Русские солдаты

      2

Русские солдаты

Ноябрь в Прибалтике не спрашивает, готов ли ты к войне. Он просто льет на тебя ледяную воду с неба, перемешивая ее с грязью, известковой пылью и пороховой гарью.
Рядовой Сергей Ковалев сидел на корточках в полуразрушенном подвале старой Кренгольмской мануфактуры. Красный кирпич, помнивший еще дореволюционных ткачей, теперь крошился от каждого прилета. Где-то наверху, сквозь выбитые своды, завывал ветер с Финского залива, а вперемешку с ним — противный, комариный визг дронов-камикадзе.
В мае, когда их роту перебрасывали через Нарву, политруки говорили про «трехдневный марш» и «цветы от благодарных жителей». Говорили, что натовцы побегут, едва увидят русские танки, потому что американцы заняты своими делами за океаном, а европейцы разучились воевать.
Ковалев сплюнул вязкую слюну, глядя на свои облепленные глиной берцы. «Три дня» растянулись на полгода.
— Слышишь, Ковалев? Опять жужжит, падла, — прохрипел из угла ефрейтор Громов, наматывая на автоматный приклад грязный бинт. Лицо у Громова было серым, как мокрый бетон, с глубокими тенями под глазами. — Не высовывайся. Вчера вон из третьего взвода пацан за сигаретой потянулся, так ему прямо в амбразуру прилетело.
Сергей кивнул, плотнее прижимая к груди холодный «Калашников». Напротив, через узкую ленту реки и простреливаемые насквозь пустыри, стояли они. Не мифические «трусливые бюрократы» из телевизора, а злые, замерзшие мужики из немецких, британских и эстонских батальонов. Они так же сидели в затопленных окопах, так же матерились на слякоть и так же не собирались отдавать ни метра этой серой, изрытой воронками земли.
К ноябрю фронт здесь окончательно встал. Техника горела в узких улочках, танки вязли в размокшем торфе уездов Ида-Вирумаа, а небо намертво закрыли рои беспилотников с обеих сторон. Война превратилась в бесконечную, тупую молотилку за каждый подъезд, за каждый остов сгоревшего магазина.
— Говорят, в Москве мириться собрались, — вдруг подал голос молодой связист, привалившийся к ящикам с БК. Он трясся то ли от холода, то ли от контузии. — По рации слышал... Вроде как цели выполнены.
Громов коротко, безрадостно хохотнул:
— Цели... Вон, посмотри в щель, какие тут цели. Одни трубы торчат да кирпич битый. Нас тут положили столько, что в учебниках не напишут, а они — «выполнены».
Снаружи грохнуло так, что с потолка посыпалась штукатурка, забив рот и ноздри едкой пылью. Потом еще раз. И еще. Земля под ногами заходила ходуном — работала тяжелая артиллерия, перепахивая и без того мертвый берег. Сергей зажмурился, втянув голову в плечи и вцепившись пальцами в цевье так, что побелели костяшки. В эти секунды не существовало ни Баринова в Кремле, ни пятой статьи, ни большой политики. Было только одно желание — чтобы следующий снаряд лег чуть левее.
А через несколько дней канонада действительно стихла.
Наступила странная, звенящая тишина, от которой болели уши. В сером ноябрьском мареве над руинами Нарвы повисла густая тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон да плеском темной воды в реке. Когда Сергей впервые за неделю вышел из подвала наверх, он долго смотрел на противоположный берег. Там, в ста метрах, из такой же траншеи вылез солдат в чужом камуфляже. Они несколько секунд смотрели друг на друга сквозь дымку моросящего дождя — два уставших человека по разные стороны линии, которую кто-то в теплых кабинетах назвал «новой границей».
Мира не было. Была только передышка перед следующей грозой.

Продолжение следует