Айседора Есенина

З.Сагалов
С.Филатов
премьера в мае 2000 г. театр «У камина Анны Макагон» в помещении Центрального дома журналистов г.Москва
Айседора - Засл. арт. России А.Макагон
Есенин - артист театра им. Маяковского К.Константинов
В спектакле звучит музыка Ф.Листа - Liszt Concertos for piano №1,2
№7 Consolation in E-dur  (начало+продолжение)
№ 8 Trauerode
II - 2,30 тема судьбы - 4,45
9,00 - 10,20
I - 4,45 - 5 - 7,27

Комната Айседоры. Звучит музыка (тема 1 № 7). Фортепиано. Кресло. Кушетка. Небольшой стол. Два стула. На столе и на фортепиано свежие цветы в вазах, ноты, книги, шампанское, водка, бокалы и стаканы. На стене большое овальное зеркало.
Входит Дункан с книгой в руках. Музыка умолкает.

Дункан - Кра-сни кэ-рэн-даш - (бросает книгу на стол) - Кра-сни кэ-рэн-даш. Я устала от этих занятий... Эта добрая женщина, которая согласилась учить меня русскому языку, не может понять, что мне необходимо другое… Она была потрясена, когда я откровенно сказала ей: “Лучше бы вы научили, что мне нужно сказать красивому молодому человеку, моему мужу, когда мне хочется его поцеловать... и... и все такое в этом роде”. (Смеётся)... (Берёт книгу, читает). Звучит музыка (тема 1 № 7).
- Льюб-лью тье-бья.. - (подходит к зеркалу, любуется собой, кончиками пальцев трогает себя за лицо, поправляет прическу, одежду) - Есенин.. Есенин... Счастье мое... Любовь моя... Я готова целовать следы твоих ног. Судьба моя! Я благодарна тебе за этот подарок. - (на шаг отходит от зеркала, затем снова возвращается, поворачивась у зеркала) - Я красива... Привлекательна... И достаточно молода... - (берет со стола ноты и подходит к фортепиано, садится).
- Это играет мама... Она только пришла после уроков. Кое-как накормила нас, села за старенькое пианино. И все уже забыто, кроме волшебных завораживающих звуков. И душа взлетает ввысь - туда, где птицы и облака. Слушать эту музыку, просто сидеть и сушать нельзя. Ее надо танцевать. - (танцует, останавливается, музыка умолкает)
- (печально) Мое тело... Мой нежный инструмент. В нем уже нет прежней энергии, легкости, как когда-то, в юности, когда казалось, что я способна летать...(танцует).
- Одна старая дама, увидев наши домашние танцы, посоветовала маме показать меня известному в Сан-Франциско преподавателю...
- Встаньте на пальцы ног, - сказал он мне.
- Зачем?
- Это красиво, это возвышенно. Если вы не чувствуете это, вам никогда не стать танцовщицей... Итак, первая позиция. Готовы? Плие, релевэ, и -раз - и - два.
- Это неестественно, неудобно, это противно природе! - воскликнула я и после третьего урока покинула танцкласс навсегда. Я еще не знала, каким должен быть мой танец, но чувствовала его в себе, как могучую и прекрасную силу, и была уверена, что он не будет похож на эти гимнастические упражнения: и -раз, два, три. Ни за что!..

- Счастье мое, где ты? Птица моя, моя фортуна. Я готова бежать за тобою - только зови! Бежать, падать, подниматься, карабкаться, только бы не упустить бесценного дара судьбы.

- Мамуля, родненькая, уедем из Сан-Франциско! Поверь в меня, мама. Я хочу танцевать, я буду танцевать! Ты еще будешь гордиться своей Айседорой. Все, все зависит от твоего ответа. Уедем? Да? Сегодня, сейчас, сию минуту!

- Ветер странствий сорвал два листочка, закружил их, понес в неведомую даль...
- Чикаго. У нас двадцать пять долларов и обручальное кольцо моей бабушки. Надев короткую греческую тунику, я танцую перед владельцами всех театральных заведений города.
- Очень, очень красиво, - говорят они, но эти танцы не для нашей публики. В отчаянии я пришла к менеджеру увеселительного заведения “Мейсоник Темпл”.  С толстой сигарой во рту, в шляпе, надвинутой на один глаз, он мрачно взирал на маленькую девочку, которая танцевала под звуки “Песни без слов” Мендельсона. Когда я закончила, он несколько минут молча глядел на меня. Потом процедил сквозь зубы:
- Танцевала бы что-нибудь веселенькое, с перцем, я бы, так и быть, рискнул.
- Как это - с перцем?
Он расхохотался.
- Ну что-нибудь эдакое, с юбками, разрезами и прыжками. Поняла? То, что нравится публике.
Я возмутилась. Но вспомнила маму, остатки томатов в консервной банке, неоплаченный счет за гостиницу...
- Хорошо! Я согласна! Будут Вам разрезы и прыжки! И перец тоже будет!
Всю ночь мама шила мне безобразно вульгарный костюм.
Когда я пришла к толстяку-менеджеру, оркестр был уже наготове. Музыканты лихо заиграли какой-то пошленький танчик. Какая мерзость! Но отступать некуда! Какой-то бес вселился в меня. Я дергалась и кривлялась, а про себя кричала: Вот тебе перец! Вот тебе разрезы и прыжки с юбками! Толстый боров! Получай !
Выронив изо рта сигару, директор протягивал ко мне свои толстые волосатые ручищи.
- О’кей, моя крошка! Великолепно. Пятьдесят баксов в неделю, годовой контракт! Начинаешь завтра!
Успех был просто бешеный. У нас появились деньги. Но вскоре, к великому удивлению директора, я отказалась...

Начались скитания из одной танцевальной труппы в другую.
- Маэстро, умоляю Вас, выслушайте меня. Вы величайший артист, но Вашему искусству не хватает античного танца. Я принесу его Вам. Он - во мне. Этот танец родился у Тихого Океана, в горах Сьерра-Невады, в поэмах Уитмена. В этом танце будет жить вечная душа природы!
- Мне повезло. В одном из эпизодов спектакля “Сон в летнюю ночь” я оставалась на сцене одна. Как я ждала этого момента! Танцевала так самозабвенно, что раздался шквал аплодисментов. Меня не отпускали со сцены, театр бушевал...
- О, судьба моя! Тогда ты была благосклонна ко мне! Я впервые ощутила счастье!
- Когда же я, наконец, выскочила за кулисы в своей белой тунике с крылышками феи, в восторге от первого в жизни настоящего успеха, маэстро... Он учинил мне такой разнос! Кричал и топал ногами:
- Что ты себе позволяешь? Здесь не мюзик-холл!
- На что я спокойно ответила: “Мистер Дейли. Зачем Вы меня держите. То, что я умею и хочу делать, Вам не нужно”...
В тот же вечер я покинула эту труппу...

- Мне часто казалось, что я невезучая. Вечно на распутье. Без денег, без постоянной работы. Но я не сдавалась, никогда не сдавалась…
Европа... Париж... Лондон... Первая любовь... Известность... Я стала знаменитостью... Но я - одинокий листок, гонимый озорным ветром по всему миру. И вот Россия... Приятно быть знаменитостью... Почему человеку всегда хочется большего, чем он имеет?...
(Музыка приглушенно - тема 2 № 8)
- Судьба моя! Ты здесь... Ты со мной... Я преклоняю перед тобой колени в благодарности за все, чем ты меня одарила... И осмеливаюсь просить, просить только одного... Подари мне его любовь!..
- Я жду его. Он обещал вскоре быть... Жду с трепетом и волнением...
Я счастлива?.. Может быть моя птица счастья - лишь призрак, который нельзя удержать? Но лишь почувствовать чарующий ветерок от ее нежных крыльев... (Музыка умолкает).

Голос Есенина  - Не гляди на ее запястья,
Из плечей ее льющийся шелк.
Я искал в этой женщине счастья...

Дункан - Россия, странная бедная Россия. Но, кажется, только здесь я могу достигнуть осуществления своей мечты... Все время, проведенное здесь, с множеством сомнений и страданий, наверное, будет стоить всего остального в моей жизни, взятого вместе...

Голос Есенина - № 37 Я не знал, что любовь зараза.
Я не знал, что любовь чума.
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума...

Дункан - Я задыхалась от счастья. Я забыла обо всем, кроме тебя, Есенин. Есенин! Это спасательный круг, брошенный мне судьбой. Моя лебединая песня. Знал ли он, что между нами пятнадцать лет?.. Но в день нашего брака я стала моложе на целых шесть... Нет, мне было в этот день восемнадцать... Есенин привез меня в кафе поэтов “Стойло пегаса”. Было много интересных молодых людей, целая гора цветов. Мы пили шампанское и шумно смеялись. Тосты следовали один за другим так, что скоро все немного опьянели. Глаза Есенина сияли счастьем. Но среди улыбок и приветствий я ловила на себе косые взгляды. Слышала за спиной ехидный шепоток. (Смеётся). Наверняка говорили: “Женился на ее славе и богатстве!”, “У нее золотой дворец в Париже и миллионы в швейцарском банке!”
Ни золотого дворца, ни миллионов у меня, к сожалению, нет. Библиотека, мебель, все мое имущество расхищено, на деньги в банке наложили арест. Но все считают меня миллионершей. И это мне нравится...

(Шумно вбегает Есенин).
Есенин - (кричит издали) Изадора!!!
Дункан - Есенин! (по английски) - Он пришел!
Есенин - Изадора! (обнимает ее, целует).
Дункан - О, мой ангел!
Я сегодня влюблен в этот вечер,
Близок сердцу желтеющий дол.
Отрок-ветер по самые плечи
Заголил на березке подол.
И в душе, и в долине прохлада
Синий сумрак как стадо овец,
За калиткою смолкшего сада
Прозвенит и замрет бубенец.

Дункан - (говорит по английски) Ангел! Ангел!
 Есенин  - Золотая у меня голова? Черт! Чего скажешь? Золотая?
Дункан -  Золотая голофа! Ангел! Тшорт!
Есенин - Сегодня у меня самый счастливый день. Вы думаете кто сейчас перед вами? Думаете поэт Сергей Есенин? Перед Вами женатый человек. Я теперь не Есенин. Моей женой стала божественная Изадора Дункан! А фамилия моя теперь Есенин-Дункан. Как? Звучит?
Дункан - Есенин-Дункан. Дункан-Есенин... Сере-жья, ты вьеришь (по английски) судьба?
Есенин – Судьба? Судьба говоришь? Да...Да.. Она есть... У каждого своя... От нее не отмахнешься... Старая карга с ужасным, морщинистым лицом и колющим взглядом всегда за твоей спиной. Она всякий раз больно хватает за пятки, когда пытаешься убежать от ее ненавистной опеки, толкает в спину своей крючковатой клюкой туда, куда ей заблагорассудится, и ты бежишь, спотыкаешься, падаешь, разбивая в кровь лицо и руки, совершая то, что противно твоей природе, твоей душе... Она смеется... Ты слышала как она смеется?... Все напрасно, от нее, как от своей тени, не убежишь...
Я целую синими губами
Черной тенью тиснутый портрет...
Впрочем, все пустое... (Идет к фортепиано). Сыграй мне Изадора!
(Дункан играет, он садится рядом с ней, сбивает музыку “Собачим вальсом”, оба смеются. Есенин встаёт).
Есенин - Вот оно, глупое счастье!
С белыми окнами в сад.
По пруду лебедем красным
Плавает тихий закат.
Где-то за садом несмело,
Там, где калина цветет,
Нежная девушка в белом
Нежную песню поет.
Дункан - (Ласкает его, целует).
Есенин - Довольно, довольно. (Будто что-то вспоминает). Мне нужно сейчас уйти... Я, я скоро буду... Скоро буду... (уходит).
Дункан - (огорченно) Буду...
Ушел, снова убежал куда-то. Исчез, как пар в морозном воздухе... (нежно) Сережа... Он как ребенок... Все русские странные...
- Помнится лет десять или пятнадцать тому назад, во время моих гастролей в Москве я была немного увлечена Константином Станиславским. Мы часто встречались с ним вечерами после спектаклей и репетиций, говорили об искусстве, о Гордоне Креге. В одну из таких встреч я взглянула на его прекрасную статную фигуру, широкие плечи, черные волосы, лишь на висках тронутые сединой и в сердце моем вспыхнуло чувство. Когда он собирался уходить, я положила руки ему на плечи и, притянув его голову к своей, поцеловала его в губы. Он с нежностью вернул мне поцелуй. Но принял крайне удивленный вид. Когда я попыталась привлечь его ближе, он отпрянул и, недоуменно глядя на меня, воскликнул: “Но что мы станем делать с ребенком?”
- С ребенком! С каким ребенком? - спросила я.
- Да, разумеется, с нашим ребенком!... Видите ли, - глубокомысленно продолжал он, - я никогда не соглашусь, чтобы кто-то из моих детей воспитывался вне моего надзора, а это оказалось бы затруднительным при моем настоящем семейном положении.
Его необычайную серьезность пересилило мое чувство юмора, и я разразилась смехом. Он скорбно посмотрел на меня и быстро вышел из комнаты. Я долго смеялась, но после была раздосадована и даже рассержена на него... Все русские странные... И эта страна…

-У меня большие надежды на Россию. В этот момент она проходит через болезненный период, но я верю, что она сможет стать Храмом для Художников и Духа... Я сегодня здесь для маленьких детей, которые в будущем станут лучше каждого из нас... Я не изобрела мой танец, Он существовал до меня, но он лежал спящим, Я всего лишь обнаружила и пробудила его... Когда я говорю о моей школе, люди не понимают, почему я не желаю платных учеников. Я не продаю свою душу, не хочу богатых учеников. У них есть деньги, но они не нуждаются в искусстве.
Танцевать - это жить. И то, чего я хочу, - это школа жизни для тех, кто будет после нас. Они будут убеждены, что наибольшее богатство человека - это его душа и воображение...
Существует, вероятно, и другая жизнь, помимо той, которой мы живем. Жизнь духа. Она не подвластна разуму. Оттуда исходят наши чувства, наши сокровенные желания, наши истинные представления о мире, наши тревоги...
Когда мне предложили подписать контракт о работе в России, я ответила, что не хочу слышать о гонораре за мою работу. Я хочу студию, дом для меня и моих учеников, простую еду, простые туники и возможность показывать наши лучшие работы. Я устала от буржуазного коммерческого искусства. Грустно, что я никогда не могла нести свой танец людям, для которых он предназначен. Вместо этого я вынуждена была продавать мое мастерство по пять долларов за место в зале.
Я устала от современного театра, который больше подходит на публичный дом, чем на священный храм, и где художники, которые по праву должны занимать наивысшие места, зависят от интриг торговцев, продающих их слезы и их бесценные души за один вечер.
Я хочу танцевать для простых рабочих людей, которым нужно мое искусство, но у которых никогда нет денег, чтобы прийти и увидеть меня.
Здесь, в России я хочу танцевать для них, зная, что я обрела зрителей не в результате изощренной рекламы, но потому, что они действительно хотят иметь то, что я могу им дать. И мне ответил Луначарский: ”Приезжайте в Москву, Мы дадим Вам школу и тысячу учеников. Вы сможете воплотить Вашу мечту на высоком уровне”.
Как же я могла не согласиться? Моя мечта получила шанс воплощения.
И как стали меня отговаривать! “Посмотрите, что они делают. Еды в России настолько не хватает, что большевики режут четырехлетних детей и развешивают их за конечности в мясных лавках”. Говорили такие ужасные вещи, что как только поезд миновал красный флаг на границе,  меня не удивило бы, если бы огромный большевик в красной фланелевой рубахе, с черной бородой и с ножом в зубах появился, чтобы изнасиловать меня, мою ученицу Ирму  и горничную Жанну, и затем перерезал бы наши глотки в качестве вечернего развлечения. Мы настолько были убеждены в этом, что дрожали от волнения и были, вероятно, несколько разочарованы, когда этого не произошло... И вот я здесь... Здесь нас не изнасиловали. Но здесь голод, грязь, крысы, клопы, хаос и,.. и прочие, даже элементарные неудобства.
Я обнаружила, кстати, что человек, называющий себя коммунистом индифферентен к жаре, или к холоду, или к голоду, или к другим лишениям. Как христианские мученики древности, они живут столь погруженными в идеи о всеобщем равенстве и светлом будущем, что просто не замечают этих вещей...
Москва - чудесный город... Часовой Кремля, курносый мальчик в фуражке с красной звездой, долго и внимательно рассматривал мой пропуск, подписанный министром Луначарским. Затем наколол его на штык и взял под козырек. Я улыбнулась ему и вошла в Кремль. Луначарский серьезно сказал своему адьютанту : ”Установить для Дункан и ее ученицы два полных, каких-то совнаркомовских пайка”. Пайка!? Я тут же попыталась вмешаться. - “Спасибо, мне не нужно пайка, ничего не нужно. Я готова есть хлеб и соль, только дайте мне тысячу мальчиков и девочек из самых бедных семей - и я сделаю Вам из них грациозных людей, достойных новой эпохи. И ничего, что вокруг бедность и голод. Мы будем танцевать!” Глаза Луначарского весело блеснули за стеклышками пенсне: “Будем танцевать товарищ Дункан, непременно будем!” “Товарищ Дункан” - непривычно и странно прозвучали для меня эти слова. Леди, мисс, синьора, фрау... Как только не обращались ко мне в разных странах. Товарищ! Так назвали меня впервые. А моих питомцев стали называть смешным словом “дунканята”. Мы выступали с концертами перед шахтерами Донбаса, перед моряками “Авроры”, во многих больших и малых русских городах. А потом - Москва.. Большой театр. Вдруг аплодисменты, просто овация. Еще до начала концерта. Не понимаю в чем дело? Вижу ко мне быстро подходит Луначарский. “Ленин пришел, Айседора! - шепчет он мне на ухо, - держитесь”! Я танцевала как никогда. Я превратилась в пламя радости, в пылающий факел, зовущий людей к свободе! Я и мои питомцы танцевали под пение всего зала.  Вместе со всеми пел и Ленин... Это был грандиозный успех моей школы... Мне передали от Ленина цветы... Дети были счастливы. Мои милые “дунканята”.... Мои дети... Мои дети...
Мои Дидра и Патрик!... Где вы?... Почему... За что?...
“Мамочка, смотри - сейчас я птичка и лечу высоко-высоко под облаками. А сейчас я знаешь кто? Цветок. Розочка. Она смотрит на птичку и раскрывается”.  Я видела в моей Дидре продолжение самой себя. Когда-то листья пальмы, дрожащие от утреннего ветерка, помогли мне создать один из первых танцев - и свет порхал по моим рукам, кистям и пальцам, будто лучи солнца, ласкавшие листья пальмы.
Патрик тоже начинал танцевать под музыку, которую он придумывал сам. Он никогда не позволял мне учить себя: “Ведь тебя, мама, тоже никто не учил!”... Тот день, самый черный в моей жизни... Накануне кто-то прислал мне книгу в роскошном переплете: “Ниобея, оплакивающая детей своих”. Со смутной тревогой листала я страницы. И вдруг перед глазами возникли слова: “Чтобы тебя покарать, стрелы богов пронзили головы преданных тебе детей”. Что это значит? Предупреждение: Мои малышки! Они во сто крат дороже, чем мое искусство. В тысячу раз сильнее, чем любовь! Они наполняли мою жизнь подлинным счастьем! Но эта книга? Кто и с какой целью прислал ее мне?
Внезапно зазвонил телефон. Я узнала голос Лоэнгрина:
- Айседора! Давай встретимся в городе. Мне так хочется повидать тебя и детей.
Я обрадовалась. Ведь несколько дней мы были в ссоре. Он любит меня! Он хочет видеть наших малышек! Да, да, я еду!
И тут няня сказала: ”Собирается дождь. Не лучше ли оставить детей дома?”
Сколько раз, точно в ужасном кошмаре, я повторяла в памяти эти слова предостережения. Почему я не придала им значения в тот миг, почему?.. На все воля судьбы...
Лоэнгрин встретил нас, мы весело позавтракали в итальянском ресторане: ели спагетти, пили вино, говорили о будущем - “Я построю для тебя новый театр, - сказал Лоэнгрин, - Это будет театр Айседоры”. “Нет, - возразила я, - это будет театр Патрика. Он станет великим композитором, вот увидишь! Он создаст музыку для танцев будущего”.
Мы посадили детей в автомобиль - им нужно было возвращаться домой, Дидра прижалась лицом к стеклу. Я, в шутку, поцеловала ее в губки через стекло. Оно было холодным...
Проводив детей я поехала в студию. Пианиста еще не было. Надев белую тунику, я ходила по залу, ела конфеты и думала: “Я самая счастливая женщина в мире. Я молода, знаменита, у меня чудесные, талантливые дети. У меня будет театр, свой театр. Исполнится мечта моей жизни!
И в эту минуту вбежал Лоэнгрин. Лицо его было искажено ужасом.
- Айседора! - крикнул он и задохнулся. - Наши дети... Они погибли... (Музыка - тема 2 № 8 (32 - 9,00-10,20 до конца)
- Помогите, помогите!... Почему? За что? Сережа, мой Сережа... Помоги!...
(Свет постепенно гаснет)
КОНЕЦ ПЕРВОГО АКТА
Второй АКТ.
Интерьер комнаты меняется. У стены чемоданы. На столе большой пакет. Шкатулка. В вазах повядшие цветы. На кресле длинный красный шарф. Тихо звучит музыка - тема 2 №8 ( 31 + 31 + 32). Входит Дункан.
Дункан - Страшные предвестники моего горя возникали в моих снах. То я видела, как снежные сугробы превращались в маленькие гробики. То черные зловещие птицы летали под потолком студии, пугая меня своими жуткими криками. Три сугроба, три черные птицы. Почему три? Только потом я поняла эти знаки судьбы. Есть горе, которое убивает, хотя со стороны кажется, что человек продолжает свою жизнь. Я пыталась спастись бегством от себя, от грызущих голову мыслей, от людей. Я носилась как призрачный корабль по бесконечному океану, меняя города и страны. Ночи я проводила без сна, мучительно ожидая утра. А днем, затворясь от людей, мечтала о наступлении ночи. Я заплывала далеко в море, так далеко, чтобы не хватило сил вернуться. Но какая-то неведомая сила подталкивала меня к берегу.
Как-то в серый осенний день, в Италии, бродя по дюнам, я внезапно увидела впереди себя детей. Моих малышек! Они шли, взявшись за руки. Дидра! Патрик! Не уходите! Это я, я! Безумная, я бросилась за ними, но они побежали вперед. Я кричала, звала... Через мгновение две маленькие фигурки растворились в прибрежном тумане. Страх овладел мной - я схожу с ума?..
Я упала навзничь на сырой песок и зарыдала. Вдруг чья-то рука коснулась моих волос. Я вздрогнула. Передо мной сидел незнакомый смуглый молодой человек в грубой крестьянской одежде. А я смотрела на него безумными, полными слез глазами: “Спаси меня! Спаси мой рассудок! Да, да обними меня, крепче! Подари мне ребенка, маленького ребенка, понимаешь, Бамбино”!... С того дня я больше никогда его не видела. Кто он? Откуда? Я даже не спросила его имени... Это не имело значения... Мой малыш!.. Мой Бамбино! Мальчик. Я родила мальчика... Но через несколько часов судьба отняла его у меня. Ей было мало двух моих малюток... И снова все рухнуло в бездну... Теперь уже трое: Дидра, Патрик, Бамбино взявшись за ручки  и, улыбаясь, звали меня за собой... Три белых сугроба... Три, три, три... Сережа!... Где ты? Помоги... (Музыка умолкает)
Нет, не нужно плакать, я уже не плачу... Все хорошо. Для скорбной Ниобеи жизнь еще может быть прекрасной. Он скоро придет...
Прошла всего неделя, как мы вернулись из этой злосчастной поездки по Америке и Европе. Есенин сильно изменился ко мне. Видит Бог, я хотела спасти его, спасти для мира... И для себя...
До нашего брака я, как известная актриса, всегда старалась быть в центре общества. Дипломатические приемы, балы... Во время нашей поездки я везде была с Есениным. Вокруг нас было много репортеров, писателей, издателей, всегда гомон, шум, суета. Он нравился всем, его чудные волосы, прекрасные синие глаза. Они восхищались его природной красотой и разглядывали, словно диковинную экзотичную куклу. Он замыкался от этих взглядов, настораживался от непонятных ему восклицаний и постепенно доходил до истерического испуга, подогреваемого щедрым водопадом предлагаемого спиртного, которое он вливал в себя бокал за бокалом, чтобы как-то снять с себя это страшное напряжение. Он не понимал ни одного слова и тревожным взглядом метался по глазам людей, что-то громко говоривших в наш адрес. Его лицо, какое-то время державшее неестественную улыбку, постепенно мрачнело, он все чаще пригублял бокал и, наконец, не выдерживал. Он бледнел, становился озлобленным, как Демон. Это невозможно было скрыть. Поэтому в Америке его называли “Белый Демон”. Он такой мнительный! Порой ему казалось, что над ним смеются, издеваются, оскорбляют. Дойдя до такого состояния, он часто спешил уйти. У него очень нежные руки, но в такие минуты он хватался за меня своими пальцами, как клещами, и нервно шептал: “Домой Изадора. Домой Изадора!”
Однажды, когда я должна была дослушать традиционные любезности в нашу честь, он так сильно потянул меня за платье, что вырвал из него целый лоскут. Все были крайне удивлены таким поступком моего русского мужа. Я, разумеется, попыталась шутить, а Сергей еще больше разозлился, и мы быстро ушли.
(Входит Есенин, медленно, пошатываясь)
Дункан - Есенин!!! (бросается к нему, он отстраняет ее, наливает водки и пьет, садится).
Дункан - Я вспоминаль наш гастроль: Нью-Йорк, Берлин, Париж...
Есенин - В твоем Нью-Йорке мне больше всего понравилась обезьяна у одного банкира. Стервец такой, в шелковой пижаме ходит, сигары курит и к горничной пристает. Все другое смутно помню... М-да... Удивить хотели машинами, мостами, цивилизацией. Пустое это. Цивилизация есть, а души-то нет. Помню еще, как границу переехал, все плакал, плакал, землю целовал, как рязанская баба. Разные бывают болезни, есть такие, что не вылечишь ни водкой, ни временем. Застрял в памяти случай. Ехал в поезде из Тихорецкой в Пятигорск. Вдруг слышу крики, выглядываю в окно: за паровозом, что есть силы скачет маленький жеребенок, так скачет резво, во всю прыть, будто хочет поезд обогнать. Да быстро выбился из сил и стал отставать. А я долго смотрел из окна, пока не скрыл его черный дым паровозный... Защемило тогда сердце... Конь стальной победил коня живого... Понимаешь ты? Больно, грустно и тоскливо за уходящее, милое, родное (плачет).
Дункан - (ласкает его) Ль-юб - лю тье-бя.
Есенин - Уйди. Отстань (наливает, пьет).
Дункан - Есенин силь-ный! Силь-ный!
Есенин - Да, Есенин сильный... Было мне года три с половиной, когда дядья мои посадили меня на жеребца, да пустили галопом. Испугался тогда, безумно вцепился в холку, но удержался. А как дядя Саша плавать меня учил. Отвозил на середину речки и бросал в воду, как щенка. Я барахтался изо всех сил, захлебывался, а он все говорил: “Ну, стерва! На что ты годишься?” Стерва у него было ласкательное слово. Но так научился держаться на воде, что потом, на охоте, заместо собаки ловко плавал за утками, которые дядя Саша подстреливал. Я сильный...
Дункан - Есенин силь-ный!.. Тчорт!
Есенин - Тоска! (Быстро встает, пошатываясь подходит к чемодану, открывает его ключами, достает вещи, заворачивает их в газету).
Дункан - (жалобно) - Ухо-дьишь?
Есенин - Надо. Скоро буду.
Дункан - (пытается ласкать его) Буду..
Есенин - Отвяжись. Тошно.
Дункан - Тошь-но.
Есенин - Дура! (уходит)
Дункан - Ушел, опять ушел... (нервно ходит по комнате, останавливается).
Я знаю... Я знаю, что период мучительного счастья будет коротким, что жизнь моя с Есениным будет в се более драматически неустойчивой, что рано или поздно этот бешеный и гениальный ребенок, отвергнет, возможно в зверской форме, мою искреннюю любовь. Я в любую минуту жду этого и понимаю, что наши две жизни, несмотря на все их различия, нельзя разделить без трагедии. (Садится за стол, открывает большой пакет, вынимает кипу газет, журналов, пробегает их глазами).
У-фф! (возмущенно) Что! Это слишком! (читает) “Стареющая танцовщица”...(читает дальше) “Босые ноги несколько массивны и полны в коленях” - У-фф - (читает дальше) “Прозрачный хитон на немолодой женщине... отсутствие бюстгальтера”... (читает дальше) “Уже нет прежней динамики, ее танец все более приближается к пантомимическому действию.... природная грация.... позы поистине... перебежки и прыжки с выбрасыванием полных ног”.... Дилетанты! Они не понимают сути моего искусства! А этот старик,  Горький! Писатель. Мне перевели потом его слова: “Ее танец - борьба возраста и желания тела, стареющая, оплывающая Айседора.” Что он может понимать? Просто я ему не понравилась. Крестьянский мужик, что он видел? Таким не понять дух античного танца и танца будущего...  Эти буржуазные писаки, они зарабатывают деньги на перетряхивании грязного белья, на чьем-то несчастье, на слезах, вот и ковыряют своими бестыжими перьями, как грязными пальцами, в судьбах людей, и чем более талантлив человек, тем грязнее пальцы этих мерзавцев, тем больше их желание запачкать тебя. Для них нет ничего святого. У них нет совести. (Швыряет газеты в угол).. Вранье!..
Есть люди, которые понимают мое искусство. Я храню статью Эрнста Ньюмена по поводу моих гастролей В Лондоне в 1921 году. (открывает шкатулку, достает листок, читает, тихо звучит музыка - тема 1 - №7 “То, что она демонстрирует нам, - это некий вид скульптуры в движении. Представьте себе дюжину выразительных статуй, изображающих основные фазы отчаяния, - позы, жесты, выражения лица в момент, когда каждая из этих фаз достигает своей максимальной интенсивности. Затем представьте себе несколько сотен статуй, безупречно прекрасно представляющих любое из мгновений медленного перемещения между этими основными фазами, - и вы получите искусство Айседоры Дункан. Душа упивается этой бесконечной последовательностью прекрасных линий и поз. Она, кажется, передает свою магию выразительной пластики даже тканям, с которыми она работает. Ее секрет, насколько мы можем постигнуть, заключается, по-видимому, в волшебном сообществе каждой клетки ее мозга с каждым движение ее лица и всех частей тела... Она демонстрирует подлинный экстаз движения, наслаждение диким полетом сквозь пространство и, вдруг, внезапное прекращение физического движения производит ошеломляющий эффект, которого Бетховен и Вагнер всякий раз добиваются не столько своей музыкой, сколько паузами в ней”. (Музыка умолкает)
(складывает листок обратно, смотрит на разбросанные газеты)
Оплывающая Айседора..?! Чушь!..
Вранье!.. Больше половины вранья... Красота тела в его естественности. Это нужно понимать!.. И чувствовать... Нет динамики... Пантомимическое действие... Так мог написать человек совершенно не сведущий в понятии танцевальной экспрессии, которая является стержнем моего искусства. Все вздор, ложь… Один только зритель, его восторженные глаза, его рукоплескания - единственный критерий моего успеха!.. Борьба возраста и тела!... Все рушится. И я ничего не могу сделать. От судьбы уйти...
Школа, о которой я так долго мечтала, с которой связывала так много прекрасных планов, едва существует. Чтобы сорок прекрасных детей могли учиться, необходимо как-то зарабатывать деньги на дрова, на питание и прочее.  Советские министры обманули меня, предоставив бесплатно только помещение для занятий, но я не сдамся, я решила, если это необходимо танцевать по всей России, по просторам Сибири, чтобы продолжать обучение русских детей, моих “дунканят”...
С ним что-то случилось. Уже за полночь, а его нет. Опять напоили и он где-нибудь заболел, попал в аварию... Нет, нет! Так больше продолжаться не может. Это конец! Это выше моих сил. Мне необходимо уехать. Я уеду. Я уезжаю... На Кавказ, отдохнуть хотя бы на остаток лета, сегодня же (начинает упаковывать чемодан).
Боже мой, ни одной ночной сорочки! Где мои платья? Мои вещи? Это он!!. (раздраженно) -Это он!. Мои вещи в его чемоданах под замками. Ему было мало моих денег, моих подарков. (Пытается открыть чемодан Есенина, подбирает ключи), Все равно открою! Путь он грозиться застрелить того, кто прикоснется к его драгоценным чемоданам.
(В комнату быстро входит Есенин). - Серь-ежа?!. Серьежа, где ты бил? Изадоре грустно. Грустно.
Есенин - Погоди, не до тебя!..
Дункан - Я тебе в тья-гост, Есенин, скажьи?
Есенин - Да, да! (подходит к своим чемоданам).
Дункан - А ты... все дни любьил Айседора? Не лги! Не тебе не Айседора.
Есенин - Изадора, чортова дочь, дьяволица! Была страсть, а потом все прошло, сгорело. Слепой был, понимаешь? Разные мы с тобой, чужие.
Дункан - Есенин! Не надо говорь-ить это. О, ноу, не уходи, не уходи. (говорит по английски) Стой. Не пущу. Не уходи. Я люблю тебя. Дорогой мой. Не оставляй свою Айседору.
 Есенин - Излюбили тебя, измызгали -
Невтерпеж.
Что ж ты смотришь синими брызгами?
Иль в морду хошь?
Чем больнее, тем звонче, то здесь, то там.
Я с собой не покончу.
Иди к чертям.
К вашей своре собачьей
Пора простыть.
Дорогая, плачу.
Прости. Прости...
Дункан - Золотая голофа!
Есенин - Дура... (раздраженно) Ты ни хрена не понимаешь о чем я пишу..., почему я пишу! И не поймешь... Тебе не нужны мои стихи..., как и им всем.. этим... там! Вам нас не понять..., нашу душу.
Дункан - (Улыбаясь, подходит к Есенину, садится перед ним на колени, ласкает его ноги).
Есенин - (Успокаиваясь) - Да и я не понимаю твои танцы... Хотя иногда забавно. А, порой, будоражит, наводит на мысль... Но всех приводит в восторг твоя босоногая беготня, трепет развивающихся одежд, всплески кричащих и плачущих рук... (Раздражаясь) современно..., необычно... Пусти меня! (Толкает ее и отходит).
Дункан - (жалобно) Серь-жь-я.
Есенин - (опустошенно) Дай что ли водки.
Дункан - (спешно подходит к столу, наливает)
Есенин - (раздраженно) В стакан!...
Дункан - (жалобно) Серь-жь-я... (наливает, подносит).
Есенин - (уныло) Тоску залить... (выпивает).

Сыпь гармоника Скука, Скука..
Гармонист пальцы льет волной.
Пей со мной, паршивая сука,
Пей со мной....
Не понять... Не понять... И тебе я не нужен... Так, для забавы диковиной. Нет Америка, нет Европа, маловато ваше колечко обручальное для души русской...
Дункан - (обнимает и ласкает его) Зала-та-йя го-ла-фа... Льюб-лю...
- Я те-бе в тья-гост, Есенин, скажьи?
Есенин - Да, да!
Дункан - (протягивает ему новый номер журнала с его портретом)
Есенин - Что это? А-а! (довольный своим изображением). Что здесь пишет твоя американская сволочь? Переведи... Только правду... правду!
Дункан -  Бле-ста-тье-льная Айседора Дункан со свойим мужьем, молодым боль-шевь-итск-ом пой-этом Есениным...
Есенин - Сволочи! Я - Есенин - я поэт, а не твоя моська! А ты! Ты просто плясунья, каких много. Люди могут  восхищаться тобой, даже плакать. Но ты умрешь, и о тебе никто не вспомнит! Несколько лет в вся твоя мировая слава пройдет как пепел по ветру.
Дункан - Есенин! (что-то говорит по английски). Ты дразнишь миня.
Есенин - Стихи будут жить вечно, тем более такие, как мои.
Дункан - (что-то говорит по английски)
Есенин - Тьфу! Нет ни тебя, ни твоей красоты!
Дункан - Есенин, скажьи. Did you love me?
Только не лги! Не Есенин, не Айседора.
Есенин - Изадора, чортова дочь! Была страсть, а потом все, сгорело. Слепой был, понимаешь? Разные мы, чужие. И стихи мои для тебя,  тарабарщина.
Дункан - Замолчи, Есенин! Не надо говорить это. О, нет, не уходи, не уходи. Стэй! Донт гоу! Ай лав ю. Ты мой. Ай нид ю. Ай имплоу ю! Ай лав ю. Ай эм сорри.
Есенин - Излюбили тебя, измызгали -
Невтерпеж.
Что ж ты смотришь синими брызгами?...
(роется в чемодане, собирается уйти)
Дункан - Сережья, донт гоу, Ай лав ю!
Есенин - Да пошла ты.... (берет чемодан)
Дункан - (хватает чемодан, он раскрывается, вещи падают на пол)
They are my chouse, my dresel. Это мое... Ю ар крези! Все мое. Своличь!
Здесь мое платье! (выхватывает из чемодана, они тянут платье в разные стороны)
Есенин - Ты сама мне его подарила, в Париже для моей сестры!
Дункан - Нет, неправда (вырывает платье и бросает в свой чемодан) А это, это для Ирмы. Своличь.
Есенин - (поспешил закрыть чемодан).
Дункан - (строго) Сергей. Если уйдешь, это конец. Я уезжаю, Кавказ. Долго мучить. Все.
Есенин - (смеясь, заворачивая одежду в газетный сверток) Куда ты без меня (пытается уйти).
Дункан - (хватает плетку) Стоп! Стойять! Стойять. Своличь! (бьет плеткой вокруг себя, и наступает на него)
Есенин - (хватает ее за руки, борется, он отнимает плетку, она вырывается) Ты сумасшедшая! Ни на шаг меня от себя не отпускала, Дрянь! К каждой юбке ревновала! А ребенка мне родить не смогла! Пустая ты внутри. Все вы пустые, иноземцы, один лоск сверху.
(смотрит на плетку презрительно) Не удержишь.. Душе противно...(бросает плетку, собирается уйти).
Дункан - Ты к ней! Своличь!.. Я убию ее!..
Есенин - Посмотри на себя! Ты - старуха. Выдра. Дрянь!... Дура набитая... (берет сверток вещей, закрывает чемодан на ключ). В огород бы тебя - на чучело, пугать ворон! (уходит).

Дункан - (садится на чемодан, плачет... раздраженно) Дерзкий!.. Дерзкий... Бандит!... Страна бандитов и хулиганов... (подходит к зеркалу) Я люблю его? (пристально рассматривает себя) Он уйдет... Совсем... Это твой последний удар? Дай знак.. как прежде...Ведь хватит... Сколько можно... Молчишь?

(Затемнение. Звучит музыка - тема  2 № 8- 32).
Два луча света.
Дункан (актриса) - Утром 28 декабря 1925 года русского поэта Сергея Есенина не стало... Его нашли мертвым в пятом номере Гостиницы “Англетер”. Все были потрясены трагической смертью Есенина, которая причинила глубочайшую боль людям, знавшим его. У него была молодость, красота, гениальность. Его мятежный дух искал великого, неземного, невозможного.
(Музыка умолкает).

До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди...
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, -
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно не новей.
Звучит музыка - тема  2 №8 -  32
Есенин (актер) - Через полтора года после смерти Есенина жизнь великой американской танцовщицы Айседоры Дункан трагически оборвалась. 14 сентября (17 августа) 1927 года в Ницце, обернув вокруг шеи легкий длинный шарф, она села в открытый автомобиль. Дункан, улыбаясь, произнесла последние в своей легендарной жизни слова: “Прощайте, друзья мои, я еду к славе!” Судьба уготовила ей страшную смерть. Шарф закрутился вокруг колеса рванувшегося с места автомобиля, и через несколько секунд Айседоры не стало...
(Музыка умолкает).
И знаю я - мы оба станем
Грустить в упругой тишине.
Я по тебе в глухом тумане,
А ты заплачешь обо мне.
(Звучит музыка - тема 1 № 7).
КОНЕЦ