Вилли. Вилли! Глава 15

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ III. СУМЕРКИ БОГОВ


ГЛАВА 15. ВЫСТРЕЛ НА ВИЛЛЕ ХЮГЕЛЬ

Холодное утро 15 ноября 1902 года в Берлине пахло мокрой типографской краской, угольным дымом и скандалом, который еще до полудня потряс всю Германскую империю от Балтики до Альп.

В центре столицы, на Унтер-ден-Линден, мальчишки-газетчики с хриплым криком расхватывали утренний выпуск главной социал-демократической газеты страны — «Форвертс». На первой полосе, обведенной жирной черной рамкой, красовался заголовок, от которого у берлинских бюргеров застывал на ложке утренний кофе, а у министров на Вильгельмштрассе холодела спина: «Крупп на Капри».

Статья была написана безжалостно, с убийственной точностью протокола. Анонимный автор — опираясь на материалы неаполитанских газет и тайные донесения, которые неведомым путем просочились в редакцию, — во всех подробностях описывал «античный рай» богатейшего человека Германии в прибрежном гроте Фрагальони. В тексте мелькали имена юных итальянских рыбаков, суммы золотых монет, розданных их отцам, списки подарков и прозрачные, ядовитые намеки на то, что «великий патриот и пушечный король империи, чьи заводы куют меч для кайзера, на теплом южном острове предается противоестественным порокам в окружении берлинских высокопоставленных друзей».

К вечеру того же дня свежий номер «Форвертс» лежал на массивном дубовом столе в полутемной библиотеке Виллы Хюгель в Эссене.

В огромном камине гудело пламя, но в комнате стоял могильный холод. Фридрих Альфред Крупп сидел в глубоком кожаном кресле, сгорбившись, словно старик, и вцепившись пухлыми, дрожащими пальцами в подлокотники. За эти несколько часов сорокавосьмилетний миллионер неузнаваемо постарел: одутловатое лицо стало цвета серой золы, под мутными, воспаленными глазами набрякли тяжелые мешки, а на высоком лбу выступили крупные капли липкого пота.

Напротив него, у самого камина, стояла его жена Маргарете. Худощавая, прямая, в строгом темном платье с высоким кружевным воротником, она смотрела на мужа без слез и истерик — лишь с тяжелой, ледяной горечью женщины, которая много лет предчувствовала эту катастрофу и теперь видела, как рушится дело трех поколений её семьи.

— Я предупреждала тебя, Фриц, — тихо, звенящим от напряжения голосом произнесла она, глядя на распластанный на столе газетный лист. — Год за годом я молила тебя прекратить эти поездки на Капри. Я терпела твои отлучки, терпела шепот за спиной в берлинских салонах, терпела твою дружбу с этим проклятым либенбергским кружком... Но теперь это напечатано черным по белому! Завтра об этом будут кричать на каждом углу в Лондоне, Париже и Вене! Как мы посмотрим в глаза нашим дочерям?!

Крупп глухо застонал, закрыв лицо руками. Его грузные плечи мелко затряслись.

— Это заговор, Маргарете... — сдавленно прохрипел он сквозь пальцы. — Грязная, подлая травля социалистов! Они ненавидят меня за то, что я даю рабочим лучшие больницы и пенсии, за то, что я строю флот для императора! Но Вилли... кайзер не оставит меня! Мы же друзья, Маргарете! Вчера я отправил ему срочную телеграмму в Потсдам! Он прикажет закрыть эту поганую газету, арестует редакторов, защитит мое имя!

Маргарете горько, беззвучно усмехнулась. Она подошла к столу, взяла серебряный нож для разрезания бумаг и медленно повертела его в тонких, нервных пальцах.

— Не обманывай себя, Фриц, — холодно сказала она. — Я сама три дня назад ездила в Берлин и добилась аудиенции у кайзера. Знаешь, что он сделал, когда я показала ему итальянские вырезки и умоляла вмешаться, пока скандал не докатился до Германии? Он побледнел, как полотно, начал нервно дергать усы и забормотал, что император не может вмешиваться в дела прессы и что тебе лучше «временно уехать в Швейцарию, пока шум не уляжется»! Твой великий друг Вилли боится, Фриц! Он смертельно боится, что если начнут копать твой грот на Капри, то на свет выплывут имена всех его фаворитов — и Эйленбурга, и Мольтке, и Хюльзена... и его самого! Он бросил тебя под колеса, чтобы спасти собственную корону!

Слова жены упали на голову стального короля, как удары стотонного молота с его собственных заводов. Крупп медленно отнял руки от лица. В его больших, влажных глазах застыл немой, животный ужас человека, который вдруг понял, что вся его несметная власть, миллионы марок и тысячи пушек не стоят ни гроша — он остался совершенно один в темном лесу, окруженный стаей голодных волков.

— Бросил... — прошептал он помертвевшими губами. — Значит, это конец, Маргарете. Завтра меня вызовут в суд свидетелем, и адвокаты социалистов начнут таскать на трибуну этих мальчишек из Неаполя... Семья Круппов опозорена навеки.

Маргарете молча смотрела на него долгим, тяжелым взглядом. В её глазах не было ни капли любви — лишь суровая, беспощадная прусская решимость спасти имя династии любой ценой.

— Имя Круппов должно остаться чистым для наших дочерей, Фриц, — тихо, отчетливо произнесла она, кладя серебряный нож на стол. — Если ты не можешь победить в суде... ты должен найти выход, достойный главы дома. Спокойной ночи.

Она повернулась и медленной, прямой походкой вышла из библиотеки, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

________________________________________

Ночь с 21 на 22 ноября выдалась над Эссеном безлунной и ледяной. Внизу, в долине Рура, привычно полыхали багровые сполохи мартеновских печей, и до самой Виллы Хюгель доносился глухой, непрерывный гул работающих заводов.

В угловом рабочем кабинете на втором этаже горела только одна настольная лампа под зеленым абажуром. Воздух в комнате был густым от дыма невыкуренных сигар, дотлевших в пепельнице, и тяжелого запаха валериановых капель.

Фридрих Крупп сидел за своим огромным письменным столом, заваленным чертежами новых дредноутов и скорострельных гаубиц. На нем был черный парадный сюртук, наглухо застегнутый на все пуговицы — словно он собирался на последний, самый важный доклад к императору. Перед ним на промокательной бумаге лежали два запечатанных конверта: один — на имя жены Маргарете, другой — на имя кайзера Вильгельма II.

Крупп медленно выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда тяжелый воронёный револьвер системы «Смит-Вессон» с перламутровой рукояткой — подарок одного из американских промышленников — и положил его на чертеж нового броненосца.

Его пухлые пальцы, привыкшие перелистывать банковские чеки и сжимать хрустальные бокалы на солнечной террасе Капри, заметно дрожали. Он закрыл глаза, и на секунду перед ним всплыло ослепительно синее небо Неаполитанского залива, запах цветущих лимонов, тихий звон мандолины в гроте Фрагальони и улыбающиеся лица его «античных» друзей — Вилли, Филиппа, Куно... Где они все сейчас? В теплых, освещенных залах Потсдама и Берлина, пьют шампанское и делают вид, что никогда не знали никакого Фрица Круппа.

Крупп глубоко вздохнул, холодное дуло револьвера коснулось правого виска.

Глухой, сухой хлопок прозвучал в тишине огромного замка не громче лопнувшей пробки от шампанского — и тут же утонул в далеком, победном реве паровых молотов внизу, в долине.

________________________________________

Спустя четыре дня, 26 ноября 1902 года, Эссен утопал в черных траурных флагах и ледяном дожде.

Официальные газеты империи напечатали короткое, сухое сообщение врачей: «Тайный коммерции советник Фридрих Альфред Крупп скоропостижно скончался от апоплексического удара». Ни слова о револьвере. Ни слова о предсмертных письмах.

Но на похороны «пушечного короля» в Эссен приехал сам кайзер Вильгельм II — бледный, мрачный, с воспаленными глазами и лихорадочно сжатыми кулаками. Всю дорогу от вокзала до кладбища император шел пешком за траурным катафалком под проливным ноябрьским дождем, без плаща, в промокшем насквозь сером мундире, демонстрируя всей стране свою скорбь и гнев.

Когда гроб опустили в могилу, Вильгельм повернулся к толпе рабочих заводов Круппа и обступившим кладбище журналистам. Его лицо перекосилось от ненависти, правая рука взлетела вверх в резком, угрожающем жесте, а пронзительный, срывающийся голос разнесся над мокрыми надгробиями:

— Эта смерть — не болезнь, это подлое убийство! Моего лучшего друга затравили ядовитым пером! Люди, называющие себя немецкими журналистами, облили грязью величайшего патриота империи и свели его в могилу! Но знайте: те, кто поднял руку на имя Круппа, рано или поздно заплатят за это сполна!

Кайзер кричал, размахивал рукой и грозил невидимым врагам, пытаясь заглушить собственный страх. Потому что там, внизу, в сырой эссенской земле, только что зарыли первого из «острова избранных». И в глубине души Вильгельм II с ледяным ужасом понимал: охотники за тайнами империи только что попробовали первой крови, и следующей их добычей неизбежно станут его ближайшие друзья — а затем и он сам.

________________________________________

Сразу после кладбищенской речи, когда мокрый от дождя и злости кайзер сел в закрытую карету, кортеж направился не на вокзал, а обратно вверх по буковому серпантину — к мрачным, мокрым стенам Виллы Хюгель. Вильгельму нужно было убедиться лично, что великая кузница империи не остановится ни на один час, даже если её хозяин лежит в сырой земле с простреленным виском.

В огромном полутемном холле замка пахло мокрыми траурными пальмами, горячим воском и сырой шерстью. Навстречу императору, ступая по мраморным плитам тихо и твердо, вышла Маргарете Крупп в глухом черном траурном платье. Рядом с ней, держась идеально прямо, стояла шестнадцатилетняя Берта — старшая дочь покойного «пушечного короля», худенькая бледная девушка с густыми светлыми волосами и удивительно твердым, почти мужским взглядом серых глаз, которой по завещанию отца отныне переходила вся гигантская стальная империя Рура.

Вильгельм быстрым шагом подошел к вдове, снял мокрую каску и с преувеличенной, театральной нежностью поцеловал её ледяную, затянутую в черный шелк руку.

— Дорогая Маргарете, — глухо произнес кайзер, стараясь придать голосу ту самую бархатную теплоту, которой он покорял солдат на плацу. — Германия потеряла своего лучшего сына, а я — верного друга. Но имя Круппов бессмертно. Я приехал сказать вам и юной фройляйн Берте: отныне императорский дом берет ваше семейство под свое личное покровительство. Ни один волос не упадет с вашей головы, и ни одна домна в Эссене не погаснет.

Маргарете не опустила глаз и не склонилась в благодарственном реверансе. Она смотрела на монарха с тем же холодным, тяжелым спокойствием, с каким три дня назад смотрела на его растерянность в берлинском дворце.

— Благодарю вас, Ваше Величество, — тихо, но отчетливо проговорила вдова, так что каждое слово гулко отозвалось под высокими каменными сводами. — Заводы Эссена действительно не остановятся. Моя дочь Берта будет править ими так же твердо, как правил её дед Альфред. Мы исполним все заказы для вашего флота и армии до последнего снаряда. Но... — Маргарете сделала крошечную паузу, и в её голосе зазвенела чистая, негнущаяся сталь, — ...позвольте мне быть откровенной в этот скорбный час. Вилла Хюгель отныне закрывает свои двери для светских приемов. Мы с дочерьми посвятим себя исключительно делам заводов и памяти покойного. Нам больше не по пути с берлинским двором... и с прежними друзьями моего бедного мужа.

Вильгельм вздрогнул, словно от пощечины. Краска мгновенно отлила от его щек. Он понял намек с первой секунды: вдова стального короля вышвыривала из своего дома и его самого, и всю его «либенбергскую камарилью».

— Как вам угодно, сударыня, — ледяным, сухим тоном отчеканил император, резко натягивая каску. — В конце концов, государству от Эссена нужны пушки, а не танцевальные вечера. Честь имею.

Он круто повернулся на каблуках и, звеня шпорами, быстрым шагом вышел под проливной ноябрьский дождь.

________________________________________

Через час императорский специальный поезд уже мчался сквозь черную, мокрую вестфальскую ночь на восток, в Берлин.

В роскошном, обшитом красным деревом и зеленым сафьяном салон-вагоне горели матовые электрические плафоны, за окнами гулко стучали колеса на стыках рельсов, а по толстым зеркальным стеклам косыми струями стекала дождевая вода. Но вместо привычного веселья и звона бокалов, которыми обычно сопровождались ночные переезды кайзера, в вагоне стояла тяжелая, удушливая тишина.

Вильгельм сидел в глубоком кресле у столика, расстегнув воротник промокшего мундира. Его лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели, а пальцы правой руки нервно теребили кончики усов. Напротив него, закинув ногу на ногу, сидел рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов с бледным, растерянным лицом. У окна, прислонившись плечом к деревянной панели, молча курил тонкую папиросу князь Филипп цу Эйленбург, а в углу на диване сидел генерал Куно фон Мольтке, мрачно уставившийся в узор ковра.

— Они знали все, — глухо, срывающимся шепотом вдруг заговорил Вильгельм, глядя на своих друзей тяжелым, затравленным взглядом. — Эта проклятая газета «Форвертс»... откуда у социалистов списки подарков, имена мальчишек из Неаполя и точные даты наших визитов на Капри?! Ведь в грот Фрагальони не пускали никого, кроме нас! Кто-то из своих продал Фрица!

В купе повисла мертвая, звенящая пауза. Бюлов нервно сглотнул и украдкой покосился на Эйленбурга. В памяти канцлера мгновенно всплыла та душная ночь на Капри два года назад — терраса над заливом, сладкое вино фалерно и юный кудрявый Лоренцо, провожавший его в покои южного крыла. Если социалисты доберутся до продолжения этих неаполитанских списков, то завтра же на первых полосах газет рядом с именем покойного Круппа появятся имена канцлера Германской империи, князя Эйленбурга и генерала фон Мольтке!

— Социалисты не могли сами добыть эти бумаги в Италии, Ваше Величество, — тихо, с ледяной рассудительностью произнес Филипп цу Эйленбург, стряхивая пепел в серебряную пепельницу. В тусклом свете вагонных ламп лицо фаворита казалось вырезанным из белого мела. — У этих голодранцев нет денег на сыщиков в Неаполе. Информацию им подбросили. Кто-то в Берлине, имеющий доступ к секретным полицейским архивам, решил нанести предупредительный удар... показать нам всем, что наша броня не так крепка, как нам кажется.

При слове «архивы» Куно фон Мольтке резко поднял голову, а Бюлов побледнел еще сильнее. Все четверо в этом вагоне знали только одного человека в империи, который годами коллекционировал чужие тайны в несгораемом сейфе на Вильгельмштрассе, никогда не бывал на балах и ненавидел «либенбергский кружок» лютой, патологической ненавистью.

— Гольштейн... — едва слышно выдохнул Вильгельм, и в его голосе впервые за долгие годы прозвучал не гнев монарха, а настоящий, липкий, почти детский страх. — Этот старый паук... Неужели он осмелился бы?

— Фридрих фон Гольштейн не осмелится поднять руку на вас, Ваше Величество, — мягко, но с тяжелой тревогой в глазах ответил Эйленбург, глядя на темное, залитое дождем стекло окна. — Но он с удовольствием перебьет всех, кто стоит вокруг вашего трона, чтобы остаться единственным советником при вашей персоне. Фриц Крупп стал первой жертвой. Он был самым слабым звеном — богатым, нервным и беззащитным перед толпой. Боюсь, господа, что охота на нас только начинается.

Поезд с протяжным, тоскливым гудком ворвался в черную пасть железнодорожного тоннеля, и на несколько секунд салон-вагон погрузился в кромешный мрак, в котором светились лишь красные угольки сигар да испуганные глаза людей, еще вчера считавших себя бессмертными богами империи.