Солдаты Нато

     3
Солдаты Нато

Слякоть под Силламяэ пахла мокрой хвоей, дизельной гарью и ржавой болотной водой. Старший ефрейтор бундесвера Лукас Вебер сидел на дне наспех отрытой и укрепленной бетонными блоками траншеи, пытаясь отогреть задубевшие пальцы о кружку с давно остывшим синтетическим кофе.
Когда в мае их танково-гренадерскую бригаду подняли по тревоге в Нижней Саксонии, многие парни во взводе думали, что едут на очередные учения — показать флаг, попозировать для прессы у эстонской границы и через месяц вернуться домой. Никто до конца не верил, что пятая статья, о которой десятилетиями спорили в ток-шоу, однажды превратится в билет в один конец на берег Финского залива.
Реальность ударила по ним в июне, когда первые эшелоны попали под плотный артиллерийский огонь еще на подходах к уезду Ида-Вирумаа.
— Эй, Лукас, пригнись, — негромко окликнул его капрал Миккельсен, датчанин, дежуривший у перископа. — Опять «птичка» висит над лесополосой. Корректирует, сволочь.
Лукас молча кивнул и глубже вжался в сырую стену блиндажа. За полгода они научились понимать друг друга с полуслова, на смеси ломаного английского, жестов и фронтового сленга. В их секторе плечом к плечу стояли немцы, британцы, датчане и местные ребята из эстонского Кайтселийта, для которых каждый перелесок здесь был родным домом.
Американцев почти не было — только несколько расчетов ПВО и штабные офицеры связи. Все знали, что Вашингтон по уши увяз в кризисе на другом полушарии, и впервые за восемьдесят лет Европе пришлось держать удар самой. И удар этот оказался страшным.
К ноябрю европейские батальоны выдохлись до предела. Боеприпасы приходилось экономить, ротация запаздывала, а техника, не рассчитанная на месяцы непрерывных боев в прибалтийских торфяниках, ломалась едва ли не чаще, чем ее подбивали. Напротив них, за разрушенными кварталами Нарвы и изрытыми воронками полями, стоял противник, который тоже завяз. Русские не смогли прорваться к Таллину, но вцепились в захваченный плацдарм мертвой хваткой.
— Слышал новости из Брюсселя? — спросил Миккельсен, сползая вниз на ящик из-под снарядов и доставая помятую пачку сигарет. — Говорят, политики ищут выход. Вроде как русские готовы остановиться, если мы не полезем отбивать Нарву.
Лукас горько усмехнулся, глядя на грязный брезент над головой:
— Остановиться? После всего, что здесь было? Половина нашего первого батальона осталась под Йыхви. Эстонцы вообще озверели — они не простят, если их землю просто возьмут и отдадут ради красивых заголовков в берлинских и парижских газетах.
— А кто нас спросит, Лукас? — устало отозвался датчанин. — Наших генералов тоже выжали досуха. Снарядов на складах осталось на две недели активного огня. Европейская экономика трещит, люди на улицах требуют прекратить это безумие, пока дело не дошло до ядерных грибов.
В этот момент вдалеке, со стороны разрушенного нарвского шоссе, глухо бухнуло — начался очередной вечерний обстрел. Земля глухо задрожала, с потолка посыпался песок. Оба солдата привычно натянули каски глубже на лоб и замерли, прислушиваясь к свисту прилетающих мин.
Когда через двадцать минут грохот стих, на позиции опустилась странная, непривычная тишина. К вечеру по ротной рации пришел приказ, который еще вчера казался невозможным: «Огонь не открывать. Переход в режим прекращения огня с ноля часов».
Ночью Лукас вышел на бруствер. Над темной, выжженной землей Ида-Вирумаа стоял густой ноябрьский туман. Где-то там, в трех километрах впереди, в руинах чужого города, точно так же сидели в окопах русские солдаты.
Альянс выстоял — не рухнул, не разбежался, как надеялись в Кремле. Но и победить не смог. И глядя в непроглядную сырую темноту на востоке, Лукас понимал, что этот туман над новой границей не рассеется еще долгие годы — и ему самому вряд ли скоро удастся вернуться домой.

        Продолжение следует