Вилли. Вилли! Глава 14

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ II. КОРОНА И ТЕНЬ


ГЛАВА 14. ПИСЬМА ИЗ МЕРТВОГО ДОМА

Август 1901 года в предгорьях Таунуса выдался душным, знойным и пах увядающими розами, разогретой сосновой хвоей и тяжелым, сладковатым духом морфия, который круглосуточно витал под высокими сводами замка Фридрихсхоф.

Этот величественный дворец из серого камня и красного кирпича близ курортного городка Кронберг вдовствующая императрица Виктория построила сама после смерти мужа, назвав его в память о своем «бедном Фрице». Она мечтала превратить Фридрихсхоф в тихий, просвещенный оазис английского уюта и искусства посреди суровой Пруссии. Но судьба распорядилась иначе: замок стал её роскошной камерой смертников.

В огромной угловой спальне на втором этаже, куда сквозь опущенные плотные шелковые шторы с трудом пробивались редкие лучи полуденного солнца, на высокой кровати с резным изголовьем умирала шестидесятилетняя женщина, которую вся Европа когда-то знала как блестящую принцессу Вики.

От прежней гордой, статной красавицы не осталось и следа. Рак позвоночника сожрал её тело, превратив его в высохшую, скрюченную тень, изъеденную нечеловеческой болью. Лицо императрицы стало землисто-серым, губы почернели и потрескались от жара, а некогда ясные, проницательные голубые глаза глубоко запали в темные глазницы. Каждое движение, каждый вздох вызывал у неё глухой, сдавленный стон, который она изо всех сил пыталась сдержать, сжимая до крови костлявыми пальцами край кружевной простыни.

Но разум её оставался острым, как бритва.

В тот жаркий полдень 3 августа у постели умирающей сидел один-единственный человек — её личный секретарь и верный друг, английский придворный сэр Фредерик Понсонби, который прибыл в Кронберг в свите короля Эдуарда VII, приехавшего проститься с умирающей сестрой.

Виктория с мучительным усилием повернула голову на подушке и впилась в Понсонби горящим, лихорадочным взглядом. Её голос превратился в сухой, хриплый шепот, едва различимый за мерным тиканьем каминных часов:

— Фриц... слушайте меня внимательно... У меня осталось два дня. Может быть, три. Как только я закрою глаза, мой сын Вилли сделает здесь то же самое, что сделал в Потсдаме, когда умер его отец. Он окружит замок солдатами и перевернет каждый ящик, каждую половицу. Он ищет мои дневники и письма, Фриц. Все письма, которые бедная матушка писала мне из Лондона сорок лет подряд, и мои собственные записные книжки. Там вся правда о нем... о его жестокости, о Бисмарке, о том, как он довел до могилы моего бедного Фрица...

Понсонби, худой, подтянутый англичанин с безупречными манерами и непроницаемым лицом дипломата, наклонился ниже, чтобы расслышать каждое слово.

— Не волнуйтесь, Ваше Величество, — тихо, но твердо произнес он по-английски. — Король Эдуард предупредил меня. Но замок действительно окружен. В парке под видом садовников ходят люди берлинской тайной полиции, а на вокзале в Кронберге проверяют каждый багаж, отправляемый в Англию. Как нам вынести бумаги мимо них?

На почерневших губах умирающей императрицы проступила слабая, торжествующая улыбка — та самая насмешливая английская улыбка, которая всю жизнь доводила до белого каления и Бисмарка, и её собственного первенца.

— В туалетной комнате... за платяным шкафом... стоят два больших черных дорожных сундука, — прошептала она, судорожно хватая ртом горячий воздух. — Ключ у моей старшей камеристки. Сегодня в полночь, когда стража у двери сменится, перенесете их в свои покои. Напишете на крышках крупными буквами: «Фарфор и личные вещи сэра Фредерика Понсонби. Хрупкое. Везти с особой осторожностью». Немцы тупы и педантичны, Фриц. Они не посмеют вскрыть личный багаж секретаря британского короля. Дядя Берти уехал в Лондон вчера вечером, и немцы расслабились, решив, что все тайные бумаги король увез с собой. Они не посмеют вскрыть личный багаж секретаря британского короля, когда вы будете уезжать завтра утром! Обещайте мне! Клянитесь!

Понсонби положил свою теплую, сухую ладонь поверх её ледяных, дрожащих пальцев и твердо произнес:

— Клянусь честью, Ваше Величество. Ни одна строчка не попадет в руки кайзера.

________________________________________

Ровно в час ночи замок Фридрихсхоф погрузился в тяжелую, душную тишину. Внизу, в холле первого этажа, при тусклом свете дежурной лампы дремали в креслах двое дюжих мужчин в темных штатских сюртуках — агенты тайной полиции из Берлина, присланные лично начальником императорской канцелярии с приказом не спускать глаз с покоев императрицы.

А в это самое время по узкой, устланной толстым ворсистым ковром черной лестнице, ведущей из западного крыла в гостевые апартаменты британской делегации, бесшумно спускались двое: сам сэр Фредерик Понсонби в ночных туфлях и старый, преданный английский лакей. Они несли тяжелый, обитый черной кожей дорожный сундук, внутри которого плотными рядами лежали тысячи исписанных тонким почерком листов — сорокалетняя хроника тайн дома Гогенцоллернов. Через десять минут тем же путем проследовал второй сундук.

Утром 4 августа, когда в Кронберг на бешеной скорости примчался специальный императорский поезд из Берлина, операция была уже завершена. Сэр Фредерик Понсонби вместе со своим „хрупким фарфором“ в дипломатическом вагоне пересек границу Бельгии всего за два часа до прибытия кайзера.

Вильгельм II ворвался в Фридрихсхоф бледный, взъерошенный, в сером походном мундире без знаков различия. В душе его бушевала сложная, мучительная буря: искренний, детский ужас перед смертью матери смешивался с холодной, деловитой тревогой правителя, которому необходимо любой ценой замести следы семейных скандалов.

Когда он вошел в полутемную спальню, пахнущую сладким морфием и смертью, императрица Виктория уже впала в забытье. Лишь на одно короткое мгновение, услышав знакомый, резкий стук его сапог и лязг шпор, она приоткрыла тяжелые, помутневшие веки.

Вильгельм опустился на одно колено у кровати и осторожно взял своей здоровой правой рукой её холодную, восковую ладонь.

— Мама... я приехал... — глухо, с дрожью в голосе прошептал сорокадвухлетний император Германии, глядя в её неузнаваемое, измученное лицо. — Как ты себя чувствуешь?

Умирающая женщина смотрела на него долгим, пустым взглядом. В нем уже не было ни гнева, ни прежней горечи — только безграничная, смертельная усталость. Губы её едва заметно шевельнулись, но не издали ни звука. Через несколько минут она снова закрыла глаза и больше уже не пришла в сознание.

На следующий день, 5 августа 1901 года, в шесть часов вечера, сердце императрицы Виктории остановилось.

И в ту же самую минуту, словно по щелчку невидимого механизма, горечь сына сменилась холодной яростью государя. Едва врач констатировал смерть, Вильгельм вылетел из спальни, сбежал по парадной лестнице и резким взмахом правой руки отдал приказ командиру прибывшего с ним батальона гвардейских стрелков:

— Оцепить замок! Никого не впускать и не выпускать! Обыскать все шкафы, секретеры и тайники в покоях моей покойной матушки! Все письма, дневники и бумаги немедленно доставить ко мне в кабинет!

Два дня солдаты и берлинские сыщики перетряхивали Фридрихсхоф сверху донизу. Они вскрывали потайные ящики в бюро, простукивали стены в будуаре, перерыли все комоды в туалетной комнате — и не нашли ни единого клочка бумаги. Все шкафы оказались пусты.

Вечером второго дня Вильгельм стоял в пустой, разгромленной библиотеке замка, глядя на выдвинутые ящики письменного стола своей матери. Его лицо было белым от бессильного бешенства, скулы свело судорогой. Когда начальник полиции робко доложил, что накануне смерти императрицы секретарь британского короля сэр Фредерик Понсонби вывез из замка два больших сундука с надписью «Хрупкий фарфор», кайзер все понял.

Он не закричал и не разбил кулаком стекло. Он лишь медленно сжал здоровую правую руку, глядя в темное окно на черные силуэты гор Таунуса, и глухо, сквозь стиснутые зубы процедил:

— Она переиграла меня даже из гроба... Настоящая англичанка.

С этой минуты последняя нить, связывавшая Вильгельма II с его детством, с либеральными мечтами отца и с родной кровью британского королевского дома, оборвалась навсегда. Перед ним лежала новая эпоха — эпоха одиночества, больших пушек и неотвратимого сползания к большой войне.

________________________________________

Через восемь дней после смерти императрицы Виктории траурный поезд доставил её тело из горного Кронберга в Потсдам — туда, где тринадцать лет назад в немых мучениях угас её муж, император Фридрих III.

Утро 13 августа 1901 года в парке Сан-Суси выдалось серым, ветреным и холодным, словно осень наступила на месяц раньше срока. Вековые липы тревожно шумели над мокрыми гравийными дорожками, срывая первые желтые листья и бросая их прямо под копыта траурных лошадей, затянутых в черные попоны.

Внутри полутемной церкви Фриденскирхе пахло сырым камнем, ладаном, горячим воском и сладковатым, душным ароматом тысяч белых хризантем, которыми был завален катафалк. Вильгельм II стоял у самого гроба матери, прямой как железный прут, в парадном мундире гвардейских кирасир с траурной повязкой на левом рукаве. Его лицо было бледным, как мрамор надгробий, губы плотно сжаты, а голубые глаза смотрели прямо перед собой в пустоту — мимо черного бархата гроба, мимо рыдающих сестер, мимо суровых генералов.

В двух шагах от него, тяжело опираясь на трость, стоял британский король Эдуард VII. Дядя Берти приехал в Потсдам проводить сестру в последний путь, но между ним и племянником за эти дни не было сказано ни одного теплого слова. Когда хор запел заупокойный псалом, Эдуард VII медленно повернул свою тяжелую, седобородую голову и посмотрел на Вильгельма долгим, ледяным взглядом. В этом взгляде не было ни родственного сочувствия, ни прощения — только тяжелое, глухое презрение человека, который знал, сколько слез стоил этой женщине в гробу её собственный первенец.

Вильгельм почувствовал этот взгляд кожей, но даже не дрогнул. Внутри у него не было ни раскаяния, ни скорби — лишь странная, звенящая пустота. Он честно выполнил долг императора: устроил матери пышные государственные похороны, поставил почетный караул, произнес нужные слова. Но вместе с этой женщиной в склеп Фриденскирхе сегодня уходила та, чьего молчаливого осуждения он боялся с самого детства. Больше никто на свете не смел назвать его «бедным мальчиком». Больше никто не смел сравнивать его с англичанами и напоминать о его сломанной руке.

________________________________________

Едва тяжелая крышка мраморного саркофага опустилась в склепе, и британская делегация отбыла на вокзал, траур для кайзера закончился.

Уже через два дня, в середине августа, императорский охотничий поезд унес Вильгельма II на север от Берлина — в тихие, лесные владения князя Филиппа цу Эйленбурга, в замок Либенберг.

После душных церковных сводов и ледяного взгляда дяди Берти воздух Либенберга показался кайзеру целебным эликсиром. Вечером в большой столовой замка, задрапированной старинными гобеленами, горели десятки свечей в серебряных канделябрах, пахло жареной олениной с брусникой, лесным мхом и старым рейнским вином. Никто здесь не носил черных повязок.

За столом собрался весь ближний круг: сам сияющий хозяин замка Филипп Эйленбург, улыбчивый канцлер Бернхард фон Бюлов, генерал-адъютант Куно фон Мольтке и приехавший из Эссена Фридрих Альфред Крупп, который в честь приезда императора подарил ему золотой портсигар с алмазным вензелем.

Вильгельм сидел во главе стола в расстегнутом зеленом охотничьем сюртуке, раскрасневшийся от вина и громкого смеха. Он пил бокал за бокалом, размахивал здоровой правой рукой и с жаром рассказывал о том, как в следующем году германский флот проведет грандиозные маневры у берегов Англии, чтобы «дядя Берти в Виндзоре слышал гром наших пушек через Ла-Манш».

— Отныне у Германии развязаны руки, господа! — воскликнул кайзер, поднимая свой кубок с золотистым рейнвейном. — Старый век умер! С ним ушли и вечные оглядки на Лондон, и страх перед старшими! Начинается наше время — время великой мировой политики! За наш союз, друзья мои! За тех, кто стоит со мной на капитанском мостике!

— За Ваше Величество! За великого императора новой эпохи! — подхватили Бюлов, Крупп и Эйленбург, звонко сдвигая хрустальные бокалы.

К полуночи, когда вино окончательно развязало языки, Филипп Эйленбург сел за рояль, а Куно фон Мольтке достал скрипку, и над старым лесным замком снова поплыли тягучие, сладкие мелодии северных саг, убаюкивая кайзера и его фаворитов в их уютном, замкнутом мире, где не было ни судей, ни врагов, ни границ дозволенного.

________________________________________

Но в ту же самую августовскую ночь, в пятидесяти километрах к югу от Либенберга, в пустом, темном здании Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе не спал один человек.

В узком, пропахшем старым сургучом и холодной вареной спаржей кабинете горела зеленая настольная лампа. Тайный советник Фридрих фон Гольштейн сидел за своим заваленным бумагами столом, медленно перебирая пожелтевшими пальцами свежие донесения из Неаполя и Лондона.

Перед ним лежала та самая старая, потрепанная папка из серого картона — только за минувшие годы она разбухла втрое, распираемая полицейскими рапортами, копиями счетов из отелей Киля, фотографиями с острова Капри и письмами агентов.

Гольштейн взял со стола свежую вырезку из небольшой итальянской газеты, присланную вчера резидентом из Рима, и поднес её ближе к свету лампы. На его желтом, изрезанном глубокими морщинами лице проступила сухая, почти беззвучная усмешка. В заметке пока не назывались имена, но уже прозрачно намекалось на «немецких стальных королей и высокопоставленных берлинских господ, устраивающих античные вакханалии в гротах острова Капри».

Серый кардинал аккуратно подшил итальянскую вырезку в серую папку, завязал черную тесьму и откинулся на спинку жесткого деревянного стула.

Впервые за тринадцать лет царствования Вильгельма II старый интриган почувствовал не привычное злорадство, а странный, сосущий холодок под ложечкой. Пока были живы старый Бисмарк, королева Виктория и гордая, упрямая императрица Вики, вокруг этого нервного, самовлюбленного монарха существовали хоть какие-то невидимые стены, удерживавшие его от полного безумия. Теперь стены рухнули. Рядом с кайзером остались только льстецы, погрязшие в общих грязных тайнах: скользкий карьерист Бюлов, изнеженный поэт Эйленбург и больной, одурманенный собственным богатством Крупп.

Гольштейн медленно поднялся, подошел к тяжелому стальному сейфу в углу кабинета и убрал разбухшую серую папку на полку. В тишине ночного Берлина тяжело и гулко лязгнул стальной засов. Корона осталась наедине со своей тенью — и впереди эту империю ждала уже не игра в величие, а настоящая, беспощадная расплата.