G-Глава 21. Первомай у Вили

            Через месяц по дороге к Виле у старой клиники, что неподалёку от университета, мне повстречался жгучий брюнет – дружок моего весёлого фотографического прошлого из Дворца пионеров, а ныне студент факультета журналистики Феликс Феликсон, разговаривающий с  незнакомым для меня черноусым парнем.
             - С Первомаем! – приветственно поднял руку Феликс. – Ты далеко ли?
             - Да тут, недалеко. Отмечать праздник.
             - Слушай, возьми с собой моего друга! Он тоже в университете на первом курсе учится – будущий журналист.  Из Тбилиси приехал, а друзей пока мало. Вот и встречать праздник не с кем.
              - Да я, собственно, сама приглашена – в гости иду. Удобно ли?
              - Так пусть он будет сюрпризом для вашей компании. Кстати, грузинский князь.
              - Такой же, как ты итальянец? – спросила я, припомнив ему, как он всем когда-то морочил голову рассказами о своём загадочном происхождении с
Апеннинского полуострова.
              - Нет, он настоящий, - несколько обиженно ответил Феликс.
              - Ну, ладно. А что умеет грузинский князь, кроме статей и репортажей?
              - Не пожалеете! Он стихи классно читает – заслушаешься!
              - Ну, и кого же он предпочитает читать?
              - Евтушенко читаю! – прищурившись, ответил грузинский князь с чёрным чубом, обрамляющим выпуклый лоб.
              - Если Евтушенко, то, пожалуй, в нашей компании тебя примут – мы сами его любим. А как твоё княжеское имя?
              - Эрик Джугашвили, - чуть картавя, значительно произнёс грузинский князь.

                *    *    *

               Первого мая мы, как всегда, поругались с Вадиком. У него, естественно, не оказалось денег на празднование Первомая.
               Пригласил меня к Виле на вечеринку в складчину Эдик – предварительно он договорился с каким-то оркестриком сыграть на барабане во время первомайской демонстрации. Отбарабанил четыре часа, получил заветную купюру в пять рублей – этого взноса в общий котёл хватало на двоих.
               Когда веселье было уже в разгаре, как снег на голову, явился Вадик, извинившись смущённо… Денег у  него за вход, конечно, никто не спросил. Позорить его у меня умысла не было, и ему удалось вполне органично проскользнуть за праздничный стол.   
              - А вот и Джин явился! – объявляет Аркадий.
              - Почему Джин? – боязливо спрашивает Вадик.
              - Потому что, как только я открываю бутылку, так он появляется, не замечали?
              Вадик кисло улыбается, не веря, что его оставят за столом. Но никто особо не обратил внимания на его приход – все уже были навеселе.

               - Эдик, Вадик, Эрик! Что за компания такая? Сплошные ИК! Подозрительно рифмующиеся парни… – хохочет Элка.

              Брюнетистый, усатый Эрик элегантно смотрелся в своём светлом пиджаке с алым платочком в кармашке.
               - Ну, и что нам продемонстрирует твой князь? – с весёлой иронией шепнула мне Виля на ухо.
               - Минутку терпения, - пообещала я.

               Виля расчёсывает волосы, затормозив на мгновение перед висящим на стене в коридоре овальным зеркалом. Подглядев это интимное грациозное действо, Эрик вдруг начинает читать, не сводя с Вили и с плавного движения её рук пристального взгляда:

«Не мучай волосы свои!
Дай им вести себя, как хочется!
На грудь и плечи их свали,
пусть им смеётся и хохочется!».

              Виля усмехается – у неё не такие длинные волосы, а всего лишь стрижка-каре, но каштановые волны надо лбом очень красиво вьются…  Синее бархатное платье, которое ей сшила мама, оттеняет её серо-зелёные глаза, и они кажутся изумрудными.

              Хозяйка рассаживает гостей за раздвижным столом, где достаточно скромно располагаются колбаска, сыр, молодая редиска с базара, но зато чёрная икра царит в глубоких фарфоровых блюдцах, не имея конкурентов. Её много, в это трудно поверить – но ведь родители Вили живут в Астрахани, столице всякой икры и воблы.
              На столе – несколько бутылок роскошных грузинских вин, необъяснимая щедрость скудной казанской торговли!  Бордовое пряное «Киндзмараули», и соломенные с искрой «Тетра» и «Твиши». 

              Эрик окончил чтение, сел за стол возле Элки и тут же вполне по-джентльменски, как истинно грузинский князь, начал за ней ухаживать – он подкладывает закуски, наливает белое вино «Тетра», со вкусом любуясь его золотистыми переливами… и с многозначительной улыбкой  читает нараспев:

«Я ездил с женщиною маленькой,
ей летний отдых разрушал.
Под олеандрами и мальвами
её собою раздражал…».

              Он слегка картавит, но в раскатистом Р есть какой-то шарм.
              Элка смеётся, наклонив голову, и искоса взглядывает на Эрика. Эрик прищуривается довольно и игриво продолжает:

И, с чуть дрожащей ниткой жемчуга,
пугливо голову склоня,
смотрела маленькая женщина
на незнакомого меня…

              Не сводя с Элки лукавых глаз, Эрик, не глядя, тянется за бутылкой «Тетры» и неожиданно опрокидывает её, чуть успев поймать почти у скатерти. Смущённо бормочет:
              - Смотрите, друзья, бутылка только что была на волосок от смерти…
              Испуганные глаза сидящих за столом воззрились на Эрика с осуждением.
              Элка, улыбаясь, оглядывается на окружающих и откликается на его неосторожное замечание:
             – Ты тоже, князь, ты тоже.
              Эрик тут же находит подходящую цитату и с торжеством произносит:

А после ты любишь, а может быть, нет,
а после не любишь, а может быть, любишь,
и листья и лунность меняешь на людность,
на липкий от водки и «Тетры» паркет…

                *    *    *

              …Но вот выключается хрустальная люстра, зажигаются свечи в бронзовых канделябрах на пианино, и смолкают разговоры, только музыка играет что-то умиротворённое. 
                Даже пришедший с улицы неугомонный младший брат Вили Наиль с немецких кровей псом Майклом молчит послушно. Даже пёс, измождённый от бесконечного лая, провоцируемого хозяином, ложится в прихожей возле небрежно сброшенной уличной обуви и замирает. Тогда Эрик снова читает, ловя тёмный таинственный взгляд хозяйки:

Бывало спит у ног собака,
Костёр занявшийся гудит,
И женщина из полумрака
Глазами зыбкими глядит…

                Виля включает магнитофон и под звуки оркестра Дюка Эллингтона начинаются танцы. Эрик приглашает меня, и первые минуты мы танцуем молча. Потом он чувственно прикрывает глаза и вздыхает, спрашивая приглушённым голосом:
              - Галя, что за духи у тебя?
              - Нравится?.. – улыбаюсь я.
              - Да… но как они называются?
              - Это польские… «Быть может».
              - «Быть может»… какое красивое название! Такое загадочное, обещающее…
              И Эрик, словно продолжая наш диалог, с полуприкрытыми глазами начинает читать:

Белые ночи — сплошное «быть может»…
Светится что-то и странно тревожит —
может быть, солнце, а может, луна.
Может быть, с грустью, а может, с весельем,
может, Архангельском, может, Марселем
бродят новехонькие штурмана…
         
            Меж тем, Эдик встаёт из-за пианино и мягко отрывает меня от Эрика. Я послушно льну к нему, мой лёгкий трикотиновый костюм цвета нейви с красным галстучком в белый горошек не мешает почувствовать его тёплые руки и тепло его стройного тела…
            Но Эрик, видимо, завёлся от собственного чтения и продолжал без перерыва. Он читал, перебивая оркестр Эллингтона и намекая на своё одиночество, жалуясь и надеясь, что будет постоянным гостем в этой компании:
 
Прощай, любимая!
Я твой
      угрюмо,
             верно…
и одиночество –
                всех верностей верней.
Пусть на губах моих не тает вечно
прощальный снег от варежки твоей…

             У меня сердце обрывается от такой горькой и пожизненной любви, и я ловлю себя на том, что смотрю на губы Эдика, смотрю как бы невзначай, отводя взгляд… и возвращаясь к ним снова, как приговорённая… 

              Разве я тогда предчувствовала, что мой любимый поэт, который заглянул тогда в тайники моей души, будет нашим долгим-долгим другом? Именно 1 мая через каких-то два года мой юный муж смело подойдёт к поэту, приехавшему в Казань и появившемуся на студенческой демонстрации, и предложит мэтру почитать мои стихи. А потом приведёт его к нам домой собственной персоной, вызвав такую бурю эмоций, которая чуть не лишила меня рассудка.
              Предчувствовала ли, как, спустя годы, я с поэтом буду идти по извилистым коридорам Олимпийского комплекса после его триумфального юбилея, и он будет целовать меня бесплотными губами и нашёптывать мне такие тайны, о которых невозможно было рассказать тогда и в которых невозможно сознаться даже теперь через столько лет?!.
               Предчувствовала ли, как в солнечный апрельский день в Переделкино, возле Патриаршего подворья, в последний раз я буду видеть его, лежащего с навсегда сомкнутыми губами, и думать о том, что уж теперь-то точно не растает на них прощальный снег?..

             А Эрик всё читал и читал, пока не подошёл к концу:

               Спасибо женщинам, прекрасным и неверным
               за то, что это было всё мгновенным,
               за то, что их «прощай!» не «до свиданья!»,
               за то, что, в лживости так царственно горды,
               даруют нам блаженные страданья
               и одиночества прекрасные плоды….

               - Эх, если бы я был женщиной… - сокрушённо вздохнув, внезапно продолжил Эрик. – Представьте, чего может в жизни добиться красивая женщина! Какую она может сделать карьеру! Как она может себя подать, да и продать!
               - Для этого ум нужен!.. – засмеялся кто-то.
               - Ну, это само собой, - подтвердил Эрик, намекая, что с этим у него всё в порядке.
               - Почему ты так уверен, что непременно был бы красивой женщиной? – усмехнулся Эдик.
               Эрик не нашёлся, что ответить. Однако, поколебавшись, произнёс:
               - А как же иначе?..
              Компания рассмеялась.
              - Я впервые слышу о таком желании, - пожала я плечами. – Обычно женщины иногда говорят, что хотели бы быть мужчинами. И это никого не удивляет. А тут… такое!
              - Ты, может быть, из этих, ну, тех, Эрнст?.. – подал голос Аркаша.
              Бутылка «Киндзмараули» возле него была пуста, но Аркаша настойчиво пытался добавить вина в свой бокал.

                *    *    *

             К концу вечера все уже были изрядно навеселе. Но больше всех подшофе оказался Аркадий. Обозвал Вадика засранцем. Тот посмотрел на потолок и сделал вид, что ничего не слышал. Когда высыпали на минутку освежиться на замкнутое пространство двора, Аркадий неожиданно резко пошёл по диагонали, не в силах остановиться. Шёл он как-то боком, с ускорением, зачем-то при этом считая шаги.
              - Двадцать три! – внятно произнёс он и рухнул на зелёную траву двора.
               Эдик подхватил друга под мышки и решительно поднял… Стало ясно, что провожать меня он не сможет – надо доставить друга домой.

              На обратном пути, когда мы вечером разъезжались по домам, оказалось, что большинство из нас направляется к Кольцу, откуда мы уже должны разбегаться в разные стороны.
               Шли довольно бойко по улице. Мальчики впереди, девочки, немного отставая, за ними.
               Элке надоел этот бег с препятствиями, и она закричала своим звонким, чуть подхрипывающим голосом:
               - Ну же, мальчики, подождите, умерьте рысь!
               Никто не реагировал. Тогда она закричала ещё звонче:
               - Князь! Поручик!
               Можно было не сомневаться, что тот, к кому обращен её призыв, понял этот крик. Джугашвили затормозил, обернулся и воззрился на неё одобрительно, расплываясь в улыбке в свои бархатные усы.