жук из тумана деда Валеры

Старик обитает в краю, где туман прописался пожизненно и даже получил вид на жительство. Местный туман - существо принципиальное: он не рассеивается к полудню, не стесняется летом и в целом ведёт себя как арендатор, которого невозможно выселить по закону.
Не Бейкер-стрит, не викторианский роман, но местный туристический буклет всё равно гордо именует это «наше маленькое северное очарование, которое не каждому удастся рассмотреть через клубни мглы».
Старик дважды в неделю неспешно прогуливается по мокрым лугам - будто призрак, которого выписали из легенды за истечением срока действия, забыв выдать выходное пособие. Так бывает, когда судьба заставила пережить всех членов семьи. Это снаружи. Зато если при встрече взглянуть ему в глаза - там не усталое привидение, а тигр, который точно знает, где его угодья, и не намерен делиться картой.
Туман, по его словам, «погружает в атмосферу эпоса». Но чаще просто делает мокрыми кроссовки и превращает любую попытку выглядеть драматично в мокрую собаку с философским взглядом и недовольным хвостом.
Когда муза всё-таки соизволяет постучать в эту седую мансарду - она, судя по всему, заходит без звонка и с полными руками - старик мгновенно распускает павлиний хвост фантазии размером с провинциальный краеведческий музей. Из сырости, мха и трёх оттенков серого он лепит шедевры, достойные отдельного зала с табличкой «Не смотреть долго - побочные эффекты: экзистенциальная тоска, желание переехать в деревню, недоверие к солнечным дням.»
Хотя нет. Именно всматриваться в миры, проступающие из серой мглы, и есть самое главное для деда Валерия.
На тропе Ницше - той, что на Лазурке - куда он настоятельно приглашал прогуляться, он рассказывал о двух открытиях, сделанных под аккомпанемент собственного запыхавшегося дыхания на подъёме. Первое: фраза про бездну работает и в обратную сторону. Когда бездна начинает всматриваться в тебя - это может перетряхнуть всю жизнь. И если окажешься готов к другой - польза будет. Так должен работать эффект наблюдателя.
Второе: не стоит экономить полтора евро на автобус и переть пешком в гору в жару. Философия философией, а мозоли никуда не деваются.
---
Я был одним из немногих, кто навещал старика. Друг отца, помогал нам. Да и жалко одинокого старика.
Наши визиты обычно выглядели примерно так: двое молчаливых людей с чаем, изредка обменивающиеся репликами о погоде и смысле жизни - примерно в равных пропорциях. Но иногда, после чаепития или небольшой порции алкоголя, он приоткрывал интересные задумки.
Пока ещё есть силы не превратиться в самодовольное растение - стоит кое-что напрячь по части исследований. Направлений у Валерия было немного. Алкоголь раньше немного радовал - особенно когда был достойный собеседник и достойные напитки. Но здоровье распорядилось иначе, и теперь пить в одиночку - это уже не философия, а просто грустно.
Что такое власть и достаток - уже испытал. Интересно теперь, что такое свобода для души.
Но без красивого бла-бла-бла. Без философствования, а практически, по делу. И желательно не нарушая закон и местные традиции.
За долгую карьеру успел понаблюдать за верхушками религиозных организаций, некоторых сект и компаний по интересам. Так что снова влезать в подобный дурман - это примерно как добровольно вернуться в очередь, из которой однажды уже ушёл. Нет, спасибо.
Но душа всё равно ищет чего-то необычного. Дух исследователя слегка зашевелился.
Приятно вспомнить самое начало: Валерий выбирал направления во вменяемой мистике примерно как персонажа в ролевой игре - только без руководства пользователя и с более непредсказуемыми последствиями. Выигрыш ожидался не из разряда «показал достижения - получил аплодисменты», а такой, чтобы радость от него не испарялась через неделю. И чтобы подтверждало: игрок - из особенных.
Пафосные направления, неплохо разрекламированные и древними легендами и современными медиа, были интересны. Но без знакомого авторитета, лично опробовавшего тему на себе, - только в другой раз. Люди, заменившие драконов в объединении земного и небесного, или развившие в себе кучу особых вибраций - уважаемые люди, безусловно, но их маршрут пропах киношными штампами и стал скучен. Пропустим.
А вот повторить необычный эффект из молодости - когда в тумане проступала картинка другого мира - это другое дело.
Раньше он часами пытался поймать краем глаза ту ускользающую картинку: ту самую, что показывалась исключительно в слепом пятне, только периферией, только намёком, только когда перестаёшь стараться - как кот, который приходит только тогда, когда ты уже не зовёшь.
Поймать её не удавалось почти никогда. Но те полсекунды, когда она всё-таки промелькнула, были слаще любого триумфа.
И вот теперь, спустя эпоху разочарований и сырости в ботинках, старик опять прищуривается по-детски. Не потому что верит. А потому что вдруг захотелось снова побыть тем мальчишкой, который ещё не знал, что большинство чудес - это просто очень удачно расположенные пятна на сетчатке.
Но всё равно щурится. Вдруг да повезёт.
А ведь повезло. И не один раз. Туман оказался щедрее, чем ожидалось.
Картинки были по-своему сказочными. Деревенский дворик, залитый светом. Кот, спящий на скамье с видом существа, уверенного в своём бессмертии. Полянка у леса со старыми деревьями, чьи корни торчали наружу, как пальцы задремавшего великана. И жук на травинке, который - и вот здесь началось настоящее - неожиданно повернулся к деду Валерию и спокойно посмотрел.
Образы были, казалось бы, незатейливые. Никакой бездны. Никаких пророчеств. Скорее короткие галлюцинации из серии «устал, нагулялся, вот и мерещится». Но кое-что из случившегося вслед за ними всё же стоит упомянуть.
После привидевшегося дворика, на следующий день, дед Валерий обнаружил, что для чтения больше не нужны очки. И ладно бы очки - но он ещё и стал хорошо слышать. Для человека его возраста это было не просто приятно - это было примерно как обнаружить, что старый велосипед вдруг поехал быстрее новой машины.
Улучшение не пропало ни на следующий день, ни через неделю. И это маленькое чудо оказалось вполне достаточным для человека, который просто играл с ощущениями в тумане и ни на что особо не рассчитывал.
После второй картинки - с котом - случилось нечто более впечатляющее. Его товарищ, старый партнёр по вечернему виски, который к тому времени слёг с серьёзными проблемами со здоровьем, на следующее утро неожиданно встал практически здоровым. Врачи пансионата, не поверив в чудо, отправили его на дополнительные исследования - с выражением лиц людей, которые точно знают, что медицина так не работает, но пока не могут объяснить, почему она вдруг так сработала. Дед Валерий понял главное: по средам и субботам традиционные посиделки возвращаются. Осталось дождаться отмашки медиков.
Третья картинка - с жуком - дала результаты ещё более потрясающие. Но старик просил не рассказывать. Одно скажу: после того, что произошло вслед за взглядом насекомого из тумана, творческий азарт что-нибудь высмотреть в клубах дымки начал понемногу угасать.
Видимо, туман решил, что на сегодня - достаточно.
---
Я пришёл в среду с пустыми руками - забыл купить что-нибудь к чаю - и застал деда Валерия у окна в позе человека, который официально вышел на пенсию, но туман об этом не предупредил.
За забором стояла девочка лет двенадцати.
Щурилась.
Точь-в-точь как старик - та же наклонная голова, тот же прищур правого глаза, то же выражение человека, который почти поймал что-то, что категорически не хочет быть пойманным. Дед Валерий наблюдал за ней молча, с видом орнитолога, который внезапно обнаружил редкую птицу прямо у собственного забора и теперь боится чихнуть.
Туман за лугом одобрительно клубился.
Третий день подряд, сказал старик, не оборачиваясь. Просто приходит и стоит.
Он не спрашивал её имени. Не подходил. Только наблюдал - с той смесью суеверной осторожности и охотничьей сосредоточенности, которая в молодости называлась азартом, а в его возрасте не называлась ничем, потому что слова для этого ещё не придумали.
---
В субботу старика во дворе не было.
Он был на лугу.
Шагал своей обычной походкой изгнанного из легенды призрака - неспешно, будто земля под ногами была не землёй, а черновиком чего-то более интересного. Девочка шла рядом, на полшага позади, и слушала так, как слушают не слова, а то, что за словами - в паузах, в промежутках, в том месте, где предложение ещё не закончилось, а смысл уже начался.
Дед Валерий что-то показывал рукой в сторону низины.
Там туман собирался в особенно живописные клубы - не просто висел, а явно репетировал что-то масштабное, как провинциальный театр перед премьерой. Девочка смотрела туда долго. Потом кивнула - один раз, серьёзно, без лишних слов, как кивают, когда договорились с кем-то важным о чём-то важном.
Старик хмыкнул.
Я повернулся и пошёл обратно. Некоторые уроки не нуждаются в посторонних зрителях - им и так тесновато помещаться между мокрым лугом и туманом, у которого давно истёк срок разумного поведения.
---
В октябре дед Валерий заварил что-то на травах - пахло смолой, поздним летом и чьим-то непростым прошлым. На вопрос про девочку ответил не сразу.
Сначала долго смотрел в окно.
Потом - в кружку.
Потом - снова в окно, как будто окно давало более точные ответы.
Майя, сказал наконец. Но это так, для официальных случаев. Про себя он называл её Никто - не обидно, а точно, потому что Никто это тот, кто ещё не успел затвердеть в какую-нибудь окончательную форму. Редкое и ценное состояние, примерно как незамутнённая вода из источника, которую взрослые по привычке первым делом пытаются куда-нибудь перелить.
Он отпил чай.
За окном туман деловито переползал с луга в сторону огорода, будто выполнял какое-то плановое задание.
Старик смотрел на него с выражением человека, который знает про туман что-то такое, о чём туман сам ещё не догадывается.
---
Она видит, сказал он в конце октября - без предисловий, без вопроса с моей стороны, просто поставил кружку и сказал, как сообщают что-то, что давно известно, но только сейчас нашло подходящий момент прозвучать.
Только другое.
Не деревенский дворик. Не кота. Не жука с философскими наклонностями.
Что-то своё.
Это правильно, добавил старик - и в интонации не было ни разочарования, ни гордости, только спокойное удовлетворение мастера, который передал инструмент в хорошие руки и теперь с интересом наблюдает, что из этого выйдет.
Туман снаружи завис над лугом неподвижно - что для него было совершенно нетипично и, по всей видимости, означало согласие.
---
В ноябре я спросил напрямую.
Скучает ли он по картинкам.
Дед Валерий не ответил словами.
Он встал, подошёл к окну, постоял там минуты три - неподвижно, прямо, как стоят не у окна, а у чего-то гораздо большего, у чего просто нет другого подходящего места в комнате. Потом вернулся, сел, взял кружку.
По картинкам - нет, сказал наконец.
По мальчишке, который за ними гонялся - совсем немного.
За окном туман жил своей неторопливой, насыщенной жизнью - клубился, перетекал, периодически принимал очертания чего-то почти узнаваемого и тут же рассыпался обратно в серую взвесь, будто сам себя редактировал на ходу.
Старик смотрел на него с прищуром.
Уже без усилия.
Уже просто так.
Где-то за забором Никто тоже, наверное, щурилась - в свой туман, в свои промежутки, в то место за краем видимого, где иногда, если повезёт и не стараться слишком сильно, проступает что-то, для чего пока нет ни слов, ни объяснений.
Только полсекунды.
Только намёком.
Только когда перестаёшь ждать.
Но всё равно щуришься.
 
Дед Валерий рассказывал об этом без предисловий - поставил кружку, посмотрел в окно и начал, как начинают вещи, которые долго носили в кармане и наконец решили выложить на стол.
Сначала появилась кошка.
Старая, дымчатая, с таким видом, будто жизнь обошлась с ней несправедливо, но она слишком устала это оспаривать. Майя принесла её в коробке из-под обуви, поставила у забора на краю луга и отошла на три шага - не бросила, именно отошла, с той деликатностью, которая у детей бывает либо врождённой, либо никакой. Кошка лежала в коробке и дышала так, как дышат, когда дышать уже необязательно, но пока ещё по привычке.
Девочка ждала.
Не молилась, не разговаривала с туманом, не делала ничего особенного - просто стояла рядом и щурилась в сторону луга с видом человека, подавшего заявку и ожидающего ответа в порядке очереди.
На третий день кошка вышла из коробки сама.
Старик наблюдал из окна, и выражение у него при этом было такое, что я не стал уточнять детали. Некоторые вещи лучше не препарировать - они живут ровно до тех пор, пока их не начинают объяснять.
 
Потом появилась собака.
Хромая, рыжая, с ухом, сложенным пополам, как забытая закладка в книге, которую давно перестали читать. Майя привела её на верёвочке, привязала к тому же забору, отошла на те же три шага - и снова ждала.
Три дня.
Туман приходил по расписанию, обволакивал луг, собаку, девочку, забор - всё вместе, без разбора, как художник, которому дали слишком много серой краски и слишком мало конкретных указаний.
На третий день собака перестала хромать.
Дед Валерий рассказывал об этом спокойно, без интонации чуда - скорее с интонацией человека, который видел достаточно, чтобы перестать удивляться, но ещё не настолько много, чтобы перестать замечать. Майя после каждого раза пропадала на неделю-другую - возвращалась без объяснений, с тем же прищуром, иногда с новой коробкой, иногда без.
Старик не спрашивал.
Она не объясняла.
Между ними сложился молчаливый договор людей, которые понимают: лишние слова - это как лишний свет в фотолаборатории. Только засветишь то, что ещё не проявилось.
 
В сентябре они сидели вместе на старой скамейке у забора.
Просто сидели - дед Валерий с кружкой, девочка с коленями, подтянутыми к подбородку, оба смотрели в сторону луга, где туман собирался в особенно задумчивые формы. Разговора не было - была та особая тишина, которая бывает только между людьми, которым незачем заполнять паузы.
Потом туман сдвинулся.
Не весь - только один слой, ближний, будто кто-то медленно отодвинул занавеску в сторону. И в этом просвете - чётко, без размытости, без той дразнящей периферийности, которая была раньше - появилась скамейка.
Старая, деревянная, у такого же старого забора. Почти как эта. Почти - но не эта.
Трава вокруг была другой, светлее, и воздух за занавеской выглядел иначе - плотнее, теплее, как воздух в комнате, где только что были люди и ещё не успело выветриться их присутствие.
Дед Валерий не шевелился.
Майя тоже.
Потом из этого светлого воздуха прилетела стрекоза - большая, с крыльями цвета старого стекла, такими, что сквозь них, наверное, тоже можно было смотреть и видеть что-то другое. Она сделала круг над скамейкой там, за сценой тумана, - неторопливо, будто проверяла, всё ли в порядке, - и села.
Сложила крылья.
Замерла.
А потом туман закрылся обратно - тихо, без драматизма, как закрывают окно перед дождём: просто потому что пора.
 
Они сидели ещё несколько минут молча.
Потом Майя встала, отряхнула колени - деловито, как отряхивают после работы, а не после чуда - и сказала, не оборачиваясь:
- Всё. В этом году больше не откроется.
И ушла.
Дед Валерий остался сидеть с кружкой, из которой давно ушло тепло.
Туман лежал на лугу ровно и смирно - сытый, что ли, или просто довольный собой, как бывает довольно собой существо, которое сделало ровно столько, сколько собиралось, ни больше ни меньше.
 
Старик рассказывал об этом без особого выражения.
Только в конце добавил - всё так же глядя в окно, всё так же в сторону луга:
- Она сказала в этом году.
Пауза.
- Не больше никогда.
Он отпил чай.
За окном туман начинал собираться в сторону вечера - медленно, без спешки, как собирается что-то, у чего впереди ещё целая зима и никакого повода торопиться.
 
Дед Валерий рассказывал об этом с той интонацией, с какой рассказывают о погоде - ровно, без украшений, как будто волк в тумане это примерно то же самое, что переменная облачность.
Было это в феврале.
Туман в феврале совсем другой - не задумчивый, как осенью, а деловой, плотный, с явным намерением никуда не уходить до весны. Они сидели вдвоём на скамейке, Майя с термосом, старик с кружкой, оба в шапках, оба смотрели в сторону луга с видом людей, у которых есть совместное дело и отдельные мнения о том, как оно должно развиваться.
Туман сдвинулся.
Привычно уже - тот же слой, та же занавеска, тот же почти-жест, будто кто-то там, за серым, не спешил, но и не забывал.
Но в этот раз из просвета вышел волк.
Большой. Очень большой - из тех, для описания которых слово «большой» сразу начинает выглядеть извиняющимся. Серый, с какой-то зимней обстоятельностью в движениях - шёл не крадучись и не угрожающе, а просто шёл, как ходят по своей земле, когда никуда не торопятся и ни перед кем не отчитываются.
Встал.
Посмотрел.
Майя вскочила со скамейки - не от страха, скорее от того, что ситуация явно требовала какой-то реакции, а вежливое молчание в данном случае казалось недостаточным.
- Нет, - сказала она громко и очень серьёзно, обращаясь к туману в целом. - Нет-нет-нет. Это не Рагнарёк. Мы не договаривались на Рагнарёк.
Волк посмотрел на неё.
Потом на старика.
Потом снова на неё - с выражением существа, которое слышало о Рагнарёке, но пришло по другому поводу и в чужих интерпретациях не нуждается.
Майя уже уходила через луг - быстро, с достоинством, придерживая шапку. Термос остался на скамейке. Это было красноречивее любых слов: термос она никогда не бросала.
 
Волк подошёл ближе. Там, в картинке тумана.
Не к скамейке - сбоку, чуть наискосок, с той геометрической точностью, с которой встают рядом, а не напротив. Не смотрел прямо - смотрел туда же, куда смотрел старик, в сторону луга, в ту полосу между туманом и землёй, где ничего не происходило, но как-то очень насыщенно.
Дед Валерий не шевелился.
Он вообще был человеком, который умел не шевелиться с большим достоинством.
Потом что-то зашумело.
Не громко - скорее так, как шумит воздух перед тем, как в него что-то войдёт. Пространство за границей туманной сцены вдруг стало плотнее, теплее, и из него вылетели насекомые - несколько, старик не считал, потому что считать в такие моменты как-то неловко. Большие, с крыльями цвета старого янтаря, они сделали круг над скамейкой неспешно, с той важностью, с какой летают существа, которые точно знают, зачем прилетели, и не намерены это объяснять.
Залетели внутрь.
В окно тумана.
Туда, где был светлый воздух и чужая скамейка.
А потом занавеска закрылась - мягко, без хлопка, как закрывают не окно, а скорее книгу, дочитанную до нужного места.
Волк ещё секунду стоял рядом.
Потом его не стало - не ушёл, не растворился, просто перестал быть здесь, что в случае волков такого размера, наверное, одно и то же.
 
Дед Валерий сидел.
Рядом с ним на скамейке сидели две лисы.
Старые - это чувствовалось сразу, по той спокойной уверенности, с которой они устроились, как устраиваются не в гостях, а там, куда давно собирались. Рыжие, с белыми мордами, с хвостами, опущенными на доски скамейки с нескрываемым комфортом. Одна смотрела на луг. Другая - на старика, без спешки, с вежливым любопытством, примерно как смотрит кто-то, кто знает тебя давно, но не виделся последние лет двадцать и теперь сверяет воспоминания.
Старик посмотрел на одну.
Потом на другую.
- Ну, - сказал он наконец, - чай уже холодный.
Лисы никак не отреагировали, что было, пожалуй, самым правильным ответом в данных обстоятельствах.
Дед Валерий взял кружку. Отпил. Поставил обратно. Туман лежал на лугу тихо и сыто, как кот после удачной охоты - ничего не обещал, ни о чём не предупреждал, просто был.
Они сидели втроём до вечера.
 - И что? - спросил я.
Дед Валерий пожал плечами с видом человека, которого просят прокомментировать закат.
- Ничего, - сказал он. - Посидели. Они ушли, когда стемнело. Аккуратно так. Без прощаний.
Он помолчал.
- Хорошие лисы были. Воспитанные.
За окном туман деловито переползал с луга в сторону огорода. Старик смотрел на него с прищуром - привычным, без усилия, как смотрят на старого знакомого, который никогда не предупреждает о визите, но всегда приходит вовремя.
- А Майя? - спросил я.
- Пришла в пятницу. - Дед Валерий чуть улыбнулся. - Термос забрала. Ничего не спросила.
Пауза.
- Только посмотрела туда, где скамейка, и кивнула. Вот так. - Он показал - коротко, однажды, серьёзно. - Как будто приняла к сведению.
Я подумал немного.
- Она знала, что там были лисы?
Старик посмотрел на меня с мягким терпением человека, у которого на такие вопросы давно есть ответ, но он не уверен, что вопрос правильный.
- Она знала что-то, - сказал он наконец. - Своё. Другое. Это правильно.
За окном туман остановился над лугом и завис - неподвижно, почти торжественно, что для него было совершенно нетипично.
Дед Валерий смотрел на него без прищура.
Просто смотрел.
Как смотрят на что-то, с чем давно договорился, но договор этот не требует слов, подписей и тем более свидетелей - только скамейку, две кружки и достаточно серого вокруг, чтобы нужное успело проступить.
- Хорошие были лисы, - повторил он тихо, ни к кому особенно не обращаясь. - Ощущение, что приходили старые товарищи. Приятное тепло на душе от них.
Туман за окном, кажется, согласился.