Илизнецовые пламена. Глава 24. Пигмалион

ГЛАВА 24
ПИГМАЛИОН

МОСКВА
17 октября 2025 года, та же ночь

Когда женщина в светлом плаще скрылась за углом, Вяземский вернулся к столу, но садиться не стал.

Сквозь гул сегодняшних голосов явственнее других проступил голос Елены Николаевны.

Он видел её как наяву: руки в пигментных пятнах, сухие пальцы, жёлтые от табака, тяжёлый запах «Беломора» и крепкого чая, который она пила из гранёного стакана в старинном подстаканнике, из тех, в которых давали чай в поездах. В её полутёмной комнате в коммуналке на Остоженке, заваленной пожелтевшими конспектами и немецкими книгами, изданными ещё до тридцатого года прошлого века, он впервые услышал имя, казавшееся тогда почти мифическим. Сабина.

В семидесятые о таких занятиях не говорили вслух. Психоанализ числился буржуазной лженаукой, Фрейда выдавали в спецхране по особому допуску, и за частную практику аспирант-психиатр мог лишиться места. Три раза в неделю он поднимался к Елене Николаевне, ложился на продавленную кушетку и говорил всё, что приходило в голову, — не выбирая, не отсеивая, не решая заранее, что важно, а что нет. Она сидела у него за спиной и почти всё время молчала. Однажды он минут двадцать рассказывал ей про трамвай, на котором ездил в детстве, злясь на себя за пустую болтовню, и только под конец вспомнил отцовскую ладонь на затылке: отец всегда стоял сзади и ждал, пока он сам заберётся по высокой ступеньке, хотя мальчиком он боялся, что двери закроются прежде, чем он успеет подняться. Она не торопила его ни разу. Чтобы получить право слушать чужую душу, нужно было сначала, чтобы выслушали твою.

Он ходил к ней двадцать девять лет, до самой её смерти в двухтысячном году, — сначала как пациент, потом как ученик, под конец как собеседник. За эти годы его собственная практика из полуподпольной стала открытой, на смену самиздату пришли переводы, а Елена Николаевна так и не сменила ни комнаты, ни папирос. Она принадлежала к исчезнувшей цивилизации советского психоанализа, которая успела вспыхнуть в начале двадцатых в особняке на Малой Никитской: три года Государственного института под руководством Ивана Ермакова, закрытие в двадцать пятом, потом молчание, страх, обыски. Но для неё всё это мерилось не постановлениями, а одной женщиной, у которой она, девятнадцатилетняя, успела поучиться в тот единственный год, что Шпильрейн провела в Москве.

— Юнг ведь тоже думал, Лёвушка, что пишет поэму, — сказала она ему осенью семьдесят третьего, когда ему было двадцать семь и он пришёл к ней, напуганный прочитанным. — Сидел у постели восемнадцатилетней девочки в Бургхёльцли, слушал её крики, разбирал её сны по методу Фрейда и воображал себя Пигмалионом. А написал в итоге историю болезни — свою собственную. Сабина Николаевна говорила мне, как страшен этот соблазн для аналитика. Вам кажется, что вы вдыхаете жизнь в чужое омертвевшее тело, а на самом деле крадёте чужое солнце, чтобы согреть собственное одиночество.

Вяземский перевёл взгляд на «Красную книгу». Только много позже, уже в девяностые, читая Анри Элленбергера, он нашёл для её слов имя, показавшееся ему почти утешительным: творческая болезнь. Так Элленбергер называл годы, которые Фрейд провёл над собственными снами, и те, что Юнг после разрыва с Фрейдом прожил на краю безумия. Это долгий, иногда многолетний кризис: человек, одинокий и поглощённый одной мыслью, проходит через тоску, бессонницу, страх сойти с ума и выходит из него вдруг, с облегчением, похожим на распахнутое окно, и с уверенностью, что ему открылось нечто, о чём теперь нужно сказать другим. Юнг писал свою книгу шестнадцать лет и сам расписывал её страницы, как средневековый переписчик, не доверявший чужой руке ни одной буквицы.
Перебирая в памяти эти признаки, Вяземский с тревожным узнаванием увидел за ними Лидию, такую, какой она пришла к нему двадцать два года назад. Это были годы после расставания с Алёшей, когда она не спала, перечитывала старые письма, останавливалась там, где не могла дочитать без слёз, и упрямо держалась за единственную мысль, от которой он так старательно пытался её отвлечь. Тогда он записывал в карте депрессивный эпизод, фиксацию на объекте утраты, фаталистическую установку. А в те же самые годы, по ночам, когда слово вдруг начинало бежать по венам и она вставала зажечь лампу, писались стихи, которые лежали теперь перед ним. И ему показалось, что эти листы с зачёркнутыми и вновь возвращёнными словами могли бы стать иллюстрациями к той книге, которую Юнг писал для себя одного. Может быть, и её болезнь была творческой, а он двадцать два года лечил то, что прежде следовало понять.
Мысль была красивой, и как раз поэтому он не спешил ей довериться. Слишком легко было, найдя новое имя, снова поставить Лидию в чей-то ряд, теперь рядом с Юнгом и Фрейдом, а не с Сапфо и Ахматовой, и опять смотреть на неё сквозь чужую книгу. Да и Элленбергер писал о тех, кто вышел из болезни с новым учением, а Лидия вышла из своей со стихами и никого ничему не собиралась учить.

О Юнге Елена Николаевна рассказывала осторожно и иногда останавливалась, чтобы уточнить, что именно помнит со слов Сабины, а что додумала сама. В тот вечер он, должно быть, улыбнулся, потому что она тут же спросила, с чего это он решил, что речь идёт только о Юнге. На Западе об этой истории тогда почти никто не знал: бумаги Шпильрейн отыщутся в Женеве только в конце семидесятых. А он услышал её в коммунальной комнате, из вторых рук, от женщины, которая помнила голос той самой Сабины.

Напуган он был Фицджеральдом. «Ночь нежна» недавно вышла по-русски, и вместе с «Праздником, который всегда с тобой», где Хемингуэй писал о Скотте и Зельде, роман сложился у него в одну длинную историю о том, как дар, любовь и зависимость постепенно лишают человека опоры. Психиатр, женившийся на своей пациентке, растратил себя на её спасение и кончил безвестным врачом в маленьких городках штата Нью-Йорк. Сам Фицджеральд умер в сорок четыре года в Голливуде, переписывая чужие сценарии, чтобы платить за клинику жены. Зельда пережила его на восемь лет и погибла при пожаре в психиатрической больнице в Эшвилле: её заперли в палате на верхнем этаже, где она ожидала сеанс шоковой терапии.

Двадцатисемилетний Вяземский увидел впереди жизнь, где чужое страдание входит в твою судьбу так глубоко, что уже не скажешь, кому принадлежит твой день, и поспешил извлечь из литературы и из рассказов Елены Николаевны закон куда более строгий, чем сама литература: человек, которого лечишь, должен оставаться на расстоянии, доступном пониманию и безопасном для чувства.

Через несколько лет закон пришлось проверить. Ему было немногим больше тридцати, ей — двадцать три. Ту девушку он уже вспоминал этой ночью — острое лицо, быстрый ум, мучительную способность угадывать окончание его фразы прежде, чем он сам находил нужную интонацию, книгу, которую она читала в коридоре вместо того, чтобы сидеть с прежней неподвижной сосредоточенностью на собственном несчастье. Теперь ему вспомнилось другое: с какой вдохновенной осторожностью он с ней работал, как молодой врач, впервые узнавший, что способен действительно помочь, а не только правильно описать болезнь, и как на его глазах она распрямлялась, начинала смеяться, снова писать свои картины, смотреть на мир как на возможность.

Эта подробность обрадовала его сильнее любого благополучного ответа на вопрос о сне. Он стал думать о её выздоровлении как о своём творении. Новая походка, блеск глаз, способность рассмеяться над собой должны были подтверждать его силу, и чем заметнее становились перемены, тем мучительнее было представить, что однажды они продолжатся без него. Он чувствовал и влечение к ней, но ещё сильнее хотел обладать тем оживлением, которому помог, словно оно давало ему право остаться в её жизни, когда помощь перестанет требоваться.

Когда она сказала, что влюбилась в него, — благодарностью, зависимостью, надеждой, — первое мгновение было почти счастливым. Испугался он чуть позже. Перед ним встала тень Юнга. Он поступил так, как учили: уехал на конференцию, а вернувшись, передал её коллеге и сам стал более сдержанным, сухим, надёжным для самого себя. Он спас себя, свою репутацию, свой чистый халат. Что стало с её оживлением, он так и не узнал. Но вместе с необходимым решением он вынес и другое, куда более сомнительное: с тех пор старался заранее обезвредить в пациентке всё, что могло вызвать личное чувство, и за десятилетия достиг в этом такой искусности, что почти перестал замечать усилие. Он стал особенно строго следить за собой: замечать, когда начинал ждать очередной встречи, когда вспоминал пациентку дома, когда хотел услышать благодарность. Всё это казалось ему первым признаком опасного сближения.

Он подошёл к книжному шкафу, нашёл старый советский томик Фицджеральда с тиснёными буквами на корешке, но подумал и не стал его открывать. Границы. Он всю жизнь думал, что выстраивает их, чтобы защитить себя: не стать Дайвером, не растратить дар, не утонуть в чужом безумии. А выходило, что, выстраивая эти барьеры, он запирал своих пациенток в их комнатах, как запирали Зельду, — ради их же безопасности. С годами ключи оказались у него, и о том, что чувствовал человек по другую сторону двери, он уже не задумывался.

Позднее он научился говорить об этом корректнее: на супервизиях звучали «границы», «перенос», «терапевтическая нейтральность». Но под гладкими словами десятилетиями сохранялась молодая испуганная решимость не оказаться Дайвером — и, главное, не оказаться Юнгом, который, испугавшись за свою репутацию в Цюрихе, писал Фрейду о пациентке, будто бы задумавшей его соблазнить. Сабина сама написала Фрейду, и Елена Николаевна была уверена, что трещина между учителем и учеником пошла именно отсюда — из страха врача признать собственную слабость.

Подробности он узнал много позже, когда переписку Фрейда и Юнга издали целиком, а в Женеве нашлись бумаги Сабины. Летом девятьсот девятого года по Цюриху пошли разговоры, матери Сабины пришло анонимное письмо, и Юнг, вместо того чтобы признаться, ответил ей, что, если она хочет видеть в нём только врача, ему следует платить за визиты: тогда он будет строго держаться своих обязанностей. Фрейду он написал, что пациентка будто бы систематически добивалась его, соблазняла, а теперь мстит. Сабина тоже написала Фрейду — сдержанно, с достоинством, и попросила выслушать её. Фрейд сначала встал на сторону Юнга и ответил ей холодно. Через несколько недель Юнгу пришлось признаться учителю, что он сам ввёл его в заблуждение, и Фрейд написал Сабине, что ошибался.

Именно тогда, в письме Юнгу, Фрейд впервые употребил слово, без которого Вяземский потом не провёл ни одной супервизии: контрперенос. Такие переживания, писал он, болезненны, но, видно, необходимы: только они дают врачу ту толстую кожу, без которой не совладать с контрпереносом, — с вечной трудностью их ремесла. Через год, на конгрессе в Нюрнберге, Фрейд сказал об этом уже публично. Ещё через несколько лет появились «Советы врачам» с хирургом, который откладывает в сторону собственные чувства, и «Заметки о любви в переносе», где правило воздержания было сформулировано так, что его потом заучивали наизусть: аналитик не вправе отвечать на любовь пациентки, лечение должно совершаться в лишении. А требование, чтобы всякий, кто берётся анализировать других, сначала прошёл анализ сам, выдвинул, как ни странно, тот же Юнг. Весь кодекс, по которому Вяземский прожил свою профессиональную жизнь, — нейтральность, воздержание, учебный анализ, супервизия, — был, выходит, написан поверх одной цюрихской истории, о которой полвека молчали.

И трещина между учителем и учеником так и не затянулась. Фрейд в конце концов простил, но запомнил, как легко его любимый ученик, которого он называл своим наследным принцем, солгал ему, спасая себя. Причин у разрыва нашлось потом много: либидо и религия, отцы и сыновья, власть над движением. Сабина ещё несколько лет стояла между ними: в Вене читала у Фрейда «Деструкцию», писала Юнгу, уговаривала их помириться. Но после Мюнхенского конгресса тринадцатого года Юнг написал не кому-нибудь, а ей: «Я ясно увидел, что Фрейд для меня потерян». Выходило, что Елена Николаевна была права: первая трещина прошла через женщину, которую один из них лечил и любил, а другой сначала не захотел выслушать, а потом поддержал и приблизил к себе.

Вяземский прочёл всё это уже в девяностые, в книге Джона Керра, а много позже видел и фильм, где Юнга играл слишком красивый актёр. Вяземский вышел из кинотеатра с неприятным чувством, будто разоблачили его самого. Кодекс, которым он гордился, был написан страхом — не только за пациенток, но и за врачей. Это не отменяло его правоты. Но объясняло, почему, следуя ему, так легко спасти свой чистый халат и не чувствовать вины, что за дверью остался человек.

«Мы окружаем себя заборами из терминов, Лёвушка, чтобы пациенты не увидели, как сильно мы сами нуждаемся в их спасении».

Та девушка из его тридцатилетия видела в нём спасителя. Сабина в восемнадцать лет видела в Юнге бога. А Лидия думала об Алёше, жила своей внутренней жизнью и возвращалась туда, куда он, аналитик с полувековым стажем, имел лишь временный, строго дозированный доступ. Её равнодушие к его вдруг разразившейся тайной любви не было жестокостью: она просто о ней не знала. Оттого его желание и делалось нестерпимым — ревновать приходилось к отношениям, в которых ему никто не отводил роли.

И Зельдой она не была. В ней не было той обречённой тяги к самосожжению, которая так манила и пугала мужчин вокруг. Лидия горела другим, ровным и недоступным для него светом. Роли переменились: не она, а он, Лев Аркадьевич Вяземский, признанный мэтр и хранитель чужих тайн, обнаружил себя запертым на верхнем этаже собственного замка. Пожар ещё не начался, но воздух в кабинете уже сделался сухим и горячим. А ключи были у женщины, которая сидела сейчас у себя дома, на другом конце ночной Москвы, думала об Алёше и не подозревала, что оставила своего аналитика одного в его пустом кабинете.

Шпильрейн вернулась в Россию в двадцать третьем году уже другой: не сломленной девочкой из больничной палаты, а мастером, пережившим собственное разрушение и предательство своего учителя. Такая же пугающая его автономия была сейчас у Лидии. Она не опровергла необходимости границ. Она только показала, как часто он пользовался ими, чтобы его не увидели растерянным, нуждающимся, недостаточным.

Конец этой истории Елена Николаевна узнала уже после войны и рассказала ему однажды, не поднимая глаз от стакана с чаем. В Москве Сабина Николаевна вела в Государственном психоаналитическом институте у Ермакова семинар по детскому анализу и работала при нём в Детском доме-лаборатории, куда, как тогда говорили, водили и маленького сына Сталина. Но дни института были уже сочтены, и через год Шпильрейн уехала в родной Ростов, к мужу, и лечила детей, пока не запретили сначала психоанализ, а потом и педологию.   В тридцать седьмом умер её муж, братьев расстреляли. В августе сорок второго немцы, заняв Ростов, увели её вместе с двумя дочерьми в Змиёвскую балку. А «Деструкцию как причину становления», где она писала, что во всякой любви живёт разрушение, без которого не рождается новое, Фрейд успел признать в сноске — как работу, предвосхитившую многое в его рассуждениях о влечении к смерти. Юнг пережил её на девятнадцать лет.

Елена Николаевна тогда долго молчала, а потом сказала, что Сабину всю жизнь кто-нибудь хотел оставить при себе: Юнг — своей Галатеей, Фрейд — союзницей в споре с Юнгом, а она всякий раз уходила туда, где могла работать сама.

— Не завидуйте Пигмалиону, Лёвушка, — добавила она. — Завидуйте тем, кто умеет остаться рядом и ничего не присвоить.

Тогда он принял это за очередной урок о границах. Теперь, когда Лидия ушла домой и думала там не о нём, эти слова вернулись к нему совсем другим смыслом.

Он хотел тайны Лидии, хотел быть свидетелем её превращения, её хранителем, человеком, без которого чудо больше не состоится. Ему уже доводилось пугаться своей власти над чужой благодарностью. Теперь, на исходе восьмого десятка, он испугался того, от чего его так долго хранила память об Остоженке и папиросном дыме: ему самому стала нужна женщина, которая ни о чём его не просила.

* * *

Вяземский потянул к себе папку Лидии. Он вспомнил, что лучшие её стихи появились после сорока, когда надежда соединить жизнь с Алёшей постепенно уступала знанию о расставании, и светлое будущее, в котором любовь должна была стать домом, потускнело.

Когда стало ясно, что расставание с Алёшей неизбежно, Лидия начала писать так трагично и точно, как не писала никогда прежде. Вяземский подумал, что все эти годы она приходила к нему, говорила о стихах, но никогда не предлагала почитать.  А он слушал её как врач: пытался понять, насколько глубоко у неё болит, и не понимал, что именно в этих стихах есть ключ к её выздоровлению. Вот эти листы, лежат у него под рукой. Оставалось сделать самое простое, и почему-то это было для него труднее всего: прочесть их как стихи и не искать в них симптомы болезни.

Прежде чем читать, он посмотрел на лист целиком, как смотрят на картину, ещё не разбирая, что на ней изображено. Почерк Лидии он знал двадцать два года, по запискам, по подписям в анкетах, по открыткам к Новому году. Буквы у неё никогда не повторялись: одна и та же «а» выходила то круглой, то сжатой, то прописной, то печатной. Но здесь было и другое. Первые строки бежали быстро, налегая друг на друга, словно рука не поспевала писать под диктовку. В середине нажим становился сильнее, и бумага местами продавилась. А последние строки она писала медленно, почти аккуратно, с большими просветами между словами. Будто к концу ей уже некуда было торопиться.
Графологии Вяземский не доверял, коллег, увлекавшихся ею, считал людьми милыми и легкомысленными. И всё же лист говорил ему что-то, чего он не смог бы записать в карту. Здесь Лидия спешила, здесь давила на перо, здесь остановилась и долго не решалась продолжить. Что это было: усталость руки или другое? Он не знал. Но читать стал медленнее.

На первом листе было выведено: «Пигмалион». Он задержался на этом слове, и ему стало не по себе, будто его окликнули по имени. Прежде Пигмалион казался ему счастливцем, которому боги исполнили желание.. Пигмалион обтёсывает камень и думает, что тот его слушается. В своём воображении он уже видит результат.
Вяземский начал читать вслух. Губы шевелились, дыхание шло за словами, как идёшь за мелодией, которую однажды услышал из соседней комнаты и почему-то запомнил на всю жизнь.

Ну что ж, ещё чуть-чуть!
Всё в завершенье!
Дай на Тебя взглянуть.
Как Ты прекрасна!

В этих строках было нетерпение: творцу хочется наконец увидеть результат своих трудов. Лидия подсознательно писала это о себе. Так влюблённая женщина рисует в душе образ своего избранника, надеясь, что он и в самом деле таков, каким он предстаёт в её воображении.  Вяземский узнал это чувство упоения сразу, и узнавание было досадным, так узнаёшь собственную слабость в человеке, которого только что собирался осудить. Разве он сам не знал, как это бывает?

«Дай на Тебя взглянуть», — прочёл он ещё раз. Так говорят женщине, которую долго ждали, и которая наконец вошла в комнату. Только здесь ждал тот, кто сам её и создаёт. Ещё немного, и можно отложить резец, отойти на шаг и полюбоваться. Он уже любовался тем, как она держит спину, как лежит её рука. А что ей, когда она оживёт, захочется повернуть голову в другую сторону, об этом он и не думал. Да и с чего бы?

Первым Вяземский подумал об Алёше.

Лидия часто рассказывала, как Алёша читал ей стихи вслух. Она просила: «Ещё раз», — и во второй раз слышала то, мимо чего прошла в первый. Потом сама разыскивала эти стихи и переписывала от руки: так она чувствовала глубже, как бы присваивая себе написанные другими слова. Об этом Лидия рассказывала с удовольствием. А вот о том, как Алёша принял её собственные стихи, говорить ей было трудно.

Когда у Лидии рождались стихи, ей, конечно, хотелось, чтобы первым прочёл Алёша. Кому же ещё? Она привыкла верить его слуху и ждала, что он скажет. И всё же Лидия долго не решалась показать ему хоть строчку. Он столько лет читал ей чужие стихи, а сам давно ничего не писал. Вдруг он услышит в её просьбе вызов: вот ты не пишешь, а я пишу? Ей казалось, что одно неосторожное слово, и то, что было у них общим, превратится в соревнование, где кто-то непременно проиграет. Кто именно, она и думать не хотела. Когда она всё-таки решилась, Алёша прочёл её стихи строго, с той снисходительностью, какая бывает у учителя, уверенного, что ученица ещё долго останется ученицей. После его замечаний ей хотелось убрать всё написанное подальше, в ящик. Потом она всё-таки доставала листы. Что-то исправляла, как он сказал. Что-то, перечитав наутро, оставляла как было.

Вяземский помнил, как впервые услышал об этом и записал в карте: ещё одна обида. Теперь он подумал: а было ли это самым тяжёлым из того, что она тогда пережила? Наверное, нет. Потом они расстались, и Алёша стал восхищаться её стихами. Её строки доходили до него уже из другой жизни, где его не было, и он говорил с ней о них так серьёзно, как ей когда-то хотелось. Лидия рассказывала об этом коротко, почти без выражения, как говорят о подарке, который пришёл слишком поздно. Только однажды прибавила, будто между прочим: «Теперь хоть знает, кого не расслышал вовремя». В её голосе мелькнуло что-то вроде маленькой, давно выношенной мести. Вяземский тогда не придал этому значения. Он спросил, собираются ли они снова увидеться. А какие стихи понравились Алёше, так и не спросил. Почему? Сейчас он и сам не мог бы ответить.
И тут ему вспомнилось другое. В первый год, когда Лидия ещё не умела говорить об Алёше спокойно, она однажды сказала, глядя мимо него в окно: «Я отравлена на всю жизнь. Горек яд неразделённой любви. Смогу ли я снова начать жить? Конечно, нет. Но Алёша — моя судьба, и я покорно ей отдаюсь». Он записал тогда в карте: «Фиксация на объекте утраты. Фаталистическая установка». Много позже, читая письма молодой Ахматовой, он наткнулся на те же слова — почти дословно, в письме девятьсот седьмого года, — и долго не мог решить, цитировала ли Лидия, сама того не помня, или чужая строка, однажды прочитанная, так срослась с её болью, что стала её собственной.

Только у Ахматовой яд и судьба были двумя разными мужчинами: отравил её один, а судьбой она назвала Гумилёва, за которого в конце концов и вышла. У Лидии это был один и тот же человек. Может быть, поэтому её отрава так долго не находила противоядия — и в конце концов стала стихами.

Вяземский откинулся на спинку кресла. Вспомнилось, как Ахматова рассказывала о возвращении Гумилёва из Африки. Он спросил её, писала ли она стихи, пока его не было. Она ответила, по её собственным словам, тайно ликуя. Он попросил почитать, выслушал несколько стихотворений и сказал: «Ты поэт — надо делать книгу». Вяземскому запомнилось это её ликование, ещё до того, как Гумилёв успел что-либо сказать. Она уже знала, что ей есть что ему прочесть. И всё же ждала, что он скажет.

И ещё он вспомнил, что, когда боль наконец стихала, Лидия иной раз сама делала то, от чего та возвращалась: открывала старые письма, перечитывала, останавливалась именно там, где когда-то не могла дочитать без слёз.

Он всегда считал, что она возвращается туда ради Алёши. Теперь ему пришло в голову, что она знала и другую сторону этих ночей. Она рассказывала ему, как иногда открывалось слово и бежало по венам. Тогда она вставала, зажигала лампу и писала, пока могла за ним поспеть. Вяземский спрашивал её, как она чувствовала себя на следующий день. О том, чего она лишилась бы, если бы больше никогда не открыла тех писем, он и подумать не мог.

Сегодня вечером он слышал других женщин. Как легко было узнать их по нескольким строкам и как мало он знал о ночах, когда эти строки писались. Страдание могло отнять у них всё и ничего не дать взамен. Но если однажды из него выходило слово, которое оставалось живым спустя годы, появлялось искушение вернуться и проверить, случится ли это снова. Ради этой минуты они готовы были принести себя в жертву. Могли сломать и собственную жизнь, и жизнь человека, который вовсе не соглашался участвовать в их жертве. А стихотворение переживало обоих. Его читали люди, которым были неизвестны ни ссора, ни письмо, ни имя того, кто однажды не вернулся домой. И узнавали в нём собственную жизнь.

Вяземский долго сидел, положив ладонь на край листа. Ещё час назад он представлял, как снова расставит свечи и включит оба диктофона. Ему хотелось услышать, как через неё заговорят знакомые, но умолкнувшие голоса. И он ни разу не спросил себя, сколько ей будет стоить возвращение туда, в те давно исчезнувшие жизни. Она, быть может, готова была пройти это испытание ещё раз. Ему стало страшно оттого, как охотно он рассчитывал на её готовность.

О, Ты воистину предельно совершенна.
Какая прелесть, сколько чувства, сколько грации
И в позе, и в руки твоей движеньи.

Его взгляд остановился на руке, и сразу вернулись руки Лидии во время сеанса: то свободные, словно помнившие струны, то сдержанные, почти неподвижные, то поднесённые к горлу с осторожностью, от которой он сам задерживал дыхание. Пальцы оставались теми же, а каждое движение значило иное, и ему казалось, что все узнавания начались именно с рук, с памяти жеста, которой лицо ещё только предстояло подчиниться. Прежде он замечал в этих руках тревогу, напряжение, усталость. Сегодня увидел красоту и не мог понять, как она столько лет не входила в предмет его внимания. Она не была подарком транса. Скорее, исчезло что-то в нём самом, позволявшее добросовестно смотреть на женщину и видеть лишь то, что требовалось для заключения.

А было время, думал бросить: нет, не вышло.
И вдруг, потом — как света озаренье.
Себя тогда забыл. Как бешеный, безумный,
И дни и ночи проводил в гореньи.

Слово «горенье» задержало его над листом. Несколько часов назад он видел Лидию, которая будто горела, не сгорая, а в стихотворении тот же огонь принадлежал создателю, захваченному работой настолько, что он забывает себя и измеряет дни приближением образа. Как соблазнительно назвать такую захваченность патологией, пока не знаешь, что получится в конце, — и как легко, увидев результат, задним числом простить всё, что к нему привело.

Но женщина жила и тогда, когда результата ещё не было. Никто не мог обещать ей, что роман состоится, что стихотворение оправдает бессонную ночь, что боль получит форму, ради которой стоило её переносить. Несправедливо требовать от человеческого страдания удачного произведения как доказательства, что перед тобой был дар. И всё же он понимал, почему сама Лидия так отчаянно нуждалась в этом воплощении: невысказанное оставалось внутри и занимало место, где могла бы начаться следующая часть жизни.

Я так мечтал скорей её увидеть.
И нетерпенье хлыст в руке сжимало.
Теперь же чувствую, что смертная усталость
Кольцом туманным душу мне сковала.

Усталость отозвалась почти телесно. Ему давно следовало лечь, но сон казался уходом от разговора, который начался слишком поздно, чтобы его можно было ещё откладывать. Он много лет охранял профессиональную границу и сегодня обнаружил, что устал не только быть её стражем, но и жить за нею. Признаваться в этом было опасно: стоило лишь согласиться, что граница его утомила, и уже легко было поверить, будто это она, необходимая и столько раз выручавшая его осторожность, виновата в том, что он остался по эту сторону один, — а значит, и спрашивать с себя можно было бы чуть меньше.

Я не хочу, мне страшно расставанье!
Я не готов ещё… нет, сердце разорвётся!
Стоит и смотрит, словно ожидая,
И здесь, на шее, будто жилка бьётся.

«Я не готов ещё… нет, сердце разорвётся!» Пигмалион не отпускал своё творение до последней строки. А он, когда та девушка у него на глазах оживала, отпустил её с облегчением, уехал и потом полвека называл это облегчение профессиональной честностью.

Он провёл пальцем возле строки о жилке, не касаясь букв. Во время сеанса он действительно видел на шее Лидии тонкое биение, едва заметное в свечном свете, и память придавала этому совпадению значение, от которого разум при свидетелях поспешил бы отказаться. Ответ был прост: она описывала живое тело, и её наблюдательность не нуждалась в будущем, чтобы оказаться верной. Но тревога не исчезала. В Лидии билась жизнь, которую он сегодня ощутил беззащитной почти по-детски, а сам уже успел обременить её своим открытием, желанием, надеждой на продолжение.

Пламя свечи чуть колебалось, и ему приходилось всматриваться. Она молчала, а он уже ждал, что она снова заговорит, и надеялся узнать по первым словам, кто явился на этот раз. Сейчас ему стало любопытно, о чём она думала в ту минуту. Может быть, ей просто было холодно.

Её ладони в линиях судьбы.
Кто резал их?
Ах, я, конечно.

Кто резал линии? Он перебрал тех, кто распоряжался её жизнью — любил, советовал, уходил, определял, чего от неё можно ждать, — и среди них оказалось его собственное имя. Судьбу её он не вырезал и не мог отвечать за каждый её поворот, но его слова имели вес, которому она доверяла, его уверенность входила в её представление о себе. Следовало спросить, что именно оставил он в этой уверенности за двадцать два года. Творец, врач, любимый, Бог — в стихотворении эти возможности теснились возле одной руки, и Вяземский почувствовал, как трудно человеку, которому позволили помогать, не принять позволение за право определять форму чужой жизни.

На «конечно» Вяземский задержался. С какой лёгкостью это было сказано. Ему самому хотелось знать, смогла бы Лидия без него войти в зал, о котором рассказывала. Он мог бы объяснить, зачем этот вопрос нужен для работы. Но он слишком хорошо помнил, какое удовольствие испытал при мысли, что в следующий раз она сама попросит его повторить сеанс. И как разочаровала бы его весть, что ей удалось вернуться туда одной. Вот когда, сам того не заметив, он и захотел стать Пигмалионом — тем, без кого статуя больше не оживёт.

Алёша учил её слышать стих. Вяземский много лет выслушивал её рассказы об Алёше. Ему казалось, что он знает, как она проводила вечера после их разрыва, как спала, что делала, когда становилось невмоготу. Временами ему удавалось ей помочь. Но стихи, которые она тогда писала, он прошлой ночью прочёл наспех, как врач, подчёркивая места, где, как ему казалось, болезнь выходила наружу, и только теперь начинал читать их по-настоящему.

И складка нежная у губ —
Полуулыбки иль полу-упрямства?
Откуда? Разве я стремился
Вложить то своеволье и триумф,
Что вижу я в лице?

В этой складке между полуулыбкой и упрямством он узнал сегодняшнюю Лидию так ясно, что поднял глаза на пустое кресло. Она сидела там после сеанса, пила воду, спрашивала, не наговорила ли глупостей, и в её усталом лице сохранялось своеволье, которое не удалось погасить ни мужчинам, ни возрасту, ни болезням, ни истории. Ему стало почти радостно от её неподатливости, а затем больно: ту же черту он, вероятно, не раз считал помехой работе.

Ему вспомнилось, как Лидия повернула к нему голову и спросила: «А за своё?» Она услышала его уверенность в ту минуту, когда он сам ещё принимал её за спокойствие. В стихотворении Пигмалион тоже не сразу понимал, что именно в её лице его удивило.

Творение творца перехитрило.

Двадцать два года он думал, что ведёт Лидию, поддерживает, объясняет, возвращает к равновесию. А сегодня выходило, что она сама, вовсе к этому не стремясь, привела его туда, где он наконец увидел предел своих объяснений. Она не устраивала ему проверки и не обязана была становиться орудием его прозрения. Она просто жила с той глубиной, которая мешала ему окончательно спрятаться в профессию.

В тебя вложил я больше, чем желал.
Осталось лишь смотреть и восхищаться.
Нет, не своей работой. Впечатленье:
Не я — она резцом водила.

Последнюю строку он прочитал вслух и медленно положил очки на стол. Строка о резце была страшнее остальных: рука, записывавшая наблюдения, всё ещё принадлежала ему, а внимание давно шло за Лидией туда, куда он вовсе не собирался её вести. Он подготовил комнату, назначил время, зажёг свечи и продолжал считать себя устроителем, хотя внутри происходящего давно действовала другая воля. Стихотворение не делало его жертвой и не оправдывало утраты границ, но лишало права приписать себе всё, что удалось увидеть. Опыт, который он собирался наблюдать, сделал видимым его самого, и наблюдатель оказался к этому куда менее готов, чем женщина, согласившаяся на опыт.

И резцом ли? О, нет, её я сердцем резал,
Мечтая, что увижу, наконец,
Мечты прекрасной полу-воплощенье.
И вижу больше, больше, чем мечтал.

Больше, чем мечтал. Он перечёл эти слова уже с некоторым недоверием к собственному восторгу. Он хотел понять пациентку и увидел женщину; хотел рассмотреть механизм превращения и оказался перед тайной; хотел сохранить дистанцию и обнаружил в ней, рядом с профессиональной необходимостью, давний страх быть захваченным. Но именно сейчас следовало удержаться от соблазна назвать страхом всякую осторожность и разрешить себе всё, ссылаясь на необыкновенность вечера.

Теперь тоскую. Неужели жаль,
Что труд мой завершён? Внутри всё пусто.
Ни мыслей, ни желаний. Отдал ей.
А, вот! Себя по капле отдавая,
Я перелил в неё и свою душу.
И вот я пуст — она же ожила.

Вяземский перечитал последние строки. Как много тот отдал ей и как хотелось ему, чтобы она, открыв глаза, прежде всего увидела его.

Он вернулся к заглавию и только теперь заметил то, мимо чего прошёл прошлой ночью, когда читал эту папку до трёх часов: стихотворение было написано мужским голосом. «Я так мечтал», «себя тогда забыл», «не я — она резцом водила». Лидия говорила здесь не от имени ожившей статуи. Она говорила от имени того, кто её лепил.

Так, может быть, «Пигмалион» был написан голосом Алёши? Или тем голосом, которым ей хотелось, чтобы он однажды заговорил: учитель смотрит на ожившую ученицу и не может понять, неужели ему жаль, что труд завершён. Вяземский не знал, какое прочтение вернее — то, что пришло ему в голову над первыми строфами, где Лидия сама лепила в себе образ любимого, пока не осталась пустой, или это, второе. Возможно, верны были оба, как бывает верен сон, который можно рассказать двумя способами, и ни один из них не будет ложью.

Ему снова вспомнился Гумилёв. Ахматова записала уже на склоне лет, в заметках о нём, что ранних её стихов он не любил, — «это правда», писала она без обиды. А через несколько лет после того «ты — поэт», если верить её же записям, в ответ на какие-то её слова он произнёс: «Нет, ты научила меня верить в Бога и любить Россию».

Галатея научила Пигмалиона. Гумилёв успел сказать своё «ты — поэт», пока они ещё были вместе, — и всё равно потерял её. Алёша сказал его, когда сказать было уже некому: она жила без него, и его признание пришло к ней, как приходит письмо по старому адресу, который давно перестал быть домом. А сам он, Вяземский, за двадцать два года так и не собрался прочесть её стихи как стихи, пока они сами не оказались у него в руках.

Папка закрылась под его рукой. Стихотворение рассказывало об опустошении творца, отдавшего созданию собственную душу, а он чувствовал тоску человека, которому ненадолго открыли чужую полноту и оставили жить в своём одиночестве. А камень молчит до поры, пока статуя не оживёт и не повернёт голову туда, куда захочет сама. Теперь он увидел в скульпторе человека, который слишком поздно понял, что ожившая статуя уже не станет жить по его замыслу, сколько бы он ни считал себя её создателем

Лидия не была его творением. Её слух к слову вылепил когда-то Алёша, читая ей чужие стихи, а поэта она вылепила сама — из того, что осталось, когда он ушёл. Вяземский же не создавал её, не возвращал ей душу, не вызывал к жизни то, что двадцать два года существовало перед ним вопреки его неполному пониманию. Признать это значило испытать одновременно унижение и облегчение: она принадлежала себе раньше его участия, могла продолжать жить без него и не должна была расплачиваться близостью за его позднее прозрение.

Как привлекательно было бы сочинить себе другую историю: будто все эти годы он терпеливо готовил Лидию к открытию, ждал, сопровождал, и сегодняшний вечер стал заслуженным итогом многолетней работы. Для такой версии нашлись бы и факты — он действительно ждал и помогал. Ложь начиналась бы там, где из истории исчезало его незнание.

Он вспомнил обороты, которыми Лидия обычно заканчивала разговор, её готовность улыбнуться перед уходом, и уже не мог решить, сколько было в этих улыбках благодарности, сколько снисхождения к его уверенности, сколько простой вежливости. Ему хотелось расспросить её обо всём, но такой разговор легко превратился бы в требование утешить его за годы, когда утешение требовалось ей.

Он удержал в памяти почти произнесённое «останьтесь». Оно было обращено и к женщине, и к тому, что через неё открылось, и к собственной жизни, внезапно начавшейся в такой час, когда приличные люди уже заканчивают дневные дела. При всей нелепости этой поздней просьбы в ней было что-то живое, от чего он не хотел отказываться. Нужно было только научиться не предъявлять его Лидии как обязательство.

Вяземский перевёл взгляд на «Красную книгу». Юнг писал её шестнадцать лет, начав вскоре после разрыва с Фрейдом, когда сам стоял на краю безумия, и спускался в собственные видения без всякой страховки. Лидия, быть может, тоже писала свою книгу. Но то, что Юнг позволил себе, Вяземский, ссылаясь на его же учение об индивидуации, не позволил ей: он лечил её так, как учили, берёг её от распада и ни разу не спросил, хватит ли у неё сил на этот спуск. А она, может быть, и сама искала этот огонь — в отношениях с мужчинами, которые не могли понять, чего она от них ждёт, и пугались силы, которая их увлекала.

Он привык думать, что уважает эту работу. Когда Лидия рассказывала о том, что находила на границе сна, у него первым делом возникал вопрос, как вернуть её к привычному распорядку. Он мог быть прав в отношении сна и всё-таки упустить то, ради чего она в ту ночь садилась за стол.

Он снова открыл её листы и перечитал «Пигмалиона». Лидия, должно быть, давно разглядела его профессиональный страх и видела, как бережно и настойчиво он обтёсывает резцом её живые края. Он ломал её Даат, чтобы спасти её от распада, не понимая, что этот распад, быть может, и был преддверием её книги, — хотя в эту ночь любое объяснение звучало для него слишком убедительно, и он уже знал, как опасно верить новому названию больше, чем самой Лидии. И всё же сквозь горечь этих строк он разглядел то, чего не замечал двадцать два года: в стихотворении было записано её перерождение.

* * *

Он открыл тетрадь на чистой странице и написал «Резюме», испытывая почти физическую благодарность к этому служебному слову, которое сразу обещало порядок и ничего не требовало от сердца. Пальцы ещё дрожали, но грифель лёг на бумагу ровно, и знакомая манера изложения вернула ему способность думать последовательно, хотя на этот раз он уже видел, для чего ещё она ему нужна.

«Сеанс 17 октября 2025 года. Пациентка Л.

Наблюдается феномен глубокой сублимации. Пациентка трансформирует деструктивный аффект утраты, связанный с первичным объектом (А.), в устойчивую знаковую систему. Поэтическая строка выполняет функцию психического контейнера; сопоставление с Биной допустимо как рабочая метафора оформления переживания. Происходит инкорпорация утраченного объекта: не находя ответа вовне, Эго присваивает себе голос Другого, порождая множественную внутреннюю полифонию. В ходе сеанса наблюдалась последовательная идентификация с рядом женских поэтических фигур, от Сапфо до Ахматовой, каждая из которых сопровождалась специфическим сдвигом аффекта».

Он остановился после слова «аффект» и почувствовал, как далеко оно от того мгновения, когда Лидии будто поправили плечи. Всё записанное имело отношение к происходившему и вместе с тем позволяло пройти мимо, словно по соседнему коридору: так можно было совершенно правдиво рассказать о женщине и не сказать ни слова о том, что заставляло на неё смотреть. Он продолжил медленнее, заставляя себя включить в наблюдение обстоятельство, которое прежде счёл бы досадной помехой.

«Примечание для аналитика. Масштаб и интенсивность материала вызывают у наблюдателя выраженный эротизированный контрперенос. Терапевтическая нейтральность нарушена ревностью к первичному объекту. Исследовательская надежда услышать голоса поэтесс переросла в желание тотального обладания. При оценке сеанса необходимо учитывать личную заинтересованность наблюдателя и влияние подготовленной им обстановки».

Перечитав, он с некоторым ужасом заметил, что от слов «эротизированный контрперенос» ему уже стало легче. Термин давал чувству приличное место среди других известных явлений, и, остановись он на этом, можно было бы счесть главное сделанным: опасность названа, а значит, будто бы взята под контроль. Вяземский знал эту ошибку по чужим историям и держал карандаш над следующей строкой, пока облегчение не перестало выдавать себя за решение.

«Рекомендация. Для сохранения психической устойчивости пациентки и продолжения работы требуется контроль за границами аналитика. Внутреннее противоречие Л. не следует автоматически принимать за симптом, подлежащий устранению: оно может быть существенной частью её творческой организации. Необходимо различать мучительные состояния, в которых ей требуется помощь, и напряжение, находящее выход в работе над текстом».

Ему хотелось закончить решительной формулой — что вылечить её значило бы лишить дара, — и он даже услышал, с какой убеждённостью мог бы её произнести. Потом подумал о том, как Лидия мучилась, давилась едой, не спала, искала облегчения, и ему стало стыдно за эффектность этого вывода. Дар не давал права оставлять человека в страдании. Нужно было лишь признать, что помощь не может состоять в уничтожении всего, что не умещается в представления врача о норме.

На полях он дописал: «Прежде чем вмешиваться, понять, что именно собираюсь изменять».

Обложка закрылась с сухим щелчком. Защита была выстроена, но он уже видел её насквозь: бумажный щит защищает от смятения только до тех пор, пока не перечтёшь написанное. Он встал, прошёлся по кабинету и вернулся, потому что незаконченная запись тянула сильнее усталости.

На новой странице он вывел название стихотворения и некоторое время сидел, глядя на него. Потом начал писать с той медлительностью, которая появляется, когда слово ещё можно заменить более удобным, но человек заранее решает этого не делать.

«“Пигмалион”. Написано после сорока, когда расставание с объектом А. стало окончательным. Зрелая формула творческой зависимости: создание оживает и оставляет создателя пустым. Сегодня я впервые понял, что моя опасность не исчерпывается влечением к Лидии. Я хочу участвовать в её оживлении, хочу считать себя необходимым, хочу, чтобы без меня зал больше не открывался. Это и есть присвоение».

Он добавил, что профессиональная дистанция, которую он столько лет считал защитой пациентки, защищала и его самого — от этого знания. Ему хотелось оставить мысль в самой беспощадной форме, будто одной беспощадности достаточно для честности, но он удержался от окончательного приговора прежней жизни: дистанция действительно оберегала людей, и сегодняшнее чувство не отменяло ни этой пользы, ни обязанности соблюдать границы и дальше.

«В двадцать семь лет, после Фицджеральда, я понял, что врач, влюбившийся в пациентку, способен разрушить свою жизнь, — написал он ниже. — Сейчас боюсь другого: можно сохранить карьеру и незаметно построить всю жизнь вокруг неспособности любить. Одной опасностью нельзя оправдать другую. Лидия не должна платить за то, чего я себе не позволил».

Последняя фраза заставила его опустить карандаш. Он столько лет наблюдал, как женщина остаётся верна ушедшему мужчине, что едва заметил собственную верность страху, возникшему почти полвека назад. Тот страх уберёг его однажды, потом получил постоянное место в душе и поведении, обзавёлся доводами и стал чертой характера. Теперь трудно было решить, сколько в его осторожности принадлежало опыту, а сколько — давнему решению никогда больше не рисковать собой.

Лидия не обещала ничего, кроме участия в опыте, и даже это согласие дала после долгих сомнений. А он за несколько часов успел потребовать у судьбы осуществления возможности, которую обнаружил слишком поздно, и испытывал почти обиду на женщину за то, что она способна уйти домой, оставив его с этой потребностью одного. Осознать обиду было полезно, хотя от полезности становилось только горше.

Ему вспомнились её слова о мужчине, который слушает женщину, пока надеется услышать в ней себя, а потом удивляется, сколько в ней остаётся, когда его имя ушло в прошлое. Слова относились и к нему: весь вечер он искал в её голосах подтверждение своих теорий, опыта, мужского ума, и даже там, где восхищался, хотел незаметно получить место соавтора, хранителя, спасителя. Он тоже надеялся услышать себя — только пытался во всём разобраться как учёный.

Между тем в Лидии оставалось многое, куда ни он, ни Алёша не имели права доступа по одному лишь факту своего существования. В ней жили детство, семьи, слова, сказанные до её рождения, города, где она никогда не жила, но которые входили в её судьбу, чужие стихи, благодаря которым узнавались собственные чувства.

После расставания с Алёшей Лидия не исчезла и не превратилась в надгробный памятник их прежнему союзу. В её жизни были годы, прожитые без него, была работа, были люди и события, и потерянная любовь, которая продолжала болеть в душе, оставалась лишь частью этой жизни и никогда не заполняла её целиком. А Вяземский, стараясь помочь, порой невольно соглашался с тем, что стоит только переменить отношение к этой боли, как жизнь снова счастливо потечёт дальше.

Теперь образ Бездны являлся ему иначе. Он видел Лидию, которая пережила расставание и научилась жить на земле, прежде казавшейся выжженной, — шаг за шагом обретая там собственный голос. Это была её жизнь, и любые, даже самые точные его слова оставались лишь взглядом со стороны. Метафора помогала приблизиться к чужой боли, но не могла точно назвать боли самого человека — как географическая карта на стене не заменит опыт жизни в реальной стране, где по вечерам зажигаются окна и кто-то спешит домой.

Он посмотрел на телефон. Лидия была дома; может быть, она уже остановилась у письменного стола, ещё не зная, сядет ли сегодня работать. Ему хотелось верить, что её роман о двух семьях, об уходе от корней и о веке, прошедшем через их судьбы, будет написан, что в нём встретятся то, что она считала личным, и то, что оказалось переданным ей наследством, и прежние голоса получат продолжение в её собственном.

Вяземский взял телефон и открыл переписку. «Не пишите Алёше сегодня». Ещё недавно он поспешил бы принять её ответ за согласие с ним. Теперь, глядя на её короткое «Хорошо», он подумал, что так и не спросил, чего ей самой хотелось от сегодняшнего вечера. Впрочем, об этом можно будет спросить, когда она захочет поговорить. А стихи она уже ему дала.

Ему хотелось участвовать и в этом будущем, но начинать следовало с гораздо меньшего: не писать ей больше этой ночью, не звонить под предлогом беспокойства, не спрашивать сразу, что она помнит, не торопиться объяснить, чем был для неё этот вечер. И если Лидия когда-нибудь принесёт новые страницы, прочесть их прежде всего как страницы, написанные ею, а не как очередное свидетельство его открытия.

Её короткие ответы — несколько простых слов, без всякой нежности, — были для него самым достоверным свидетельством, что мост над Бездной ещё держится. Смешно было признавать такую зависимость от телефона человеку, который всю жизнь предпочитал живой разговор техническим новшествам, но он положил аппарат так, чтобы видеть экран, и уже дважды проверил, включён ли звук.

Он ещё раз прочёл последние две строки. Потом перевернул лист. Следующее стихотворение начиналось без заглавия. Он придвинул его ближе к лампе.

На втором листе было всего восемь строк. В одной слово было зачёркнуто так тщательно, что он различил только первую букву. Над ним Лидия вписала другое, потом зачеркнула и его, а сбоку, почти у самого края листа, снова поставила первое. Здесь оно было написано крупно и разборчиво. Вяземский улыбнулся. Он провёл пальцем по краю бумаги и прочёл стихотворение сначала, теперь уже с тем словом, к которому она вернулась.

Лидия однажды сказала, что до сих пор слышит Алёшу, когда читает свои стихи вслух. Вяземский тогда спросил, что именно говорит ей Алёша. Она переспросила:

— Почему вы думаете, что он что-то говорит? Он слушает.

В тот раз ему показалось, что она просто подыскала повод снова о нём заговорить. Теперь он вспомнил, что сам спросил её об Алёше, а она до этого рассказывала, как перечитывала старые стихи и обнаружила, что один из них может произнести целиком, ни разу не запнувшись. Ему даже пришлось усилием припомнить, с чего начался тот разговор. Её ответ он помнил слово в слово.

Ему вспомнилось, как перед уходом он помогал ей найти под креслом туфлю и как, держа её за каблук, спросил, помнит ли она, что говорила. Лидия сказала: «Подождите, дайте обуться». Он держал туфлю и ждал ответа. На плёнке этого не осталось: лента в кассетном кончилась раньше. Только теперь, представив эту сцену со стороны, он понял, отчего она рассмеялась.

Он снова открыл тетрадь и под записью о «Пигмалионе» написал: «Почему “Пигмалион”?» Потом добавил: «Спросить Лидию». Посмотрел на запись и зачеркнул первую строчку. Если начать с Пигмалиона, они опять весь час проговорят об Алёше. Он уже знал, как поведёт этот разговор, и даже мог представить, в каком месте она замолчит.

Телефон коротко завибрировал.

«Простите, ещё не сплю. Второй лист тоже прочтите, пожалуйста. Я его едва не вынула».

Он посмотрел на лист. На сгибе бумага побелела, словно Лидия несколько раз складывала его пополам, прежде чем положить в папку. Он набрал: «Прочёл. Почему вы хотели его вынуть?» Подержал палец над кнопкой и стёр вопрос. Потом перечитал стихотворение вслух. В первый раз, разглядывая правку, он почти пропустил последнюю строку. Теперь прочёл её дважды и написал Лидии, на какой строке остановился.

Ответ пришёл, когда он уже собирался погасить лампу.

«Из-за неё я его и оставила».

Вяземский снял очки, протёр стёкла краем платка и снова надел. Ему хотелось ещё раз прочесть стихотворение целиком. На этот раз он знал, какая строка будет последней, и всё равно она застала его врасплох.

Свечи почти догорели; у окна ещё держался огонь, и густой запах лилий и тубероз смешался с тёплым воском, с увяданием, с чем-то слишком человеческим, чтобы снова принять это за удачно подобранные условия эксперимента. Он подумал, что завтра придётся вымыть блюдца, проветрить комнату, убрать цветы, ответить на обычные звонки, и с неожиданной нежностью посмотрел на стол, за которым всё это будет происходить.

Он сидел неподвижно и думал о Лидии: о том, как поздно рассмотрел её, как много ещё не знает и как осторожно придётся теперь обходиться со своим желанием знать всё. Ему хотелось назвать возникшее чувство любовью, но он решил не торопиться с названием.

Только одно он произнёс вслух, тихо, почти удивлённо, словно отвечал на вопрос, который ему давно перестали задавать:

— Ещё не всё.

И, услышав собственный голос в пустом кабинете, понял, что говорит это не только о Лидии.

Ну что ж, еще чуть-чуть! Всё в завершеньи!
Дай на Тебя взглянуть. Как Ты прекрасна!
О, Ты воистину предельно совершенна.
Какая прелесть, сколько чувства, сколько грации
И в позе, и в руки твоей движеньи.
А было время, думал бросить: нет, не вышло.
И вдруг, потом – как света озаренье.
Себя тогда забыл. Как бешеный, безумный
И дни и ночи проводил в гореньи.
Я так мечтал скорей ее увидеть.
И нетерпенье хлыст в руке сжимало.
Теперь же чувствую, что смертная усталость
Кольцом туманным душу мне сковала.
Я не хочу, мне страшно расставанье!
Я не готов еще… нет, сердце разорвется!
Стоит и смотрит, словно ожидая,
И здесь, на шее, будто жилка бьется.
Её ладони в линиях судьбы. Кто резал их?
Ах, я, конечно. И складка нежная у губ –
Полуулыбки иль полу-упрямства?
Откуда? Разве я стремился
Вложить то своеволье и триумф,
Что вижу я в лице? И эта поза –
Покорность, но, как будто, и насмешка.
Творение творца перехитрило.
В тебя вложил я больше, чем желал.
Осталось лишь смотреть и восхищаться.
Нет, не своей работой. Впечатленье,
Не я, она резцом водила.
И резцом ли? О, нет, её я сердцем резал,
Мечтая, что увижу, наконец,
Мечты прекрасной полу-воплощенье.
И вижу больше, больше, чем мечтал.
Теперь тоскую. Неужели жаль,
Что труд мой завершен? Внутри все пусто.
Ни мыслей, ни желаний. Отдал ей.
А, вот! Себя по капле отдавая,
Я перелил в неё и свою душу.
И вот я пуст – она же ожила.
Пускай не движется –  уйти не сможет.
Не говорит – зато не скажет глупость.
Дитя мое, не покидай меня!
В тебя вложив так много,
С тобой теперь расстаться не могу.
Я чувствую, что я – лишь оболочка.
Душа же – ты!