жизнь продолжалась, и Парис вдруг особенно ясно понял, что именно они могут потерять.
Он вспомнил Спарту, Елену, их разговоры и ту дорогу, которая когда-то привела его в чужой город. Тогда он ещё верил, что судьба отдельных людей способна изменить ход истории. Теперь он понимал, что история может оказаться гораздо сильнее отдельного человека, но это не освобождает его от ответственности за собственные поступки.
Вечером он написал Елене короткое письмо. Не о задержанном судне и не о споре ахейских царей. Он рассказал ей, что в городе начинают цвести деревья у южных ворот, что Гектор спорил с каменщиками, а Приам снова стал чаще выходить на площадь.
И закончил словами: «Пока мы можем писать друг другу о простых вещах, значит, между нашими городами ещё не всё потеряно».
Но море уже переставало быть дорогой, соединяющей берега. Всё чаще оно становилось границей, за которой люди начинали видеть не соседей, а возможных врагов.
Глава сто пятьдесят первая. Последнее предупреждение
Корабль, задержанный ахейским дозором, оставался в одной из спартанских гаваней уже четвёртый день. Его команда находилась под охраной, но с моряков не снимали оков и не обращались с ними как с преступниками. Одиссей настоял, чтобы капитан и его помощники дали показания отдельно друг от друга. Он хотел понять, действительно ли они ничего не знали о назначении груза или просто боялись назвать тех, кто поручил им перевозку.
Капитан оказался человеком немолодым, с обветренным лицом и привычкой отвечать не сразу. Его звали Евклид. Он занимался торговыми перевозками почти тридцать лет и успел побывать в десятках портов.
— Я не выбирал получателя, — сказал он Одиссею. — Мне заплатили за доставку. Я получил запись с указанием места передачи и должен был оставить ящики на складе. Никакого военного приказа у меня не было.
— Кто передал тебе запись?
— Представитель торгового дома в южном порту.
— Его имя?
— Звали его Филократом.
Одиссей не изменился в лице, но имя заставило его внимательнее посмотреть на капитана.
— Ты уверен?
— Так он представился. Высокий, худой, седой. Левую руку держал почти неподвижно, словно она плохо слушалась. На пальце было кольцо с изображением корабля.
Одиссей отложил табличку.
— Ты прежде встречал его?
— Нет. Но он говорил так, словно знал всех, кто имел отношение к перевозке. Не повышал голоса, не торопился. Даже когда я отказался брать ящики без дополнительной оплаты, он не стал спорить. Просто назвал сумму, которую я не мог не принять.
— Он объяснил, кому предназначен груз?
— Сказал, что получатель известен людям на месте. Больше ничего.
Одиссей попросил привести помощника капитана. Тот подтвердил рассказ, хотя не мог вспомнить лица человека, передавшего документы. Затем вызвали матроса, который присутствовал при погрузке. Он сообщил, что часть ящиков была доставлена на судно ночью, а сопровождавшие их люди не называли ни торгового дома, ни города.
Это были показания, которые следовало проверить. Они ещё не доказывали ни участия Трои, ни существования единого плана против ахейцев. Но имя, названное капитаном, было слишком знакомым, чтобы его можно было оставить без внимания.
Одиссей отправил донесение Менелаю и потребовал не распространять сведения раньше времени.
Агамемнон получил сообщение от Одиссея тем же вечером.
Он прочитал его дважды, затем позвал Менелая.
— Теперь ты видишь, что я не зря предупреждал о морских перевозках?
— Я вижу, что капитан назвал имя человека, которого прежде упоминали в связи с некоторыми сомнительными поставками.
— Филократ. Ты знаешь, что это означает?
— Это означает, что нам следует выяснить, кто он и кому служит.
— Он связан с Троей.
— Этого мы пока не знаем.
Агамемнон резко поднялся.
— Ты готов отрицать очевидное даже тогда, когда оно лежит перед тобой?
Менелай выдержал его взгляд.
— Очевидно лишь то, что кто-то использует торговые пути для перевозки оружия и скрывает получателя. Если это троянцы, мы должны получить доказательства. Если это люди, действующие против интересов всех городов, их нужно остановить. Но я не стану превращать имя Елены в оправдание для нападения на целый народ.
Агамемнон отошёл к окну.
— Иногда мне кажется, что ты предпочёл бы потерять влияние, лишь бы не принимать трудных решений.
— А мне иногда кажется, что ты называешь трудным решением то, чего давно желаешь.
На этот раз спор закончился молчанием.
Агамемнон понимал, что не может открыто объявить Менелая противником ахейского единства. Слишком многие командиры считались с его мнением. Но он также видел, что каждый день отсрочки уменьшает его возможность самостоятельно определять направление общего похода.
— Совет соберётся снова через несколько дней, — произнёс он наконец. — К тому времени мы должны знать больше.
— Согласен, — ответил Менелай.
Он забрал копию донесения и ушёл.
В Трое Гектор получил известие о задержанном судне от человека, прибывшего с южных островов. Он выслушал его в присутствии Париса, после чего попросил передать все сведения Илариону.
— Имя Филократа уже встречалось нам прежде, — сказал Парис. — Дамон говорил о служителе при дворе Агамемнона, который носил перстень-корабль и имел шрам на правой руке. Но здесь капитан описывает высокого худого человека с повреждённой левой рукой.
— Мы не знаем, один ли это человек, — ответил Гектор. — И не знаем, настоящее ли имя он назвал капитану.
Иларион, внимательно изучив донесение, добавил:
— Возможно, это совпадение. Возможно, кто-то намеренно использует чужое имя. Но одно мы можем утверждать: перевозка оружия скрывалась от обычного торгового учёта.
— А если груз предназначался Трое? — спросил Парис.
— Тогда нам следовало бы знать об этом. Ни царское хозяйство, ни городские склады таких заказов не оформляли.
Гектор задумался.
— Значит, кто-то пытается вести собственную торговлю оружием, не подчиняясь ни царю, ни официальным правилам.
— Или кто-то хочет, чтобы мы так подумали, — заметил Парис.
Иларион поднял глаза.
— Это тоже возможно. Но пока у нас нет причин считать, что задержанное судно имеет отношение к старому делу Артемона. Мы должны оставить эти истории раздельными, пока не появятся доказательства обратного.
Гектор согласился. Он не хотел возвращаться к бесконечному поиску теней, когда перед городом стояла более непосредственная опасность.
— Достаточно, — сказал он. — Пусть Иларион сохранит донесение. Мы не будем отправлять людей по всем портам в поисках Филократа. Сейчас важнее знать, что происходит у наших берегов.
Парис посмотрел на брата.
— А если это предупреждение?
— Тогда мы должны его понять, но не позволить ему управлять нами.
Вечером Гектор отправился к южным воротам. Там он встретил Тимона, того самого мальчика, чей отец был ранен во время прежних беспорядков. Теперь мужчина уже мог самостоятельно передвигаться, хотя ещё не вернулся к работе.
Тимон сидел на низкой каменной стене и вырезал из дерева маленькую фигурку коня.
— Ты опять здесь? — спросил Гектор.
Мальчик поднялся.
— Отец сказал, что скоро сможет снова работать. Он хочет починить крышу, пока не начались дожди.
— Это хорошая новость.
— А война будет?
Гектор не сразу ответил. Он не любил говорить детям то, чего не мог знать сам.
— Мы делаем всё, чтобы её не было.
— Но если она начнётся, ты пойдёшь сражаться?
— Да. Я буду защищать город.
Мальчик опустил голову.
— А мой отец?
— Твой отец будет заниматься тем, что умеет лучше всего. Ему не нужно возвращаться на стену, пока он не поправится.
Тимон немного подумал и протянул Гектору деревянного коня.
— Я сделал его для тебя. Он не очень красивый, но у него крепкие ноги.
Гектор взял фигурку и внимательно рассмотрел её.
— Знаешь, Тимон, крепкие ноги иногда важнее красивой гривы.
Мальчик улыбнулся.
Когда Гектор ушёл, он ещё долго держал коня в руке. Он думал о том, что город защищают не только воины. Его защищают те, кто выращивает хлеб, строит дома, лечит раненых, растит детей и надеется, что завтрашний день будет похож на сегодняшний.
И если когда-нибудь ему придётся вести этих людей в бой, он должен будет помнить каждое лицо.
Через два дня в Спарту прибыл новый гонец.
Он привёз сообщение о том, что несколько торговых судов отказались выходить в море из-за слухов о готовящемся нападении. Цены на зерно в некоторых портах начали расти. Купцы требовали гарантий безопасности, а владельцы кораблей просили разрешить им ходить только большими группами.
Менелай прочитал донесение и сразу понял, что происходящее опаснее, чем казалось.
— Если торговля остановится, начнутся перебои с продовольствием, — сказал он Одиссею. — А за ними последуют недовольство и обвинения. Люди станут искать виновных.
— Именно поэтому я и не хочу, чтобы слухи заменяли решения, — ответил Одиссей. — Кто-то получает выгоду от страха. Но мы пока не знаем, кто именно.
— Агамемнон воспользуется этим, чтобы снова поставить вопрос о походе.
— Он уже готовит речь.
Менелай посмотрел на него.
— Что ты собираешься предложить совету?
— Создать совместную охрану торговых путей и направить послов в города, чьи суда подверглись задержкам. Пусть торговцы знают, что ахейские цари способны защищать море, не объявляя войну каждому, кто вызывает подозрение.
— А Троя?
— Если Приам согласится на взаимные правила, это станет полезным знаком. Если откажется, мы узнаем больше. Но я не думаю, что он откажется.
Менелай кивнул.
— Тогда нужно пригласить его представителей.
Одиссей посмотрел на него с лёгким удивлением.
— Ты готов к переговорам с Троей?
— Я готов к переговорам с теми, кто не собирается нападать на меня. И я хочу знать, действительно ли Приам намерен сохранить мир.
— А если Агамемнон будет против?
Менелай помолчал.
— Тогда ему придётся объяснить, почему он боится разговора.
В Трою известие о предложении совместной охраны торговых путей пришло вместе с письмом Менелая. Приам прочитал его в присутствии Гектора, Париса и Иараса.
— Это первый разумный шаг за долгое время, — произнёс царь.
— Если Агамемнон не сорвёт переговоры, — заметил Гектор.
— Он не может единолично распоряжаться всеми ахейскими царями, — ответил Приам. — И Менелай, судя по письму, намерен отстаивать собственную позицию.
Парис перечитал последние строки.
— Менелай предлагает, чтобы каждая сторона сообщала о передвижении военных кораблей вблизи торговых маршрутов. Он также предлагает обмен сведениями о задержанных грузах.
— Это справедливо, — сказал Иарас. — Но не забывайте: даже справедливое соглашение не спасёт от человека, который решил его нарушить.
Приам посмотрел на старого царя.
— Значит, мы должны согласиться?
— Да. Но с ясными условиями. Троя не должна принимать чужие приказы на своей земле, а ахейцы не должны считать любое движение нашего корабля угрозой. Если они хотят мира, пусть он будет взаимным.
Царь подозвал писца.
— Подготовьте ответ Менелаю. Мы согласны направить представителей для обсуждения охраны торговых путей и порядка морского наблюдения. Переговоры должны состояться на нейтральной территории.
Гектор поднялся.
— Я отправлю людей к западным дозорам. Необходимо убедиться, что неизвестное судно больше не подходит к нашим бухтам.
— Хорошо, — сказал Приам. — Но без самовольных нападений.
— Я понял.
Парис остался рядом с отцом.
— Если переговоры состоятся, возможно, мы впервые за долгое время сможем говорить не о прошлом, а о будущем.
Приам посмотрел на него.
— Я хотел бы, чтобы ты оказался прав.
Но в ту же ночь к южной гавани Трои подошёл небольшой корабль. Он не поднял ни одного знамени и не стал входить в порт. С палубы спустили лодку, которая приблизилась к берегу, оставила у камней запечатанный свёрток и немедленно повернула обратно.
Дозорные нашли его перед рассветом.
Внутри лежала короткая записка, написанная незнакомой рукой:
«Не доверяйте тем, кто предлагает вам мир. Решение о войне уже принято».
Гектор прочитал записку дважды. Затем передал её Парису.
— Это может быть угрозой, — сказал Парис. — Или попыткой сорвать переговоры.
— Может быть и тем и другим. Но пока мы не знаем, кто её прислал.
Гектор посмотрел на серое море.
— Теперь у нас есть предупреждение. И мы должны быть готовы к тому, что оно окажется правдой.
Глава сто пятьдесят вторая. Перед бурей
Записку, найденную у южной гавани, Приам прочитал ещё до восхода солнца. Он не стал созывать большой совет, но распорядился пригласить Гектора, Париса, Илариона и Иараса. Когда все собрались, царь положил свёрток на стол.
— Кто-то хочет, чтобы мы испугались переговоров, — сказал он. — Или чтобы мы поверили, будто война уже решена и сопротивляться ей бессмысленно.
Гектор стоял у окна, скрестив руки на груди.
— Дозорные не видели, кто оставил свёрток. Лодка ушла прежде, чем наши люди успели спуститься к берегу.
— Судно с птицей? — спросил Парис.
— Нет. На этот раз знака на корме не было. Но ночью трудно различить изображения на расстоянии.
Иларион осторожно развернул записку и осмотрел её с обеих сторон.
— Бумага, если можно так назвать этот пергамент, не имеет ни печати, ни отметки отправителя. Почерк намеренно изменён. По нему мы ничего не установим.
— А содержание? — спросил Приам.
— Содержание может быть правдой, ложью или попыткой заставить нас действовать так, как желает неизвестный автор.
Иарас, до этого молча сидевший у стены, поднял голову.
— Я бы не спешил искать автора. Важнее понять, почему он хочет, чтобы мы приняли его слова за истину.
— Ты думаешь, кто-то из ахейцев уже принял решение? — спросил Приам.
— Я думаю, что в любом большом союзе найдутся люди, которым выгодно столкновение. Но это ещё не значит, что все правители согласны с ними.
Гектор повернулся от окна.
— Если мы продолжим подготовку к обороне, нас могут обвинить в том, что мы сами готовимся к нападению.
— Поэтому не скрывай подготовку, — ответил Приам. — Пусть торговые города знают, что мы укрепляем стены и охраняем гавани. Но не отправляй воинов за пределы наших земель без необходимости. Мы не должны давать никому повода представить Трою виновницей войны.
Парис взял записку.
— А переговоры?
— Они состоятся, — твёрдо сказал Приам. — Если другая сторона откажется, это будет её решение. Но мы не станем отказываться первыми.
В тот же день Менелай получил ответ из Трои. Он прочитал его в присутствии Одиссея, после чего положил письмо на стол.
— Приам согласен, — сказал он. — Предлагает встретиться на Крании.
Одиссей кивнул.
— Хорошее место. Там нет необходимости входить в пределы владений одной из сторон.
— Он готов направить Париса и Деметрия.
— А ты?
— Я отправлюсь сам. Не хочу, чтобы кто-нибудь позднее утверждал, будто я уклонился от прямого разговора.
Одиссей некоторое время рассматривал карту.
— Тогда я тоже поеду.
Менелай удивлённо посмотрел на него.
— Агамемнон может воспринять это как недоверие.
— Он и без того считает, что я слишком часто мешаю ему. Но если переговоры провалятся, мне важно знать, почему.
— Ты не веришь, что они могут закончиться миром?
Одиссей усмехнулся.
— Я верю в возможность мира. Но давно перестал считать, что одной веры достаточно.
Менелай взял письмо Приама и перечитал его последние строки.
— Он пишет, что Троя не намерена ограничивать передвижение торговых судов, если они соблюдают общие правила. Это разумно.
— Тогда посмотрим, насколько разумно удастся говорить людям, которые привыкли подозревать друг друга.
Агамемнон узнал о предстоящей встрече вечером. Он был недоволен тем, что Менелай принял решение, не дождавшись нового совета ахейских царей.
— Ты собираешься встречаться с троянцами без общего согласия? — спросил он.
— Я собираюсь обсуждать безопасность торговых путей.
— А если они используют переговоры, чтобы выиграть время?
— Тогда мы ничего не потеряем, кроме нескольких дней.
— Ты недооцениваешь их.
Менелай посмотрел на брата.
— А ты переоцениваешь опасность, когда она помогает тебе получить поддержку.
Агамемнон сдержал раздражение.
— Ты забываешь, что я отвечаю за единство ахейского союза.
— Я не забываю. Но единство не означает, что все должны соглашаться с тобой.
Агамемнон подошёл к столу.
— Хорошо. Езжай. Но не обещай им того, чего не сможешь выполнить.
— Я не собираюсь обещать ничего, кроме честного разговора.
— И не забывай, что Троя остаётся нашим возможным противником.
— Возможным, — повторил Менелай. — Именно это слово я и хочу сохранить.
После ухода брата Агамемнон долго стоял у карты побережья. Он понимал, что не может запретить Менелаю встречаться с троянцами, не вызвав недовольства других правителей. Но он также знал, что переговоры могут изменить настроение ахейского совета.
В глубине души его тревожила не только Троя. Его тревожило то, что союз, который он привык считать своей опорой, постепенно переставал следовать за ним без вопросов.
На Крании Парис прибыл первым.
Он давно знал этот остров и помнил встречу с Одиссеем, состоявшуюся здесь прежде. Тогда они говорили о старых договорах, о судьбе людей, оказавшихся между двумя царствами, и о том, что правда нередко становится опаснее лжи, когда её пытаются использовать ради власти.
Теперь Парис смотрел на знакомую пристань и думал, насколько изменился мир за прошедшее время.
Деметрий стоял рядом с ним.
— Ты надеешься, что Менелай согласится на соглашение? — спросил он.
— Я надеюсь, что он придёт не ради того, чтобы произнести заранее приготовленную речь.
— А если он привезёт требования Агамемнона?
— Тогда мы выслушаем их. Но не станем принимать то, что лишает Трою самостоятельности.
Деметрий улыбнулся.
— Ты научился говорить как царь.
— Нет. Просто слишком часто видел, как чужие решения становятся бедой для тех, кто их не принимал.
Когда на горизонте показался корабль Менелая, Парис вышел к краю пристани.
Менелай сошёл на берег без многочисленной свиты. За ним спустился Одиссей. Некоторое время трое мужчин молча смотрели друг на друга.
Первым заговорил Менелай:
— Я рад, что вы согласились встретиться.
— Мы тоже, — ответил Парис. — Надеюсь, сегодня нам удастся говорить о том, что ещё можно сохранить.
Одиссей оглядел пристань.
— Здесь достаточно места для разговора и нет необходимости устраивать церемонии. Предлагаю начать с главного: никто из нас не хочет, чтобы торговые корабли становились причиной столкновения.
Они прошли в небольшой каменный дом, где уже подготовили стол и места для переговоров.
Разговор оказался труднее, чем предполагали все трое.
Менелай потребовал, чтобы Троя сообщала о перемещении крупных военных кораблей вблизи торговых путей. Парис согласился при условии, что такое же правило будет действовать и для ахейских судов.
Одиссей предложил создать общий перечень торговых портов, в которых корабли обеих сторон смогут получать помощь и ремонт без опасения быть задержанными. Деметрий добавил, что любые ограничения на перевозку оружия должны быть одинаковыми для всех участников соглашения.
— Вы хотите, чтобы мы не могли перевозить оружие в собственные города? — спросил Менелай.
— Нет, — ответил Деметрий. — Мы предлагаем заранее определять, какие грузы относятся к военным поставкам, и требовать подтверждения их получателя. Тогда никто не сможет выдавать оружие за обычный товар, а торговые капитаны не будут отвечать за распоряжения, о которых им ничего не известно.
Одиссей одобрительно кивнул.
— Это разумно.
Менелай посмотрел на Париса.
— А что вы готовы предложить в ответ?
— Не использовать торговые суда для военных перевозок без указания назначения груза. Не приближать боевые корабли к чужим гаваням без предварительного уведомления. И не задерживать торговцев только потому, что они принадлежат другому народу.
— А если кто-то нарушит соглашение?
Парис ответил не сразу.
— Тогда он должен отвечать за собственное нарушение. Но не весь его город.
Менелай задумался.
— Ты понимаешь, что многие ахейцы не согласятся с такой формулировкой?
— Понимаю. Но если мы заранее решим, что за поступок одного человека должен расплачиваться целый народ, никакое соглашение не имеет смысла.
Одиссей положил ладонь на стол.
— Я предлагаю записать именно это. Ответственность должна быть личной или принадлежать тем, кто непосредственно отдал приказ. Ни Троя, ни ахейский союз не должны становиться заложниками действий отдельных людей.
Деметрий начал записывать условия.
Работа продолжалась несколько часов. Они спорили о сроках уведомления, о порядке проверки грузов и о том, кто будет рассматривать жалобы торговых капитанов. Впервые за долгое время речь шла не о старых обидах, а о конкретных правилах, которые могли облегчить жизнь людям по обе стороны моря.
Однако к вечеру стало ясно, что одного вопроса им решить не удастся.
Менелай потребовал, чтобы Троя не принимала на службу военных советников из городов, находящихся в состоянии открытого конфликта с ахейцами. Парис возразил, что подобное условие ограничивает право троянского царя самостоятельно определять, с кем ему сотрудничать.
— Я не прошу вас подчиняться ахейцам, — сказал Менелай. — Но не могу согласиться, чтобы под видом торгового соглашения в Трое появлялись люди, готовящие нападения на наши владения.
— Тогда мы должны определить, что считается подготовкой нападения, — ответил Парис. — Иначе любой человек, которого вы не захотите видеть рядом с нами, окажется объявлен военным советником.
Одиссей вмешался:
— Этот вопрос нельзя решить сегодня. Оставим его для следующей встречи. Не следует позволять одному спорному пункту уничтожить всё, о чём мы уже договорились.
Менелай неохотно согласился.
Когда переговоры закончились, они подписали предварительную запись о намерениях. Это ещё не было окончательным договором, но теперь у обеих сторон имелось основание продолжить разговор.
Ночью Одиссей вышел к морю. Парис уже стоял у воды, наблюдая за далёкими огнями кораблей.
— Ты доволен? — спросил Одиссей.
— Я ожидал большего.
— Это обычное чувство после первых переговоров.
Парис повернулся к нему.
— Ты ведь понимаешь, что Агамемнон не будет рад нашему соглашению.
— Он не обязан радоваться. Но ему придётся объяснить ахейцам, почему он выступает против мер, которые защищают их торговлю.
— Ты считаешь, что он решится начать войну вопреки Менелаю?
Одиссей долго смотрел на тёмную линию горизонта.
— Агамемнон не любит проигрывать. И ещё меньше он любит, когда другие люди принимают решения без него. Но даже он не может заставить всех идти за собой. Пока.
Парис опустил глаза.
— Значит, нам остаётся надеяться, что разум победит.
— Надеяться можно. Но я бы посоветовал тебе продолжать укреплять стены.
Одиссей сказал это без улыбки.
Парис понял, что собеседник не пытается его напугать. Это было предупреждение человека, который слишком хорошо знал цену политическим обещаниям.
На рассвете Менелай отправил в Спарту письмо. Он сообщал, что переговоры прошли успешно, хотя окончательного соглашения пока нет. Он просил ахейских царей поддержать дальнейшее обсуждение условий и не предпринимать военных действий до следующего совета.
Но в Спарте его письмо встретили не только с облегчением.
Агамемнон уже получил донесение от одного из командиров: несколько кораблей, собранных для охраны южных торговых путей, получили приказ изменить маршрут и направиться к островам, расположенным неподалёку от троянского побережья.
Приказ был подписан от имени военного совета, хотя сам совет такого решения не принимал. Агамемнон перечитал документ и понял, что теперь перед ним стоит вопрос, который нельзя отложить. Кто-то из его людей действовал самостоятельно. И если это продолжится, война может начаться раньше, чем он успеет решить, нужна ли она ему самому.
Глава сто пятьдесят третья. Приказ без согласия
Агамемнон не спал почти всю ночь. Перед ним лежала табличка с приказом, который должен был направить несколько ахейских кораблей к островам неподалёку от троянского побережья. На документе стояла отметка военного совета, однако он прекрасно помнил, что такого решения совет не принимал.
Это обстоятельство беспокоило его сильнее, чем само движение кораблей. Если кто-то позволял себе отдавать приказы от имени объединённого войска, значит, власть, которую Агамемнон считал своей, уже не была такой прочной, как прежде.
Утром он вызвал начальника морской охраны.
— Кто передал этот приказ?
— Его доставил посыльный из южной гавани, царь. Он утверждал, что распоряжение получено от военного управления.
— Кто его подписал?
— Имя не указано. Только знак совета.
— Кто разрешил использовать этот знак?
Начальник опустил глаза.
— Мне неизвестно.
Агамемнон резко поднялся.
— Ты командуешь кораблями и не знаешь, кто отдаёт тебе приказы?
— Я получил распоряжение, которое выглядело законным. На нём была отметка, используемая при передаче решений совета.
— А ты не подумал проверить его?
— Подумал, царь. Но корабли уже находились в готовности, а посыльный требовал немедленного исполнения.
Агамемнон некоторое время молчал.
— Отправь гонца. Корабли должны изменить курс и вернуться в прежние места стоянки. Никто не должен приближаться к троянскому побережью без моего личного подтверждения и согласия совета.
— Будет исполнено.
Когда начальник ушёл, Агамемнон вновь посмотрел на табличку. Он не мог знать, кто стоял за самовольным приказом, но понимал, что подобная история способна разрушить остатки доверия между ахейскими правителями.
Менелай вернулся в Спарту на следующий день. Он рассчитывал встретиться с братом и доложить о результатах переговоров, но ещё на пристани узнал о передвижении кораблей.
Он сразу направился во дворец.
— Почему корабли получили приказ идти к троянским островам? — спросил он, едва увидел Агамемнона.
— Приказ был незаконным. Я уже распорядился отменить его.
— Кто его отдал?
— Пока неизвестно.
— Тогда нам нужно сообщить об этом остальным царям.
Агамемнон нахмурился.
— Зачем выносить внутреннее дело на общий совет, прежде чем мы выяснили, кто виновен?
— Потому что речь идёт о кораблях, которые должны были действовать от имени всего союза. Если бы они приблизились к Трое, никто не стал бы разбираться, кто именно отдал приказ. Ответственность легла бы на всех нас.
— Я не собираюсь оправдываться перед каждым правителем за ошибки подчинённых.
— Это не оправдание. Это необходимость сохранить доверие.
Агамемнон подошёл к брату.
— Ты привёз из Крании соглашение, которое ограничивает наши действия, а теперь требуешь публично сообщить, что наши собственные командиры не подчиняются приказам. Ты понимаешь, как это выглядит?
— Лучше признать ошибку, чем позволить ей превратиться в войну.
Агамемнон отвернулся.
— Я соберу совет. Но не рассчитывай, что все поддержат твои предложения.
— Я и не рассчитываю. Я хочу, чтобы они услышали правду.
На заседании ахейского совета царила напряжённая атмосфера. Одни правители уже знали о самовольном приказе, другие услышали о нём впервые. Агамемнон сам изложил обстоятельства, не пытаясь скрыть, что документ не был утверждён советом.
— Корабли получили распоряжение изменить маршрут и приблизиться к восточным островам, — сказал он. — Приказ не имел законной силы. Я распорядился отменить его. Сейчас устанавливается, кто использовал знак военного совета без разрешения.
Один из царей поднялся.
— Если бы корабли выполнили приказ, Троя могла бы счесть это подготовкой нападения.
— Именно поэтому приказ отменён, — ответил Агамемнон.
— Но кто будет отвечать за случившееся?
— Тот, кто его отдал.
Менелай поднялся следом.
— Я предлагаю установить правило: ни один командир не вправе менять маршрут военных кораблей без подтверждения двух уполномоченных лиц. Кроме того, все подобные распоряжения должны немедленно сообщаться участникам союза.
Несколько правителей поддержали его.
Одиссей, прибывший незадолго до заседания, добавил:
— Необходимо также предупредить Трою, что приказ был самовольным и отменён. Иначе там могут принять передвижение наших кораблей за нарушение достигнутых договорённостей.
Агамемнон неохотно согласился.
— Пусть будет отправлено сообщение. Но я не хочу, чтобы ахейцы выглядели неспособными управлять собственными силами.
— Тогда докажем, что способны, — ответил Одиссей. — Не скрывая случившегося, а исправляя его.
Совет принял предложенные меры. Решение далось нелегко, но впервые за долгое время Агамемгнон оказался вынужден считаться с мнением большинства.
В Трое известие о самовольном приказе встретили с осторожным облегчением.
Гектор получил сообщение от Менелая и сразу передал его Приаму. Царь прочитал письмо, затем посмотрел на сына.
— Значит, ахейцы сами остановили свои корабли.
— Да. Но неизвестно, кто отдал первоначальный приказ.
— И пока это не имеет решающего значения. Главное, что Менелай не позволил ему привести к столкновению.
Парис, присутствовавший при разговоре, заметил:
— Возможно, теперь переговоры получат продолжение.
— Возможно, — ответил Приам. — Но мы не должны считать, что опасность миновала.
Гектор согласился.
— Я усилю наблюдение за побережьем. Но наши корабли останутся в пределах обычных маршрутов.
— Хорошо. И передай Менелаю, что мы приветствуем его решение сообщить о случившемся.
Парис задумался.
— Отец, если кто-то намеренно пытался столкнуть нас с ахейцами, значит, ему невыгодно соглашение.
— Да. Но мы не будем искать врагов там, где пока нет доказательств. Нам достаточно знать, что есть люди, способные использовать чужие полномочия ради собственных целей.
Тем временем в одном из ахейских портов капитан задержанного торгового судна Евклид ожидал решения о своей дальнейшей судьбе.
Одиссей вновь встретился с ним и сообщил, что его отпустят после завершения проверки груза. Однако капитан попросил разрешения рассказать ещё об одном обстоятельстве.
— Я вспомнил кое-что, — сказал он. — Когда Филократ передавал мне документы, рядом с ним стоял человек, которого я видел раньше в южной гавани. Он не участвовал в разговоре, но, когда мы уходили, я заметил у него на поясе знак военного управления.
— Ты знаешь его имя?
— Нет. Но он был одним из тех, кто сопровождал корабли, прибывавшие из западных портов.
Одиссей внимательно посмотрел на капитана.
— Ты уверен, что видел именно знак военного управления?
— Да. Я не могу ошибиться. Такие знаки я видел много раз.
Одиссей не стал задавать новых вопросов. Он понимал, что очередное свидетельство не решает дела, но подтверждает необходимость проверить, кто использует военные полномочия в торговых перевозках.
Он распорядился отпустить Евклида и его команду, а сведения передать Менелаю.
Вечером Менелай встретился с Еленой. Она заметила его усталость и не стала сразу спрашивать о делах.
Они прошли в сад, где уже зажгли светильники. Некоторое время говорили о доме, о письмах и о том, как изменились люди за последние годы.
Наконец Елена спросила:
— Переговоры с Парисом действительно могут что-нибудь изменить?
— Они уже изменили. Сегодня ахейский совет впервые официально отменил приказ, который мог привести к столкновению.
— Значит, мир ещё возможен?
Менелай посмотрел на неё.
— Возможен. Но я не знаю, насколько долго удастся его удерживать.
— А если Агамемнон всё-таки решит начать поход?
— Тогда ему придётся убедить остальных царей.
Елена остановилась.
— А если убедит?
Менелай не стал утешать её пустыми обещаниями.
— Тогда я буду против. Но не могу обещать, что смогу остановить всех.
Она опустила глаза.
— Я не хочу, чтобы из-за меня погибали люди.
— Ты не виновата в том, что кто-то решил использовать твоё имя.
— Но ведь когда-то всё началось именно с моего отъезда.
Менелай взял её за руку.
— Началось не с тебя. Началось с поступков людей, которые решили, что чужая воля не имеет значения. Не бери на себя их вину.
Елена посмотрела на него с благодарностью.
В этот вечер они впервые за долгое время говорили не о прошлом, которое нельзя изменить, а о будущем, которое ещё можно было сохранить.
На следующее утро в Спарту пришло сообщение от морских дозорных.
У западного побережья вновь заметили судно с изображением птицы. Оно двигалось на юг, не приближаясь к портам, но за ним следовал второй корабль, не имевший никаких знаков.
Дозорные не стали преследовать их. Они лишь передали сведения в ближайшую гавань.
Агамемнон прочитал донесение и приказал немедленно подготовить флот к выходу.
Менелай, узнав об этом, направился к нему.
— Ты обещал, что корабли не покинут гавани без решения совета.
— Я не собираюсь ждать, пока неизвестные суда приблизятся к нашим берегам.
— Тогда объясни, куда ты собираешься их отправить.
Агамемнон посмотрел на карту.
— К южным островам. Мы должны выяснить, что происходит.
— Согласуй маршрут с советом.
— Не каждый вопрос можно решать голосованием.
— Но если корабли столкнутся с троянскими дозорами, последствия будут общими.
Агамемнон ничего не ответил.
Впервые за долгое время Менелай увидел в лице брата не только раздражение, но и сомнение. Возможно, тот и сам понимал, что стоит слишком близко к черте, за которой любое решение может оказаться необратимым.
Но сомнение ещё не означало отказа. А на востоке, в Трое, Гектор уже получил сообщение о движении неизвестных кораблей. Он собрал командиров и приказал готовить оборону побережья. Война ещё не была объявлена. Однако теперь каждый новый приказ мог стать тем самым первым шагом, после которого отступить будет значительно труднее.
Глава сто пятьдесят четвёртая. Последний мирный день
К полудню в Спарте стало известно, что Агамемнон всё-таки распорядился готовить корабли к выходу. Он не объявлял похода и не называл Трою противником, однако состав флота и направление его движения не оставляли сомнений: речь шла уже не об обычной охране торговых путей.
Менелай узнал об этом от начальника гавани. Он сразу направился к брату, но Агамемнон не принял его. Вместо этого он отправил сообщение, что намерен лично объяснить своё решение на следующем заседании совета.
— Он хочет поставить нас перед свершившимся фактом, — сказал Менелай Одиссею.
Они находились в небольшом помещении возле дворца. На столе лежали карты островов и прибрежных маршрутов.
— Возможно, — ответил Одиссей. — Но пока корабли не вышли в море, решение ещё можно изменить.
— А если выйдут?
— Тогда многое будет зависеть от того, кто встретит их первым.
Менелай посмотрел на карту.
— Я не позволю ему использовать моё имя для этого похода.
— Тогда тебе придётся сказать это не только брату, но и всем командирам, которые уже ждут приказа.
Менелай поднялся.
— Я скажу.
В Трое Гектор провёл утро на побережье. Дозорные заметили движение ахейских судов у дальних островов, и теперь требовалось решить, как действовать, если они приблизятся.
Командиры предлагали разные варианты. Одни настаивали на том, чтобы вывести троянские корабли навстречу и продемонстрировать готовность к бою. Другие считали, что лучше оставить флот в гавани, усилив береговую оборону.
Гектор выслушал всех.
— Мы не будем первыми пересекать границу, за которой начинается столкновение. Но ни один корабль не должен подойти к нашим портам без предупреждения. Если ахейцы направятся к берегу, мы потребуем объяснений. Если они попытаются высадить воинов, будем защищаться.
Один из командиров возразил:
— А если они просто хотят проверить нашу решимость?
— Пусть проверяют. Но мы не обязаны доказывать свою решимость нападением.
Когда совещание закончилось, к Гектору подошёл Парис.
— Ты правильно поступил, — сказал он.
— Не уверен, что все со мной согласны.
— Все не обязаны соглашаться. Главное, чтобы они понимали, почему ты принимаешь такое решение.
Гектор посмотрел на море.
— Я не боюсь сражения, Парис. Я боюсь того, что оно станет неизбежным из-за нескольких людей, которым не хватает терпения или власти.
— Тогда мы должны удержать тех, кто ещё способен слушать.
Гектор улыбнулся.
— Ты всегда ищешь слова. А я предпочитаю, чтобы их не пришлось заменять оружием.
В тот же день Приам получил письмо от Менелая. В нём сообщалось, что ахейский царь намерен выступить против самовольного военного похода и потребовать нового заседания совета.
Приам прочитал письмо дважды.
— Менелай рискует своим положением, — сказал он Иарасу.
— Возможно, он наконец понял, что положение царя ничего не стоит, если ради его сохранения приходится предавать собственную совесть.
— Я не хочу, чтобы он оказался один против всех.
— Тогда не требуй от него большего, чем он способен сделать.
Приам подошёл к окну. Внизу, во внутреннем дворе, Гекуба разговаривала с Кассандрой. Девушка держала в руках небольшой букет полевых цветов и слушала мать, но взгляд её был устремлён куда-то вдаль.
— Кассандра опять тревожится, — заметил Приам.
Иарас посмотрел на внучку.
— Она часто чувствует то, чего другие не замечают. Но не каждое её беспокойство должно становиться пророчеством.
В этот момент Кассандра подняла голову, словно почувствовала их взгляды. Она подошла к отцу и протянула ему цветы.
— Возьми, отец.
— Для чего?
— Просто так. Сегодня мне захотелось принести их тебе.
Приам принял букет.
— Ты чем-то встревожена?
Она немного помолчала.
— Мне снилось море. На нём было много кораблей, но ни один не двигался. А потом поднялся ветер, и я услышала, как кто-то зовёт город по имени.
Гекуба осторожно коснулась плеча дочери.
— Это был только сон.
— Я знаю, мать.
Приам обнял Кассандру.
— Не позволяй страху отнимать у тебя сегодняшний день.
Она посмотрела на отца.
— Я постараюсь.
На следующий день в ахейском лагере состоялось новое заседание совета. Агамемнон явился туда вместе с несколькими военачальниками, уже готовыми поддержать его предложение.
— Мы не можем бесконечно ждать, — заявил он. — Неизвестные суда перемещаются у наших торговых путей, оружие перевозится без ясного назначения, а Троя продолжает укреплять побережье. Я предлагаю отправить объединённый флот к восточным островам и потребовать от троянцев объяснений.
Менелай поднялся.
— Потребовать объяснений можно и через посольство. Но отправка объединённого флота вблизи Трои будет воспринята как угроза.
— А если они откажутся отвечать?
— Тогда мы будем решать, что делать дальше.
Один из военачальников поддержал Агамемнона:
— Мы уже потратили много времени на разговоры. Люди готовы к походу. Если мы снова отложим решение, командиры начнут сомневаться в нашей силе.
Одиссей спокойно ответил:
— Командиры должны сомневаться не в силе, а в правильности своих действий. Воинство, которое выходит в море без ясной цели, может оказаться опаснее для собственных союзников, чем для противника.
Агамемнон резко повернулся к нему.
— Ты предлагаешь ничего не делать?
— Я предлагаю не выдавать желание воевать за необходимость защищаться.
В зале поднялся шум. Несколько царей начали спорить между собой. Одни поддерживали немедленный выход флота, другие требовали дождаться ответа Трои на предварительные договорённости.
Менелай вновь взял слово:
— Я не отказываюсь защищать наши города. Но я не дам использовать своё имя для похода, который не имеет законного основания. Если вы решите идти на Трою, делайте это без ссылки на мою семейную историю.
Эти слова произвели впечатление даже на тех, кто прежде поддерживал Агамемнона.
Решение было отложено. Совет постановил дождаться следующего сообщения из Трои и повторно рассмотреть вопрос о совместной охране торговых путей.
Агамемнон вышел из зала молча.
Одиссей догнал Менелая у колоннады.
— Ты сделал то, что должен был сделать.
— Но ничего не изменилось.
— Изменилось. Теперь каждый ахейский царь знает, что ты не согласен с походом. Агамемнону будет труднее говорить от имени всех.
Менелай посмотрел на него.
— А если он всё равно решится?
Одиссей не ответил сразу.
— Тогда нам придётся выбирать, что важнее: сохранить союз любой ценой или не позволить ему уничтожить то, ради чего он существует.
Вечером в Трою вернулся корабль, отправленный Приамом к соседним городам. Послы привезли хорошие новости: несколько правителей согласились поддержать торговое соглашение и предложили совместно охранять прибрежные пути. Никто из них не хотел войны, но все опасались, что конфликт между Троей и ахейцами нарушит привычную жизнь побережья.
Приам выслушал послов и поблагодарил их.
— Передайте нашим соседям, что Троя ценит их благоразумие. Мы готовы обсуждать общие меры защиты и не намерены вмешиваться в дела их городов.
После встречи Гектор и Парис остались с отцом.
— У нас появляется поддержка, — сказал Парис.
— Поддержка ещё не означает военного союза, — заметил Гектор.
— Я и не говорю о союзе. Но если ахейцы решат начать поход, им будет труднее представить его как единодушное решение всех народов побережья.
Приам задумался.
— Мы не должны втягивать соседей в нашу борьбу. Если они захотят помочь, пусть делают это по собственной воле.
Гектор кивнул.
— Я продолжу укрепление стен.
Парис посмотрел на отца.
— А я хочу отправиться в южные поселения. Люди должны знать, что царь не собирается оставлять их без защиты.
— Поезжай, — согласился Приам. — Только не обещай того, чего мы не сможем выполнить.
Поздно ночью Парис вернулся домой. Елена прислала ему ответ на последнее письмо. Она писала, что в Спарте стало тревожнее, что Менелай старается сохранить мир и что сама она всё чаще вспоминает Трою.
«Я не знаю, когда мы увидимся, — писала она. — Но мне хочется верить, что однажды мы сможем встретиться без страха, без чужих приказов и без необходимости объяснять кому-либо, почему имеем право быть рядом».
Парис перечитал письмо и положил его рядом с другими.
Он вышел на балкон. Над городом стояла ясная ночь. Вдали, за стенами, слышались голоса дозорных. В гавани горели сигнальные огни.
Он подумал о Елене, о Менелае, о брате, который готовился защищать город, и об отце, который всё ещё надеялся сохранить мир.
В эту ночь Парис впервые почувствовал, что прежняя жизнь окончательно осталась позади. Даже если война не начнётся завтра, всё уже изменилось. Люди стали внимательнее прислушиваться к морю, чаще оглядываться на дорогу и реже говорить о далёких путешествиях.
А на западном горизонте, почти незаметно среди ночной темноты, двигались корабли.Их было больше, чем видели дозорные накануне.
Глава сто пятьдесят пятая. Последний закат Трои
Война началась не с громкого объявления и не с единственного рокового решения. Она началась с того, что однажды утром люди увидели на горизонте слишком много кораблей.
Сначала дозорные приняли их за торговый флот. Но вскоре стало ясно, что суда идут строем, держат одинаковое расстояние друг от друга и несут на палубах вооружённых воинов. Ветер относил их к южному побережью Трои.
Гектор получил донесение на рассвете. Он не стал ждать, пока корабли приблизятся к гавани, и немедленно приказал поднять тревогу. На стенах появились лучники, у ворот заняли места отряды защитников, а жители ближайших поселений начали уходить за городские укрепления.
Парис встретил брата у южной башни.
— Они всё-таки пришли, — сказал он.
— Да, — ответил Гектор. — Теперь нам предстоит узнать, зачем именно.
— Ты ещё надеешься на переговоры?
Гектор посмотрел на море.
— Надежда не мешает готовиться к сражению.
Первое столкновение произошло у небольшого острова, где троянские дозорные попытались выяснить намерения приближавшихся судов. Ахейцы потребовали, чтобы троянцы покинули воды, которые считали своими. Троянский командир отказался, сославшись на прежние договорённости.
Вскоре раздались первые выстрелы из луков.
Никто уже не мог установить, кто выпустил первую стрелу. Один из кораблей загорелся, второй потерял управление, а люди, оказавшиеся в воде, взывали о помощи. Когда известие достигло главных сил, обе стороны объявили, что противник напал первым.
Агамемнон увидел в случившемся подтверждение собственной правоты. Он приказал собирать войско и направил гонцов к ахейским царям.
Менелай встретил это известие с гневом.
— Ты хотел охранять торговые пути, а теперь называешь войной то, что сам не сумел предотвратить!
— Я не могу позволить, чтобы наши корабли уничтожали без ответа!
— А ты уверен, что уничтожили их именно троянцы?
Агамемнон отвернулся.
— Войско уже собирается. Теперь поздно отступать.
Одиссей, присутствовавший при разговоре, тихо произнёс:
— Отступить никогда не поздно. Но иногда человек слишком боится признать, что ошибся.
Агамемнон ничего не ответил.
В Трое Приам собрал семью и ближайших военачальников.
— Я не хотел этой войны, — сказал он. — Но теперь, когда чужие корабли идут к нашим берегам, мы обязаны защитить город. Не ради моей власти и не ради славы, а ради тех, кто доверил нам свои жизни.
Иарас, сидевший у окна, долго молчал.
— Я когда-то думал, что царство можно сохранить одними решениями, — произнёс он наконец. — Потом понял, что ни один царь не способен управлять судьбой целого народа. Мы можем лишь отвечать за собственные поступки.
Приам подошёл к нему.
— Я не хочу повторить твоих ошибок.
— Тогда помни: победа, после которой некому жить, не является победой.
Гекуба обняла сыновей. Она старалась не показывать страха, хотя понимала, что впереди их ждут дни, которые могут изменить всё.
Кассандра стояла немного в стороне.
— Я вижу огонь, — сказала она. — Но не знаю, сколько людей успеют пройти сквозь него.
Никто не стал спорить с ней.
Гектор взял её за руку.
— Мы сделаем всё, чтобы этого не случилось.
Ахейское войско высадилось на побережье спустя несколько дней. За ним пришли новые корабли, привезшие воинов, оружие, припасы и военачальников из разных городов.
Среди них были Ахиллес, Аякс, Диомед, Нестор и многие другие. Одиссей прибыл не первым, но вскоре занял место среди тех, кому приходилось принимать самые трудные решения.
Менелай не оставил брата, хотя продолжал возражать против превращения личного конфликта в уничтожение целого города.
Елена встретила его возвращение в Спарте.
— Ты уходишь? — спросила она.
— Я должен быть рядом с ахейцами. Но я не обещаю, что стану участвовать в каждом решении Агамемнона.
— А если он потребует от тебя невозможного?
Менелай взял её руки.
— Тогда я должен буду помнить, что не всё, что требует царь, становится справедливым только потому, что он царь.
Елена долго смотрела на него.
— Возвращайся. Не ради победы. Ради нас.
Он поцеловал её и отправился к войску.
Война не закончилась ни за один сезон, ни за один год.
Между морем и стенами Трои прошли долгие годы. Одни ахейские корабли уходили, другие приходили им на смену. Воины старели, дети становились взрослыми, а молодые люди, которые когда-то провожали отцов на берег, сами надевали оружие.
Город научился жить в осаде. На рынках продолжали торговать, мастера ремонтировали оружие и повозки, женщины ухаживали за ранеными. Люди пытались сохранить привычную жизнь даже тогда, когда за стенами ежедневно гремели сражения.
Гектор стал главным защитником Трои. Он не искал славы и не стремился к тому, чтобы его имя произносили с восхищением. Он знал каждого из своих ближайших воинов, помнил семьи погибших и старался не посылать людей на бессмысленную смерть.
Парис всё чаще находился рядом с ним. Он научился не только говорить, но и принимать решения, от которых зависели человеческие судьбы. Между братьями не было соперничества. Их связывало то, что оказалось крепче любых царских обещаний, — любовь к дому и друг к другу.
Но война не щадила даже самых достойных.
Когда пал Гектор, Троя словно лишилась своего сердца.
В тот день Ахиллес вышел на бой перед стенами города. Гектор принял вызов, понимая, что за его спиной находятся люди, которым некуда отступать.
Они долго сражались, и каждый из них знал, что перед ним не просто противник, а человек, чья судьба стала частью этой войны.
Гектор пал.
Когда весть достигла города, Приам не произнёс ни слова. Гекуба закрыла лицо руками. Андромаха прижала к себе маленького сына, который ещё не понимал, почему взрослые плачут.
Парис стоял у стены и смотрел на поле, где лежал его брат.
Он не кричал и не давал клятв. Только опустился на колени и долго не поднимался.
В тот вечер Троя не зажигала праздничных огней. Даже в домах, где прежде находили утешение в музыке и разговорах, стояла тишина.
Позднее Парис встретился с Ахиллесом.
Их встреча была короткой и страшной. Парис понимал, что перед ним человек, погубивший Гектора, но также видел в нём не чудовище, а воина, которого сама война сделала пленником собственной славы.
Ахиллес погиб прежде, чем пала Троя. Его смерть потрясла ахейское войско. Одни оплакивали великого воина, другие говорили, что вместе с ним ушла последняя надежда на быструю победу.
Одиссей смотрел на погребальный костёр и думал о том, сколько ещё людей должны погибнуть, прежде чем кто-нибудь решится остановить это безумие.
Годы шли.
Приам состарился. Иарас умер, не дождавшись окончания войны. Лаомедонт пережил брата и долго не мог смириться с тем, что город, в котором прошло его детство, постепенно превращается в крепость, окружённую могилами.
Кассандра всё чаще говорила о близком конце. Её предупреждения по-прежнему не принимали всерьёз, и всё же она не переставала пытаться спасти людей.
Когда ахейцы наконец оставили на берегу огромного деревянного коня, многие троянцы восприняли это как знак окончания войны.
Парис не разделял их радости.
— Они не могли столько лет осаждать город, а теперь просто уйти, — сказал он Приаму.
— Что ты предлагаешь?
— Не впускать эту вещь за стены.
Кассандра стояла рядом.
— Внутри смерть, отец. Не принимай этот дар.
Но люди устали. Они хотели верить, что страдания закончились. Некоторые считали деревянного коня посвящением богам, другие — знаком примирения. Споры продолжались до самой ночи.
Приам, измученный годами войны и надеждой на мир, не сумел остановить народ.
Деревянного коня ввели в город.
Ночью, когда Троя уснула, из его полого чрева вышли ахейские воины. Они открыли ворота, и войско, скрывавшееся неподалёку, ворвалось в город.
Пламя появилось сначала у ворот, затем на крышах домов. Улицы наполнились криками, звоном оружия и топотом бегущих людей.
Парис сражался до последнего. Он пытался вывести жителей к северным воротам, но проходы уже были перекрыты. В одном из последних боёв он получил смертельную рану.
Приам погиб во дворце, не пожелав оставить город, которому посвятил жизнь. Гекуба потеряла сыновей и дом. Андромаха спасла ребёнка, но сама оказалась среди пленниц.
Кассандра пережила падение города, однако её голос, как и прежде, никто не захотел услышать вовремя.
Троя горела.
В ту ночь огонь не различал богатых и бедных, царей и простых ремесленников. Он пожирал дворцы, мастерские, храмы, дома и всё то, что люди создавали на протяжении многих поколений.
Среди руин остались каменные основания зданий, обломки колонн, разбитые сосуды и бронзовые застёжки, которые ещё недавно держали одежду людей, уже никогда не возвращавшихся домой.
Артемон, Феона, старые служители и множество тех, чьи имена не попали ни в одну летопись, давно стали частью истории этого города. Их жизни не были менее значимыми оттого, что о них не слагали песен.
Море продолжало шуметь у берега.
Оно видело прибытие кораблей, первые переговоры, обещания и угрозы. Оно слышало голоса тех, кто уходил в бой, и плач тех, кто ждал возвращения. Теперь оно принимало на свои волны обломки сожжённых судов.
Одиссей стоял у берега и смотрел на город.
Он не чувствовал радости победителя.
— Мы взяли Трою, — сказал подошедший воин.
Одиссей медленно повернулся.
— Нет. Мы разрушили её.
— Разве это не одно и то же?
— Для тех, кто потерял дом, — возможно. Для тех, кто ещё помнит, что такое дом, — нет.
Спустя много лет один старый моряк рассказывал своим внукам о Трое.
Он говорил, что видел её стены, высокие башни, шумные площади и гавань, куда приходили корабли из далёких стран. Он рассказывал о Гекторе, который не искал войны, о Парисе, который любил жизнь и не желал чужой смерти, о Приаме, пытавшемся удержать мир, и о женщинах, чьи судьбы оказались в руках мужчин, считавших себя властителями истории.
— А кто победил? — спросил однажды младший внук.
Старик долго молчал.
— Победителей было много, мальчик. Но счастливыми не стали почти никто.
— А Троя?
Старик посмотрел в сторону моря.
— Троя исчезла как город, но не исчезла из памяти людей. Пока кто-нибудь рассказывает о ней, она ещё существует.
Он не знал, что спустя века поэты снова будут искать её на страницах древних песен, историки станут спорить о её стенах, а путешественники будут приходить к месту, где когда-то стояли её башни.
Но он знал главное: у каждого разрушенного города есть своя история, и за каждым великим сражением стоят тысячи человеческих судеб.
Вечером солнце опустилось за горизонт. Его последние лучи коснулись моря, и на мгновение вода стала похожа на расплавленную бронзу.
Старик закрыл глаза.
Ему снова почудились голоса далёкого города, звон кузнечных молотов, детский смех на узких улицах и шаги людей, спешивших домой до наступления темноты.
Он тихо произнёс:
— Прощай, Троя.
И море ответило ему долгим, ровным шумом.
ЭПИЛОГ
Когда память сильнее огня
Прошли столетия.
Многие города успели возникнуть и исчезнуть, сменились царства, народы и языки. Там, где прежде проходили торговые дороги, выросли новые поселения. Там, где стояли древние стены, ветер разносил пыль, а трава постепенно скрывала камни.
Но имя Трои не исчезло.
Его передавали от отца к сыну, от старого сказителя к молодому ученику, от странствующего певца к людям, собиравшимся у вечернего костра. В каждом рассказе оставалась частица правды, смешанная с преданием, а за каждым преданием скрывалась человеческая память.
Одни вспоминали Гектора — защитника, который не отступил перед лицом гибели. Другие говорили о Парисе, чья судьба оказалась связана с любовью, выбором и войной. Третьи произносили имя Приама, старого царя, который до последнего надеялся сохранить свой город.
Но мало кто вспоминал безымянных людей, которые жили в Трое, работали, растили детей, любили, спорили и мечтали о будущем. Они не командовали войсками и не заключали договоров, однако именно ради них существовал город.
И, быть может, именно они были его настоящей душой.
Однажды молодой путник остановился среди древних развалин. Он долго рассматривал камни, пытался представить себе улицы, по которым когда-то проходили тысячи людей, и наконец спросил сопровождавшего его старика:
— Неужели всё это действительно существовало?
Старик улыбнулся.
— Если бы не существовало, разве мы продолжали бы говорить об этом спустя столько веков?
— Но где теперь Троя?
Старик указал на руины.
— Здесь. И там, где о ней помнят.
Путник опустил глаза и поднял небольшой камешек. Он был тёплым от солнца, обычным, ничем не примечательным. Молодой человек положил его в дорожную сумку, словно хотел унести с собой частицу древнего мира.
А далеко за холмами, над морем, опускалось солнце.
Когда-то его свет освещал дворцы Трои, касался щитов воинов, золотил паруса кораблей и заглядывал в окна домов, где матери ждали возвращения сыновей.
Теперь он освещал только камни.
Но история не заканчивается там, где гаснет последний огонь. Она продолжается в памяти тех, кто способен услышать голоса ушедших поколений и понять, что за громкими именами всегда стоят живые человеческие судьбы.
Троя погибла.
Но память о ней оказалась сильнее огня.
И пока человек будет искать в прошлом ответы на вопросы о любви, верности, власти, предательстве и цене человеческой жизни, над древним городом будет продолжать звучать невидимый колокол времени.
Потому что города умирают. Люди уходят. А настоящие истории остаются.
ОТ АВТОРА
О художественном вымысле
Настоящий роман «ПОСЛЕДНИЙ ЗАКАТ» создан на основе древнегреческих мифов, античных преданий, литературных источников и исторических представлений о Трое и Троянской войне.
При работе над произведением автор не ставил перед собой задачу буквально воспроизвести известные мифологические повествования или представить художественную версию событий как документально установленную историю.
Многие персонажи, их характеры, взаимоотношения, диалоги, обстоятельства жизни и отдельные события получили в романе авторское художественное воплощение. Ряд сюжетных линий, политических противоречий, семейных историй, расследований, переговоров и человеческих судеб создан воображением автора и является частью литературного замысла.
Образы Приама, Гектора, Париса, Елены, Менелая, Агамемнона, Одиссея, Ахиллеса и других известных героев переосмыслены с учётом авторского взгляда на человеческую природу, нравственный выбор, любовь, ответственность и трагические последствия войны.
Автор сознательно стремился увидеть за легендарными именами живых людей — со своими надеждами, страхами, слабостями, достоинством и правом на собственную судьбу.
Все расхождения с традиционными мифологическими версиями, а также придуманные обстоятельства и персонажи следует рассматривать как элементы художественного вымысла, а не как утверждения о достоверно установленных исторических фактах.
Главная цель романа — не только рассказать о гибели древнего города, но и напомнить о вечной человеческой цене войн, о хрупкости мира и о том, что даже величайшие исторические события складываются из судеб отдельных людей.

               
                / 31.12.2011 /