Лабазный кадет К ответу и отклику не призываем

Начало http://proza.ru/2026/11/12/76

Метель на улице разыгралась нешуточная. Декабрьский колючий ветер крутил над плацем плотную белую крупу, швырял её в лица застывших повзводно кадет.
Антон стоял в левофланговом ряду своего взвода, там, где полагалось стоять штрафным — без погон, без ремня, со скрещенными за спиной руками. Шинель висела на нем, как на огородном пугале. Суконный воротник больше не прилегал к шее, обнажая тонкую, почти прозрачную ключицу.
— Батальон... Смир-но! — разнеслась над заснеженным плацем команда дежурного офицера.
Рота замерла.
— К проверке... приступить! — скомандовал Штааль, шагая вдоль строя.
Он ровным шагом шел мимо кадет, выкрикивая фамилии. Когда капитан поравнялся со штрафным рядом, Антон попытался выпрямиться, вскинуть подбородок, как учили на кавалерийских смотрах отца. Но вместо доклада из груди вырвался только глухой, свистящий хрип.
В этот момент ветер резко крутанул поземку. Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног, превращаясь в зыбкую, холодную кашу. Он не пошатнулся и не закричал. Он просто и страшно рухнул вперед, как подрубленное дерево, лицом прямо в ледяную крупу плаца. Глухой стук человеческого тела о промерзшую землю заставил строй на мгновение дрогнуть.
— Смирно! Держать строй! — рявкнул Штааль. Его голос сорвался, выдавая глубокую растерянность.

На плацу воцарилась мертвая, звенящая тишина. Ни один кадет не шелохнулся, но по рядам прошел едва уловимый, испуганный вздох. Казанцев мгновенно побледнел и впервые опустил глаза. Гришка Штуцер в третьей шеренге мертвой хваткой сжал кулаки, так, что побелели костяшки, но приказ нарушить не посмел.
Капитан фон Штааль быстро подошел к лежащему парню, опустился на одно колено и перевернул его. Лицо Антона было белым, как окружающий снег, губы посинели, а из приоткрытого рта пахло не зимней свежестью, а горьким, прелым угаром. Штааль приподнял кадета за плечи и поразился тому, каким легким, почти невесомым стало тело шестнадцатилетнего парня. Кожа да кости под казенным сукном.
— Носилки сюда. Из каптерки... санитаров зовите! — негромко, но отчетливо скомандовал капитан дежурному. — В лазарет его. Живо.
Через минуту дядька Степан и подбежавший санитар бережно переложили Антона на брезентовые носилки. Строй стоял неподвижно, провожая глазами уходящих. Бунина уносили по темному коридору цокольного этажа — мимо той самой изразцовой печи, которая все еще ровно, сыто гудела, испуская в пустой коридор едва заметные, горькие струйки соломенного дыма.
Правда о том, что происходило в роте весь этот месяц, еще не была произнесена вслух, но она уже невидимой тяжестью зависла над притихшим батальоном.

***   ***   ***

В лазарете пахло карболкой, сушеным шалфеем и кислым больничным тестом. Здесь было тихо, тепло и совершенно не слышно завывания метели, которая осталась там, за двойными рамами цокольных окон.
Старший врач корпуса, коллежский советник Иван Прохорович — плотный, седой старик в накрахмаленном белом халате поверх форменного сюртука — стоял у изголовья железной кровати. На кровати, утопая в казенной подушке, в забытьи лежал Антон Бунин.
Иногда он приоткрывал глаза. Мутные, подернутые серой пеленой зрачки бессмысленно блуждали по белому потолку. Губы шевелились, беззвучно шепча что-то про «пустой мучной куль» и «контракты на Таганке», но стоило доктору коснуться его плеча, как Антон снова, словно срываясь со скользкого обрыва, проваливался в тяжелый, беспамятный сон. Настоящая болезнь так и не пришла — ни лихорадочного румянца, ни хриплого кашля. Была только эта жуткая, липкая сонная тишина. Про соломенный угар Иван Прохорович так и не догадался: легкие хрипели, но старый доктор списал это на холодный воздух метельного плаца, где кадет упал лицом в снег.
Тяжелая дверь лазаретной палаты тихо скрипнула. Вошел капитан фон Штааль. Он был без шинели, в наглухо застегнутом мундире, осунувшийся и бледный после трех бессонных ночей.

— Ну что у вас, Иван Прохорович? — негромко, сдерживая привычную строевую хрипоту, спросил Штааль. — Когда Бунин вернется в строй? Ему ведомости переписывать... Да и рапорт генералу Селезневу я пока задержал.
Доктор не ответил. Он медленно повернулся к капитану, и Штааль содрогнулся — в глазах обычно добродушного, мягкого Ивана Прохоровича горела холодная, злая ярость.
— В строй? — тихо, почти шепотом переспросил доктор. — Ведомости? Подойдите ближе, Карл Эдуардович. Подойдите, не брезгуйте.
Доктор решительным, резким движением рванул вниз край серого байкового одеяла, обнажая тело Антона. Парня уже переодели в свободную лазаретную рубаху, но Иван Прохорович бесцеремонно задрал подол до самой груди.
Штааль сделал шаг назад и невольно схватился за эфес шпаги.

Перед ним лежало не тело шестнадцатилетнего юноши, а живой скелет. Кожа — серая, пергаментная, с синеватым отливом — так туго обтягивала ребра, что они казались острыми обручами. Живот страшно, неестественно ввалился, образовав глубокую яму под грудиной. Ключицы и тазовые кости торчали так, словно готовы были прорвать истончившийся кожный покров. Это было зрелище из тех, что видят в неурожайные годы в голодающих губерниях, но никак не в элитном Лефортовском корпусе.
— Что это... — пересохшими губами выдавил Штааль. — Что с ним? Чахотка? За чахотку у нас...
— Это не чахотка, капитан! — в голос доктора прорвался металл. Он шагнул вплотную к Штаалю, нависая над немцем. — Это голод! Настоящее, чистейшее голодное истощение! Вы мальчишку вообще кормили?
  — Позвольте... — Штааль растерянно заморгал, его уставной, выверенный мир трещал по швам. — Но как же... Бунин был на полном довольствии… Как и положено, посещал столовую…  Я думал, он чахнет от дворянского стыда. Из-за погон. Из-за строгости отцовской...
— От стыда не усыхают до костей за четыре недели, Карл Эдуардович!  — доктор со свистом выдохнул, его пальцы, сжимавшие край лазаретного халата, дрожали. — Вы ротный командир или надзиратель в каторжном остроге?! Как вы могли не видеть?! Как ваша суконная уставная душа не разглядела, что у вас в роте живого человека в могилу вколачивают?!
Штааль молчал. Впервые за всю службу в Императорской армии он не знал, что ответить. Он ведь искренне не знал. Он видел бледность, видел кляксы, наказывал за нерадивость работой у печи... Он думал, что ломает спесь, а оказалось — смотрел на медленное убийство.
— Значит так, капитан, — Иван Прохорович поправил одеяло на Антоне, и его голос снова стал ледяным. — Мое медицинское свидетельство готово. Я прямо сейчас пишу рапорт по начальству — директору корпуса, генералу Селезневу. И копию — в Главное управление военно-учебных заведений. Вы не кадета воспитывали. Вы мальчишку истязали голодом.
Штааль дернул подбородком, пытаясь вернуть офицерскую гордость:
— Мой рапорт тоже будет подан, Иван Прохорович. Я... я проведу дознание во взводе.
— Проводите что хотите, — доктор отвернулся к окну, спиной показывая, что разговор окончен. — А пока — молитесь. Молитесь своему немецкому богу, Штааль, чтобы этот мальчишка пришел в себя. Чтобы он из этого сна не ушел прямиком на Семеновское кладбище. Потому что если он умрет — ваш мундир вас не спасет. Ни перед генералом, ни перед его отцом-полковником.
Капитан фон Штааль круто повернулся и, не прощаясь, вышел, тяжело стуча сапогами по звонкому паркету коридора. А в лазарете, в тишине шестнадцатой палаты, Антон Бунин сделал короткий, судорожный вздох и снова поглубже спрятал лицо в казенную подушку, уходя в серый, безветренный соломенный туман, где никто не кричал, не отнимал хлеб и не требовал дворянской чести.

***   ***   ***

Впервые за годы безупречной службы капитан фон Штааль нарушил уставной покой Императорского корпуса. Он поднял роту по тревоге прямо поздним вечером, объявив внеочередное построение в цокольном этаже — у той самой изразцовой печи, где все еще висел едва уловимый, горький дух сырой соломы.
Штааль не сел за стол. Он стоял перед притихшим строем, и пуговицы на его мундире тускло отливали в полумраке коридора. Лицо капитана было багровым, а взгляд — тяжелым, налитым неостывшим гневом.
— Смирно! — рявкнул Штааль так, что известь с цокольного потолка тонкой струйкой сыпанула на пол. — Смотреть на меня! Все! Глаза в глаза!
Рота замерла, вытянувшись в струну. Даже Мещерский,  Казанцев и Рябов, стоявшие в первой шеренге, инстинктивно подобрались, почуяв, что привычный уставной порядок сменился чем-то страшным.

— Я три года учил вас науке побеждать! — Штааль зашагал вдоль строя, тяжело рубя воздух ладонью. — Я учил вас, как дворянин должен держать строй под картечью, как подставлять плечо товарищу, как беречь честь мундира, который вам доверил Государь! А чему научились вы?! Какую науку вы прошли в этих стенах, благородные отроки?!
Капитан резко остановился прямо напротив Казанцева, заглядывая в его побледневшее лицо.
— Бунин умирает в лазарете! доктор не может дозваться его со дна беспамятства! И знаете, какой диагноз ставит мне старший врач?! Голод! Настоящее, грязное, мужицкое голодное истощение посреди сытого, казенного корпуса! Я требую ответа здесь и сейчас: кто закрыл ему доступ к хлебу?! В чем вы обвиняете штрафного кадета Бунина? В том, что он помог венчаться другу? За это он понес наказание перед батальоном, лишился погон! Но вы... вы устроили здесь тайную, трусливую каторгу! Выдайте мне зачинщиков, или я подниму по тревоге весь батальон и лично разорву каждого, у кого на руках кровь этого парня! Кто забирал порции Бунина?! Отвечать!
Строю показалось, что из-под ног уходит земля. Круговая порука, державшаяся весь ноябрь на подростковой спеси, затрещала. Кадетская масса, еще вчера казавшаяся монолитом «дворянской чести», дрогнула под уничтожающим обвинением ротного командира.
Первым из третьей шеренги, ломая все строевые правила, шагнул Гришка Найденов. Штуцер, выросший на кавказской Линии и бывший крестником сурового коменданта крепости, плевать хотел на лефортовские «понятия» столичных барчуков. На Кавказских рубежах ценили верность и кусок хлеба, разделенный в сакле, а не сытую, подлую травлю втихомолку.
— Это они, господин капитан, — Гришка жестко, по-солдатски ткнул пальцем в спины застывших в первой шеренге лидеров. Глаза Штуцера горели дикой, почти звериной злобой. — Вице-унтер-офицер Казанцев, кадет Мещерский и кадет Рябов. Они суд в цейхгаузе устроили, когда Антошку только погон лишили. Объявили всей роте, что Бунин — лабазная морда, торгаш и предатель, и дворянам с ним за одним столом сидеть заподло.

Сразу за Штуцером, бледный, с трясущимися губами, вперед подался Костя Оболенский. Его книжный, чистый мир окончательно превратился в пепел, когда он вспомнил Антона, падающего лицом в ледяной снег плаца.
— Господин капитан... Найденов прав, это они, — тихо, но мучительно отчетливо произнес Костя, опуская голову от стыда перед собственным строем. — Мещерский и Казанцев объявили, что кто поможет Бунину – сам окажется на его месте. . А Рябов... Рябов следил, чтобы Антону на тарелке оставляли только объедки. Кости обглоданные, корки сухие, гнилые. Говорили вслух, при всех: «Пускай лабазник у псов учится, раз дед его на Таганке за метлу держится». Мы... мы все молчали, господин капитан. Думали, Антон сдастся. На колени перед ротой встанет, прощения попросит, как Мещерский. А Бунин не встал. Ни разу к их объедкам не прикоснулся. Голодал, но спину держал.

Стоило Оболенскому замолчать, как притихшую, испуганную роту точно прорвало. Стены цокольного этажа загудели от кадетских голосов. Тайная правда Антона о долгах дворянских отцов, которую он высказал им в цейхгаузе, весь месяц жгла парням души, но страх перед Казанцевым и позором бойкота был сильнее. Теперь же, перед лицом взбешенного немца и осязаемой близости чужой смерти, спесь слетела со всех.
Мещерский, Казанцев и Рябов стояли посреди этого внезапного судилища мертвенно-белые, застывшие, словно приколоченные к полу. Их «блистательный орден чести» на глазах превращался в грязную, напуганную кучку заговорщиков.

***   ***   ***

Штааль слушал этот хор запоздалых признаний, и его челюсти сжимались все сильнее, до хруста в суставах. Немецкий порядок, военная дисциплина, в которую он верил как в высшую справедливость, оказались ширмой для мерзкого, сытого садизма шестнадцатилетних барчуков.
— Вице-унтер-офицер Мещерский, кадет Казанцев, кадет Рябов, шаг вперед! — скомандовал Штааль ледяным, звенящим голосом.
Когда зачинщики вышли из строя, капитан посмотрел на них так, словно перед ним лежали нечистоты.
— Сдать тесаки. Немедленно. На гауптвахту их, под конвой, — Штааль повернулся к дежурному офицеру. — До особого распоряжения директора корпуса генерала Селезнева.
Зачинщиков увели, и Штааль снова обвел взглядом притихший взвод. Кадеты стояли, не смея поднять глаз.
— По взводам... разойдись, — глухо, с бесконечной усталостью произнес ротный командир. — И молитесь. Каждую минуту впотьмах молитесь, чтобы кадет Бунин открыл глаза. Потому что если он уйдет из этого сна в могилу... роту раскассируют. Вылетите отсюда все до единого.

***   ***   ***

В кабинете директора корпуса на огромном дубовом столе, посреди штабных карт и циркуляров Министерства, веером лежали три медицинских листа. Это был рапорт коллежского советника Ивана Прохоровича, написанный не уставным каллиграфическим почерком, а размашистыми, злыми, бьющими сквозь бумагу строками.
Старый доктор выполнил свое обещание. Наплевав на негласное правило «не выносить сор из кадетского гнезда», он адресовал копии документов не только директору. На полях вверху четко значилось: «В канцелярию Московского обер-полицмейстера» и «Лично Его Сиятельству московскому военному генерал-губернатору князю Голицыну». Дело о «лабазном кадете» в одно утро перестало быть внутренним дисциплинарным проступком Лефортовского корпуса. Оно превратилось в уголовное происшествие, грозившее грандиозным скандалом на всю Первопрестольную
Генерал Селезнев медленно поднял глаза на стоявшего перед ним навытяжку ротного командира. Капитан фон Штааль держал подмышкой каску, его взгляд был устремлен в пространство над головой начальника, но челюсти ходили ходуном.
— Изразцовая печь, Карл Эдуардович? — тихо, с леденящей вежливостью спросил генерал. — Вы три года твердили мне о немецкой точности вашего учета. Вы уверяли, что в вашей роте каждый кадет учтен от носка сапога до мыслей в голове. И что же я вижу? У вас под носом, прямо в столовой, тридцать здоровых парней устраивают псарню, а ротный командир в это время благодушно рассуждает о «дворянском раскаянии» Бунина! Вы не углядели, Штааль! Вы проспали убийство! При всей вашей исполнительности, Карл Эдуардович, ума вам это не прибавило. Думать надо было, а не бумажки каллиграфическим почерком марать!
— Виноват, ваше превосходительство, — глухо отозвался Штааль. — Мною проведено дознание, зачинщики...
— Оставьте ваше дознание для следователей обер-полицмейстера! — Селезнев резко вскочил, швырнув рапорт доктора на стол. — Иван Прохорович прав: вы не кадета воспитывали, вы мальчишку истязали своим недосмотром! Князь Голицын уже уведомлен. Капитан фон Штааль, вы отстраняетесь от командования ротой. Немедленно. Сдайте дела старшему офицеру. И молитесь, Карл Эдуардович, чтобы ваш немецкий бог удержал душу Бунина в теле. Если парень умрет — вы пойдете под суд вместе со своими барчуками. Свободны.

***   ***   ***

В полуподвальном карцере при единственное узкое оконце под самым потолком, забранное толстой железной решеткой, пропускало лишь мутный, серый свет декабрьских сумерек.Здесь не было ни вощеного паркета, ни портретов государя - только голые дощатые нары.
 Мещерский, Казанцев и Рябов сидели порознь, словно зачумленные. Погоны с их мундиров уже сняли — точно так же, как месяц назад снимали с Антона Бунина на плацу.
Первым не выдержал Рябов. Он сидел на краю нар, обхватив голову руками, и мелко, противно дрожали.
— Слышали, что унтер сказал, когда засов задвигал? — сипло прошептал он, уставившись в каменный пол. — Сказал, бумага к самому князю Голицыну пошла. И от обер-полицмейстера следователь уже у директора сидит...
— Заткнись, Рябов, — глухо огрызнулся Казанцев и тут же с надеждой обернулся к дальнему углу, где на табурете сидел Мещерский. — Князь... ведь не дадут же хода? У тебя же дядя в Петербурге, при дворе! И батюшка твой с Голицыным в одном полку в двенадцатом году служил! Пошумят и замнут. Не станут же из-за какого-то лабазника благородные фамилии позорить!
Мещерский коротко, истерически рассмеялся. Звук вышел сухим и лающим.
— Замнут? Вы совсем ослепли, господа? Не будет мой отец за это вступаться! И дядя в Петербурге открестится! Если бы я кого на дуэли застрелил или в трактире квартального побил — выкупили бы и в полк перевели. Но это?! Уморение голодом?! Да батюшка первый меня на порог не пустит, если узнает, что мы всем взводом одного голодного травили! И Голицын не замнет — он за такое в рядовые без выслуги разжалует и в каторжные роты на Кавказ упечет!
Рябов вскочил с нар, лицо его в сером полумраке стало зеленоватым.
— Это ты! Это ты все придумал, Мещерский! — задыхаясь, выкрикнул он. — «Поставим торгаша на место! Пусть на колени встанет, как я когда-то!» А я... я только у столовой стоял! Я ему даже куска не трогал, я только смотрел! Так и скажу следователю!
— Ах ты подлец! — Казанцев рванулся к Рябову, схватив его за грудки мундира без погон. — Забыл, как сам ему кости обглоданные на тарелку швырял?! Забыл, как ржал громче всех?! Думаешь, выкрутишься, если нас заложишь?!
— Пусти! Пусти, говорю! — Рябов рванулся, треснуло сукно. — А что я один?! Вся рота видела! И Оболенский, и этот... зверь кавказский, Найденов! Они нас уже продали! Слышите — продали!
Мещерский не двинулся с места, даже когда те двое сцепились у нар. Он смотрел в узкое решетчатое окно, где кружилась метель, и губы его кривились в злой, бессильной усмешке.
— Доигрались, господа дворяне, — тихо, почти шепотом произнес он. — Помните, что он нам тогда в цейхгаузе сказал? Про закладные наших отцов. Про то, что наши имения у его деда в лабазе заложены. А ведь он прав оказался. Мы ему объедки кидали, а теперь сами в дерьме сидим и друг друга жрем, как крысы в бочке. А этот... таганский... — Мещерский сглотнул ком в горле, впервые произнося это без привычной спеси. — Он ведь даже не пискнул. Ни разу. Умирал, а на колени не встал.
За тяжелой дверью лязгнул засов. Все трое вздрогнули и мгновенно отпрянули друг от друга, застыв у нар с белыми, перекошенными от страха лицами.

***   ***   ***

Через час в парадном зале заседаний собрался экстренный Педагогический комитет корпуса. Под огромными портретами Государей Императоров, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидели инспекторы классов, батальонные командиры и законоучитель — отец Василий.
Напротив них, посреди зала, стояли Мещерский, Казанцев и Рябов. Без тесаков, без ремней, в расстегнутых у ворота мундирах. Былая дворянская спесь слетела с них окончательно.
— Ваше превосходительство, господа члены комитета! — угодливо и торопливо заговорил князь Мещерский, цепляясь за последнюю соломинку. — Мы не отнимали у него хлеб силой! У нас и в мыслях не было морить его голодом! Мы оставляли... Оставляли еду на его тарелке каждую смену блюд! Бунин сам не ел! Он из гордости отказывался, чтобы показать свой купеческий гонор! Мы не виноваты, что он упрямый!
— Да, да, ваше превосходительство! — закивал, размазывая слезы щекам Рябов. — Порции всегда были на столе! Он сам не прикасался! Мы его не истязали, честное дворянское слово, он сам себя довел!
Генерал Селезнев молча выслушал их путаные, трусливые оправдания. Он медленно открыл лежащую перед ним папку личного дознания, которое провел часом ранее, лично допросив поваров и дежурных кадет. Лицо генерала потемнело от брезгливости.
— Вы оставляли еду, говорите? — тихо, с клокочущим гневом переспросил Селезнев. Он поднял со стола исписанный лист. —Я выяснил лично, Рябов, что именно вы ему оставляли. Вы сгребали со своих тарелок обглоданные кости. Вы бросали ему корки, которые до этого жевали сами. Вы оставляли ему обрезки жира и объедки, которые брезговали отдавать даже корпусным собакам! Вы швыряли это на его край стола и вслух, при всей роте, заявляли: «Пускай лабазник у псов учиться жрать, раз дед его привык за метлу держаться». Вы не порции ему оставляли, мерзавцы. Вы глумились над голодным человеком, зная, что  гордость не позволит ему поднять ваши объедки!
Мещерский охнул и закрыл лицо руками. Казанцев вздрогнул, словно от удара хлыстом, и осекся. Рябов побелел как мел.
— Отец Василий, — генерал повернулся к законоучителю. — Что скажет церковь об этих... отроках?
Старый священник медленно поднялся, поправляя тяжелый крест на груди. Он вспомнил Антошку на исповеди три дня назад — его судорожно сжатые пальцы на епитрахили, его страшные слова: «Я не лабазник. Я Бунин, дворянин!»  Священник посмотрел на зачинщиков, и в его глазах не было жалости.
— Грех гордыни, сопряженный с подлой ложью, поразил сии души, ваше превосходительство, — печально произнес отец Василий. — Хлеб у ближнего отнять и объедками попрекать — грех против самого Господа. Церковь оставляет их на суд закона.
— Педагогический комитет выносит решение, — жестко подытожил Селезнев, не глядя на стоявшего на коленях Рябова. — Ходатайствовать перед Министерством об исключении кадета Мещерского, кадета Казанцева и кадета Рябова из списков корпуса, с лишением права поступления на службу и в любые учебные заведения Империи. Означенных недорослей передать на поруки отцов.  В случае смерти кадета Бунина,  дело полностью передается  в руки гражданского правосудия Московского обер-полицмейстера. Вон с моих глаз.

Слова о «волчьем билете» и передаче отцам упали в тишину зала, как тяжелые могильные плиты. Каждый из троих принял этот удар по-своему.
Рябов сник сразу, будто из него выпустили воздух. Он втянул голову в плечи, зажав рот ладонью, чтобы не завыть в голос, и мелко, противно задрожал, глядя в пол.
Казанцев не пошевелился и не проронил ни слова. Он будто разом окаменел — спина сгорбилась, плечи опали, а лицо превратилось в серую, безжизненную маску. Он тупо смотрел на портрет Государя над головой директора, не в силах осознать, что в шестнадцать лет вся его жизнь, о которой дома твердили с колыбели — полк, мундир, чины, — оборвалась в один миг.
А князь Мещерский вдруг пошатнулся. Его не испугали ни полиция, ни каторжные роты — его до костей прожгли два слова: «на поруки отцов». Он слишком хорошо знал своего батюшку. В княжеском доме за дуэль или карточный долг пожурили бы и заплатили, но за позорное исключение из корпуса отец сотрет в порошок.
Ноги у родовитого князя подогнулись сами собой. Он глухо стукнулся коленями о вощеный паркет посреди парадного зала — прямо напротив портретов Императоров — и вскинул к генералу побелевшее, перекошенное от ужаса лицо:
- Ваше превосходительство... — сипло выдохнул он, забыв всю свою княжескую гордость. — Пощадите... Не пишите батюшке... В солдаты отдайте, куда угодно, только не на поруки...
Генерал Селезнев посмотрел на стоящего на коленях князя с холодной, брезгливой усталостью и резко махнул рукой дежурному офицеру:
— В карцер их обратно.

***   ***  ***

Трое суток по инстанциям Лефортовского корпуса шли сухие, однообразные рапорты дежурных офицеров: «Кадет Бунин без перемен, в забытьи. К ответу и отклику не призываем».Пока наверху в кабинетах скрипели перья, трещали сургучные печати и готовились грозные предписания, сам Антон оставался недосягаем для любого суда — и генеральского, и отцовского.