О чём говорить, когда говорить не о чем?

 
  Глава первая.
  


  Шёл третий месяц, как Володька Шмаков, токарь с моторного завода, оказался не у дел. Уволили его — в этом он был свято уверен — совершенно ни за что. Подумаешь, опоздал пару раз, минут на пятнадцать. Ну хорошо, пусть на полчаса и не пару раз, но разве в этом суть? Разве ж он виноват, что транспорт ходит как бог на душу положит? В утренний час пик в троллейбус не втиснешься, а Володька — человек культурный: хоть и работяга, а локтями работать не привык, женщин и стариков вперёд пропускал, себя уважал. Вот и приходилось ему топать пешком до метро. Одним словом, коль инфраструктурный коллапс на районе — какой с него, жертвы обстоятельств, спрос?
 
  В тот злополучный день Володьке фатально не повезло. Мало того что опоздал, так с утра от него ещё и перегаром разило, и надо же было такому случиться — прямо на пороге цеха он столкнулся с генеральным директором, который здесь и не появлялся-то никогда. Шеф, учуяв «амбре», тут же потребовал личное дело, и маховик репрессий завертелся. В одночасье первоклассный токарь превратился в глазах начальства в опустившегося пьяницу и прогульщика. Вышвырнули его из коллектива, как прокаженного. И всё это — из-за такой нелепой случайности!
 
  Смириться с увольнением из-за такой «мелочи» Володька не пожелал и отправился искать правды. Прежде он был на хорошем счету: норму выполнял, порой с лихвой, да и человеком был безотказным — если просили, охотно оставался сверхурочно. Местное начальство ему сочувствовало, но помогать не рисковало: никто не хотел за него вписываться. Мастер, бригадир и даже начальник цеха лишь разводили руками:
— Сам понимаешь, Володь, дело твоё швах. Плетью обуха не перешибёшь! Смирись!
 
  Оставался один путь — идти к генеральному. Володька набрался смелости и записался на приём. «Да что я, хуже других, что ли?» — уговаривал он себя.
Но стоило ему переступить порог кабинета, как прозвучало ледяное:
— А, Шмаков? Тот самый прогульщик и алкоголик? С пьяницами нам не по пути. И вообще, о чём с вами разговаривать? Разговаривать не о чём! Освободите кабинет!
 
  И его выставили за дверь, окончательно закрыв путь к восстановлению не только в должности, но и на заводе вцелом..
  Казалось бы, эка беда! В областном центре работы для токаря — пруд пруди, с таким-то опытом оторвут с руками... Впрочем, насчет «оторвут» в его профессии лучше было не шутить. Но Володька был человеком привычки, хоть и вины его в том не было — претензии следовало предъявлять разве что нейросетям его мозга. Он стал заложником привычных паттернов и после увольнения почувствовал себя медузой, выброшенной на раскаленный песок. Как это часто бывает, Володька начал искать утешение в бутылке — не он первый, не он последний. Вскоре навалилась хандра, переросшая в глухую депрессию. Она накрыла его с головой, когда закончились деньги, а жена указала на дверь. Впрочем, не выгнала — сжалилась над нерадивым мужем. Добрая душа. С тех пор пиявка безысходности, плотно присосавшаяся к нему, начала наливаться черной кровью его тоски.
 
  Новый день выдался под стать настроению — пасмурным. А тут еще жена с самого утра пилит:

— Ищи работу, ищи... Устраивайся хоть курьером, хоть сантехником, хоть дворником! На мою зарплату медсестры нам вдвоем не прожить!

— Галя, не нуди, и без тебя на душе тошно! — отмахнулся Володя. — Глупости говоришь! Не хватало мне еще в дворники идти. Я — и дворник? Значит, так ты меня ценишь?

— Нет, ну а что? Ты так и будешь дома сидеть? У нас дочь в университете на платном учится! Хочешь, чтобы ее на третьем курсе отчислили? В интернете предложений работы — миллион! Всюду: «Требуется, требуется, требуется...» А ты всё найти не можешь. Хотел бы — давно бы нашел! Стыдно мне за тебя, Володя, стыдно!

— Хорошо, хорошо, вечером я обязательно просмотрю все твои вакансии. Но не сейчас. Мне нужно побыть одному, обрести душевное равновесие. В тишине и покое! Как ты этого не понимаешь? Тошно от тебя. Пойду пройдусь по парку. А вечером посмотрю, честное слово, посмотрю!
 
  Володя вышел из дома. У соседнего подъезда он поздоровался с Клавдией Ивановной и её сыном Олегом — «солнечным» парнем с синдромом Дауна. Мать и сын примостились на лавочке, не обращая внимания на пасмурную погоду, — для них это было привычным делом. Время словно застыло: Олегу можно было дать и двадцать, и тридцать лет — возраст людей с таким диагнозом трудно угадать по лицу. Парень был удивительно общительным, по-детски безобидным и неизменно улыбчивым. Володя нередко перебрасывался с ним парой слов, терпеливо отвечал на наивные вопросы, и каждый раз сердце сжималось от щемящей жалости — и к самому Олегу, и к его постаревшей матери, прозябавшей вахтёршей на том же моторном заводе, где совсем недавно работал и он сам.

— День добрый, Клавдия Ивановна! — Володя хотел было пройти мимо, но женщина его окликнула:

— Ой, Володя, и не видать тебя совсем! Слышала, уволили тебя? — она сокрушенно покачала головой. — За что хоть? Ты ж, помнится, на хорошем счету на заводе был. Что стряслось-то?

— Долго рассказывать, Клавдия Ивановна. Не повезло. Так звёзды сошлись.

— Хмуро, небось, без дела-то сидеть? А чего не ищешь ничего?

— Отбили у меня всю охоту работать, Клавдия Ивановна. Несправедливо обошлись. Вот депрессия и навалилась — ничего не хочу. Пока не хочу. Но прорвёмся, не пропадём!
  Клавдия Ивановна, не дослушав, вдруг перескочила на другое:

— А нас с Олегом в кино снимали! Да-да, не гляди так, правда! Ты в курсе, что на проспекте Дзержинского, у прудов, кино снимают? «Кукла для олигарха» называется. Вот нас туда и позвали, играем самих себя. Сперва-то на мою роль актрису нарядили, да Олежа мой ни в какую — не принял её, упёрся рогом! Пришлось им меня брать. По сценарию мы в одном подъезде с главным героем живём, только двумя этажами выше.
  Слушай, Володь, если у тебя сейчас туго с деньгами — ты уж не обессудь, что спрашиваю, — иди к ним, в массовку! Платят исправно, копейка к копейке. Чего дома-то штаны просиживать?

— Ого! В кино снимаетесь? Здорово, Клавдия Ивановна, поздравляю! А про что фильм-то?

— Да я и сама толком не поняла. Вроде как парень, обычный такой, как ты, влюбился в куклу-робота — ну, точь-в-точь живая девушка. В Китае их делают, стоят бешеных денег — всё для олигархов проклятых! Совсем зажрались, похабники, обычных девок им мало. Мода у них такая пошла. Артистка, что куклу играет — красавица неземная. Мой Олежа с неё глаз не сводит!

  Олежа при этих словах хихикнул и глупо заулыбался. «Ну и дела, — подумал Володя.
— Значит, похоть из его больной головы никуда не делась? Как говорится, чувствую — значит, существую. Хотя… хорошего мало. Кто на него, бедолагу, позарится?»

— А потом, — продолжила Клавдия Ивановна, — хакер какой-то в дело вмешался. Решил, поганец, одеяло на себя перетянуть. Ну и пошло-поехало… Чем всё обернётся

— не знаю. Завтра нам опять велено явиться. Ты, Володя, тоже приходи, они как раз массовку набирают. Не знаю, что у них там за планы, но… пойдёшь?

— Заманчиво! Скорее да, чем нет. Спасибо, что путь к спасению указали, — Володька криво усмехнулся. — Где конкретно и во сколько?

— Кафе «Остров сокровищ», у «Очков», знаешь?

— У прудов-то? Ну конечно. Только кафе там уже нет.

— Ой, а я и не знала! В девять утра нам там быть. Так ты придёшь?

— Приду, с меня не убудет. А там — будем посмотреть, как говорил наш мастер.
 
 

  Глава вторая. 
  
 

  Последние несколько дней Володьку Шмакова одолевала бессонница. В голове роились тревожные мысли, засыпать удавалось с трудом — под утро, а просыпался он часов в одиннадцать совершенно разбитым.
 
  Сегодня всё могло пойти по привычному сценарию: Володя уже почти махнул на всё рукой, но всё-таки заставил себя подняться и встать под холодный душ. Стало чуть легче. И всё же, как это с ним нередко  случалось, на съёмочную площадку он опоздал.
 
  Добравшись до места, огороженного полосатой лентой, Володя решительно поднырнул под неё, но его тут же окликнули:

— Вы куда, товарищ? Сюда нельзя! Немедленно покиньте территорию!

— Я? Я на массовку. — неуверенно промямлил он.

— Тогда проходите. В первый раз?

— Да.

— Отметьтесь у кастинг-директора, — бдительный гражданин кивнул в сторону пробегавшей мимо девушки.
 
  Володя пристроился следом и затрусил за ней к зданию бывшего ресторана «Остров сокровищ».

— Извините, — робко окликнул он. — Я по поводу массовки…
 
  Девушка даже не замедлила шаг и бросила на ходу:

— Через пятнадцать минут — у вон того синего фургона! — она кивнула в сторону прудов и умчалась организовывать творческий процесс.
 
  Время, отпущенное ему, Володя решил провести с пользой: осмотреться и изучить обстановку. Он неспешно прохаживался по съемочной площадке, с любопытством разглядывая декорации и реквизит в надежде встретить кого-то из знаменитостей. Увы, тщетно. Впрочем, одно лицо показалось ему смутно знакомым, но память упорно отказывалась назвать имя.
 
  Тем временем на площадке нарастала суета: судя по всему, готовились к съемкам сразу двух сцен. Взгляд Володи приковал солидный мужчина, державшийся вальяжно и возвышавшийся над суетящейся толпой. «Наверное, главный, — подумал Володя. — Небось, сам режиссер. Впрочем, есть ещё и директор картины — может, он?» Рядом с «небожителем» семенил персонаж помельче — из тех, кто вечно пресмыкается. Он говорил скороговоркой, постоянно повторяя: «бюджет», «время», «деньги». Было видно, что он сильно обеспокоен, но возражать или перечить начальнику не смеет.
 
  Володя хотел было пройти дальше, но голос молоденькой кастинг-директрисы, усиленный мегафоном, призвал статистов к синему фургону. Краем глаза он заметил Клавдию Ивановну с Олегом — они о чем-то беседовали с человеком в красной бейсболке. Решив отложить разговор с ними на потом, Володя поспешил на перекличку.
 
  Когда дошла его очередь, девушка, пробежав глазами списки, отрезала: его там нет, записываться нужно было заранее через интернет. Впрочем, тут же смягчилась:

— Ладно, сделаю исключение. Но только на сегодня! Повезло вам, сейчас как раз нужно много людей для озвучки толпы.

— Как это — озвучка толпы? — изумился Володя.
 
  Девушка посмотрела на него с таким недоумением, будто он сказал несусветную глупость.

— Запись будет там, — она указала на ресторан. — Для тех, кто не понял: ваш гомон станет фоном для диалогов актеров. Задача простая: говорите что угодно, не умолкая, пока вас не остановят. Тон — спокойный, без лишних эмоций. Если не знаете, о чем болтать — повторяйте фразу: «О чем говорить, когда говорить не о чем». У нас так принято. Нужен естественный гул толпы. Вопросы?
 
  Вопросов по существу не возникло, зато всех живо интересовала оплата. Но кастинг-директриса тему пресекла: мол, все расчеты — только после смены, согласно утвержденным тарифам.
 
  Запись «гудящей толпы», показавшаяся Володьке настоящим шабашом умалишенных, наконец подошла к концу. Однако расходиться не велели: теперь требовалось изобразить случайных прохожих — видимо, настоящих людей в городе днем с огнем было не сыскать. Володя, памятуя о резкости распорядительницы, решил не умничать: раз надо, значит, есть в этом резон.
 
  Он огляделся, изучая коллег по «творческому процессу». Толпа статистов оказалась на редкость разношерстной: бодрые старушки, люди среднего возраста, совсем юные ребята. Но больше всего было девушек — от эффектных красавиц до самых обычных, — и каждая из них втайне мечтала о карьере в большом кино.
 
  Массовку снимали в движении. Режиссёр был неумолим: десять дублей на проход, длящийся всего семь секунд. «Естественнее, живее!» — кричал он, пока люди покорно нарезали круги. Помимо банальной ходьбы, некоторым статистам велели изображать непринуждённую беседу или разговор по телефону.

— Стоп! Стоп! Стоп! — гремел голос режиссёра. — Вы, да-да, вы! Зачем вы опять смотрите в камеру? Для вас её не существует! Ещё один такой косяк — и я вас отстраню!
 
  По сценарию главный герой Семён встречался со своим другом Николаем. Если в первом дубле к игре актеров еще были претензии, то все последующие попытки безнадежно портила массовка. Оказалось, что стоит лишь навести на человека объектив, как всякая естественность мгновенно испаряется.
 
  Наконец, нужный результат был достигнут, пришло время получить причитающийся гонорар. За три часа съемок каждому полагалась тысяча рублей — сумма скромная, но хоть что-то. Когда статисты выстроились в очередь у вагончика, служившего импровизированной кассой, к ним подлетела уже знакомая им кастинг-директисса. Она нервно сканировала лица, будто кого-то вычисляла, пока её взгляд внезапно не остановился на Володьке.

— Вот вы! После оплаты подойдите ко мне.
 
  «Повезло парню, сейчас роль получит», — донеслось из очереди завистливое шептание.
 


  Глава третья.
  


  Как называлось мероприятие — «летучка», «планерка» или «мозговой штурм» — его мало интересовало. Главное, что благодаря Клавдии Ивановне он оказался в нужное время в нужном месте. Теперь он сидел среди артистов как полноправный член съемочной группы, почти такой же, как они. Это был лишь первый шаг к тому, чтобы по-настоящему почувствовать себя актером.
 
  А вот и Клавдия Ивановна с Олегом! Они только что закончили сцену «У подъезда» и пришли за дальнейшими указаниями. Клавдия Ивановна с нескрываемой гордостью сообщила Владимиру, что сегодня Олег блестяще справился с ролью: даже у оператора не возникло ни единой претензии. Получив краткий инструктаж и указание ждать следующей сцены, они распрощались — завтрашняя повестка дня их уже не касалась.
 
  «Интересно, а каково это — идиоту играть идиота?» — промелькнула крамольная мысль. Впрочем, ему и играть-то незачем. Достаточно просто быть собой: мычать что-то нечленораздельное да слюну пускать. И тут же он устыдился своих мыслей. Олег был безобидным, несчастным созданием, не стоило о нём так думать. Грех это, грех! Да и слюни он не пускает...
 
  Председательствующий обвел присутствующих взглядом обреченного, и собрание началось. Обсуждали шестую главу — "Башибузуки". Съемки назначили на завтрашний вечер за городом, на полигоне ТБО "Скоково", а по простому - на городской свалке. Время поджимало безжалостно, цейтнот ощущался в каждом слове организаторов. Техническая администрация требовала ускорения: из графика давно выбились, бюджет трещал по швам, а подготовка требовала титанических усилий и дополнительных часов. Творческий персонал роптал: "Если скомкать процесс, получится полная лажа". В кабинете кипели страсти: решались вопросы логистики, реквизита и технического оснащения. Все это требовало денег, денег и еще раз денег! А времени катастрофически не хватало.

— Хорошо. С этим вопросом разобрались. Что с бандой грабителей? — режиссер повернулся к кастинг-директору. — Нашли замену «Первому дезертиру»?
 
  Та кивнула на Владимира:

— Этот молодой человек вполне подходит. Лучшее, что удалось найти. Если не устроит — поищу другого, до завтрашнего вечера время есть.
 
  Режиссер придирчиво оглядел Владимира:

— Для срочника староват. Разве что контрактник? В сценарии статус не уточнен.
 
  Он быстро просмотрел нужный фрагмент текста.

— Ладно, пойдет. Утверждаю! — режиссер в упор посмотрел на Володю: — Согласны сниматься?

— Да, конечно!
 
  Сердце Володи ёкнуло и забилось в бешеном ритме. Вот он — его звёздный час! Прочь хандра, прощай завод, да здравствует актёрская карьера!

— Что с остальными «башибузуками»? - продолжил режиссёр. - Надеюсь, обойдется без сюрпризов, как в прошлый раз? Реальный бомж, настоящая алкоголичка... «Натур-продукт» им, видители, подавай! Зачем я вообще повёлся на ваши уговоры, Лариса Ивановна? Надо было их в бытовке запереть до утра, если считаете, что профессиональные актеры справились бы хуже. Не дай бог сорвут мне съёмку и на этот раз, черти!
 
  Лариса Ивановна насупилась, и в её взгляде промелькнула тень сомнения:

— Стопроцентной гарантии не дам. Особенно насчёт дамы. Тут я вам ничего не обещаю. Но она была лучшей на кастинге — схватывает на лету, прирождённая актриса. А фактура? Да вы только посмотрите на неё! У неё вся её непутёвая жизнь на лице написана — каждая морщинка, каждая тень под глазами. Даже гримировать не надо: гематомы — натуральнее некуда, будто сама жизнь их старательно выводила. И вообще… Чтобы сыграть их жизни, надо прожить их жизни. По-другому не получится, хоть тресни. Кстати, «Старик» на самом деле живёт на свалке — и здесь полное попадание в образ, можно сказать, судьба сама всё устроила!
 
  Режиссёр усмехнулся, позволяя себе демократическую, лёгкую фамильярность:

— Ну что, рискнём? Дадим шанс падшей женщине выбиться в люди? Вижу, запала она вам в душу, Лариса Ивановна. И всё же подготовьте замену. На всякий случай.

— Уже подготовила, — кивнула Лариса. — Но она справится. Лишь бы в запой не ушла... до утра.

— Хорошо.
 
  Тем временем помощник режиссёра выудил из пухлой папки несколько листов и протянул их Владимиру:

— На первых двух — общий сценарий, на последнем — твой текст. Выучи наизусть. Завтра перед съёмкой проверю лично. И не дай бог… Кстати, дома есть какая-нибудь военизированная форма?

— Найду, не проблема.

— Отлично. Выезд в девять утра с прилегающей стоянки, — он указал на место сбора.

— Обед и полдник за счёт студии, по графику админа. Кофе и вода — в любое время, бесплатно. Съёмочное время — по прейскуранту. До свидания.

— Спасибо, я всё понял! Не подведу! До свидания!
 
  Володька летел домой окрылённый. Подумать только: у него будет роль! Настоящая, не какая-то там массовка, где он — лишь безликий статист. Обалдеть! Пусть персонаж — дезертир, да какая разница? Лиха беда начало. Главное — проявить себя, попасться на глаза нужным людям, а там, глядишь, и другие режиссёры подтянутся. Вот уж свезло так свезло! Нужно непременно встретиться с Клавдией Ивановной и поблагодарить её — это она надоумила.
 
  Интересно, как на заводе вытянутся лица, когда они узнают, что Володька Шмаков — киноактёр? На премьере он соберет всех близких, чтобы вместе насладиться триумфом. Пусть увидят, чего на самом деле стоит Володька Шмаков! А завтра первым делом он отправится в книжный магазин за «Куклой для олигарха». Ведь без знания первоисточника совершенно непонятно, почему приличные люди ночью оказались на свалке и что там делали дезертиры с бомжами. Нельзя быть актёром, не зная основы.
 
  Наскоро перекусив, Володя засел за сценарий. Итак: главный герой Семён и его товарищ Николай при выезде с городской свалки подвергаются нападению разбойников, которые отрезают им путь к отступлению. В банде — «Долговязый», «Старик», «Алкоголичка», «Первый дезертир», «Второй дезертир». Герой Владимира — «Первый дезертир» — определённо не нравился ему: безнравственный, мстительный, отвратительный тип! Впрочем, как и все в банде. И вот этого мерзавца ему и предстояло сыграть. Профессиональный артист из всей их кодлы лишь «Долговязый». «Ну да ладно, не образ красит человека, а человек образ», — подумал Володя. Он вживётся в шкуру мерзавца, да так, что и сам забудет, где кончается он сам и начинается его персонаж. Он не просто сыграет роль — он шаг за шагом проживёт жизнь своего героя, да так, чтобы у зрителя и тени сомнения не возникло в искренности их поступков. Он это сможет — он в это верил. А потом — лиха беда начало…
 
  Долго не мог заснуть. Раз за разом прокручивал в голове события ушедшего дня, и радостная истома тёплой волной разливалась по телу. Единственное, что омрачало этот восторг, всё-же — роль мерзавца и реакция жены. Она так и не прониклась, не разделила его радости. А ему так хотелось, чтобы в его радости рядом был близкий человек, чтобы вместе с ним пережить этот момент, — но его ликование оказалось ей чужим, будто он излагал на китайском и она его не понимала.

— Погоди радоваться-то! — отрезала она. — Может, ещё надувательство какое, а ты уже и повёлся? Ну какой из тебя артист? Эх, Володька, Володька… Горе ты моё луковое!
 


  Глава четвёртая.
  



— Раз-два, раз-два... Подходите ближе, не стесняйтесь! – захрипел мегафон в руках главного режиссёра. – Итак, напоминаю: сегодня мы штурмуем городскую свалку! Надеюсь, уложимся в один день – думаю, это в наших общих интересах. Работаем слаженно и без роптаний. Место, прямо скажем, не для слабонервных: запах отвратный, вид соответствующий. Но мы не будем ныть, мы справимся, да?

— Да… – прозвучало в ответ несколько неуверенных голосов.

— Не слышу! – подначивал режиссёр.

— ДА! – раздалось уже громче и слаженнее. На лицах присутствующих забрезжил огонек решимости.

— Вот это другой коленкор! Значит, работаем на позитиве! Приступаем!
 
  Он обвёл взглядом съёмочную группу и удовлетворённо хмыкнул: "Слава богу, на этот раз обошлось без сюрпризов – все в сборе!" Солнце ещё только начинало пригревать, но воздух уже был густым и тяжёлым, пропитанным тошнотворным смрадом разложения, смешанным с чем-то едко-химическим. Горы мусора простирались до самого края видимости, переливаясь всеми оттенками серого, коричневого и ржавого. Среди этого царства отходов виднелись обломки мебели, ржавые скелеты автомобилей, пластиковые джунгли и бесчисленные пакеты, которые ветер гонял по всей территории, словно призраков.
 
  Режиссёр втянул носом воздух, словно пробуя на вкус и впуская в себя атмосферу предстоящих съёмок, и непроизвольно поморщился. Его команда, закалённая самыми экзотическими локациями, уже не выглядела шокированной. Операторы деловито расставляли камеры прямо на отходах, осветители суетились с прожекторами, и лишь звукорежиссёр, прикрыв нос носовым платком, с явным недовольством проверял микрофоны. Художники-постановщики, несмотря на отталкивающую обстановку, умудрялись находить в этом хаосе нужные им детали для создания нужной атмосферы, и преуспели в этом – всё было до боли реалистично.
 
  Но настоящей изюминкой съёмочной площадки стали сами обитатели свалки, сыгранные реальными людьми. В стороне, прислонившись к ржавой бочке, стоял бородатый дед-бомж – местный, который жил здесь-же, на мусорном полигоне. Его лицо, испещрённое морщинами, напоминало глиняную лепку, а глаза, несмотря на мутную пелену, смотрели с грустной мудростью человека, познавшего, казалось бы, суть бытия. Рядом с ним, в старом, выцветшем пальто, сидела женщина. Её алкогольная зависимость была очевидна, а слова, которые она бормотала себе под нос, тонули в общем шуме.

— Внимание! Прошу отключить телефоны и полностью сосредоточиться на работе. Погрузитесь в суть нашего замысла. Итак, главная идея, смысл и дух истории заключаются в следующем. Зачитываю текст:
 
  "Это была ловушка. Сзади находилась свалка, а впереди – рукотворная баррикада, от которой, угрожающе поигрывая арматурными прутьями, приближались сомнительные личности с явно недобрыми намерениями.
  В тот момент из-за руля Семён видел лишь часть общей картины. Панорама битвы, скрытая мраком, откроется ему позже, когда время сложит все детали в единый, зловещий пазл.
  Перед капотом их «Хонды», словно вороньё, слетевшееся на гнилую падаль, в свете фар корчились в уродливом танце трое: двое мужчин и женщина. Пропитые лица, лохмотья вместо одежды – всё в них кричало о жизни на самом дне. В каждом движении сквозила наглая фальшь, дешёвый спектакль, призванный, как он позже понял, выманить их из машины.
  Из троицы бездомных выделялся старик, поросший клочковатой бородой, словно лесным мхом. В его облике угадывалось что-то властное, будто он был их негласным вожаком, хотя точно определить возраст в полумраке было невозможно.
  Второй, долговязый и одетый не по сезону, сразу выдавал в себе опустившегося наркомана, чьи дни, казалось, сочтены, и последняя надежда давно продана за дозу.
  Женщина являла собой печальный эталон спившейся души: распухшее лицо, словно глиняный ком, и неизменные багровые отметины под глазами – витрина, за которой не было ничего, кроме боли и пустоты. Лица всех опустившихся женщин словно отливались по одному трагическому лекалу.
  Но истинная опасность таилась в засаде, за спиной, среди колючих кустов. Там, словно дикие звери, затаились молодые парни – дезертиры, совершившие воинское преступление."
 
  Такова преамбула. Все прониклись?

— Да...

— Отлично! Теперь переходим к диалогу Семёна и Николая. Оператор, готовы?

— Готов!

— Дубль первый. Начали!
 
  За прошедший вечер Володя не только разобрался с распечаткой деталей сегодняшней сцены, но и раздобыл в интернете полную версию книги. Он пролистал эпизоды со своим участием и с удивлением обнаружил, что сценарист уделил его герою куда больше внимания, чем автор. В киноверсии у него появились диалоги с сообщниками — как до, так и во время нападения. Возможно, будут и другие, он не успел дочитать. И это здорово! Он чувствовал себя готовым и уверенным в своих силах!
 
  Эпизод на мусорном полигоне, который поначалу казался ему простым и не требующим особых усилий, на деле занял почти весь световой день и половину ночи. Режиссёра постоянно что-то не устраивало: то игра актёров казалась неубедительной, то освещение не создавало нужной атмосферы, реквизит выглядел ненатурально и так далее. Но что безусловно радовало Володю — к его игре существенных претензий не было. Звучали лишь ненавязчивые подсказки: как и где лучше встать, под каким ракурсом подойти и на чём сосредоточиться.
 
  За это время он успел ближе познакомиться с коллегами по цеху, в том числе с дедом, живущим, к его собственному изумлению, прямо на этой свалке — в старой бытовке у проходной. Было интересно узнать, каково это — жить в таких жутких условиях. Это же мрак, жесть, чёрт знает что! Но в том деде было что-то особенное, нехарактерное для опустившихся людей его положения.
 
  Казалось бы, обыкновенный бомж, каких тьма по стране. И всё же. Помимо обречённости, в нём чувствовалась сила духа. Как это уживалось в человеке в его нынешнем статусе, было для Владимира непонятно. Падшим его назвать язык не поворачивался — скорее он напоминал Диогена, нежели обычного бомжа. Чего не скажешь об опустившейся женщине без определённого места жительства, чьё имя, словно усмешка судьбы, было Надежда. Володя уже успел пообщаться и с ней, и с дедом. Тот был не слишком словоохотлив, но кое-что из разговоров с ним Володя понял: дед не так прост, каким хотел казаться. Говорил он грамотно и по существу — чувствовалось техническое образование.
 
  И всё же, что дед, что эта женщина — всё это были люди с самого дна. А ему хотелось быть ближе к артистам и руководству. Он-то — не такой! И ему, казалось, удалось завоевать симпатию главного героя и благосклонные взгляды главного режиссёра. Что обнадёживало.
 
  Но вот отснят последний кадр, съеден последний бутерброд, допита последняя чашка кофе. Пора сворачивать оборудование — сматывать кабели, укладывать технику в кофры — и отправляться по домам. «Касается всех без исключения: автобус-развозка доставит каждого до самого подъезда», — объявили собравшимся. Прощальное «Всем огромное спасибо» от режиссёра и стандартное «Вам сообщат» от администратора — так и завершился этот, несомненно, удивительный съёмочный день. Володя Шмаков был счастлив!
 


  Глава пятая.
  


  И началось для Володи долгое, томительное ожидание чуда! Первый и самый главный шаг в нужном направлении он уже сделал. Пригласят ли его снова сниматься в кино, он не знал. В его активе была сцена, где он вместе с другими бандитами обдумывал, как лучше организовать засаду, и распределял роли, — сцена, которой, кстати, не было в книге. Затем последовало противостояние главному герою. Они кружили друг перед другом с угрожающим видом, пугая своим оружием, так и не рискуя применить его. В итоге его герой ретировался, решив не рисковать ни здоровьем, ни жизнью. Такой вот непривлекательный персонаж ему достался.
 
  И как закономерный итог преступной деятельности их героев, наступила расплата — банду ликвидировали правоохранительные органы. В книге этому эпизоду было отведено лишь несколько скупых строк: "В этот момент со стороны свалки раздался звук одиночного выстрела. И тотчас ему в ответ затрещали автоматные очереди. На полигоне начался бой. Бой не на жизнь а на смерть. Участь бродяг была предопределена".  Правда в конце первой части, в прологе, есть ещё одно упоминание о его герое — всего одной строкой: мол, «продолжил свой бег по бескрайним российским просторам, пока след его не затерялся где-то в предгорьях Сихотэ-Алиня». И всё! Если судить по книге, то шанс вновь оказаться на съёмочной площадке у него, прямо скажем, был невелик, если вообще не равен нулю. Разве что сценарист по просьбе режиссёра ещё раз уделит внимание его герою — но это вряд ли.
 
  А вот Клавдия Ивановна и её сын Олег появлялись в нескольких эпизодах на протяжении всего фильма. Стыдно признаться, но Володя им завидовал. Одинокая стареющая женщина и её сын с особенностями развития? Это какой-то... позор. И тем не менее, это было так. Каждый раз, встречая Клавдию Ивановну, он слышал её очередной восторженный рассказ о том, какой замечательный артист её Олежа, как здорово он сыграл свою роль в очередном эпизоде, и Володя вновь завидовал им. Более того, автор книги, вдохновлённый игрой Олега со слов Клавдии Ивановны, по согласованию с ней и главным режиссёром, якобы изменил в своём произведении имена их героев на собственные – Клавдию Ивановну и Олега.
 
  "Войдёте в историю кинематографа со своими собственными именами", – подмигнул он ей.
 
  Теперь Олег откликался на своё имя, да и Клавдии так было гораздо удобнее.
 
  И всё бы ничего, но сцена совокупления её драгоценного Олега с бесчувственной Кларой — роботизированной куклой, которую играла обворожительная выпускница Ярославского государственного театрального института Вероника Капустина, повергла Клавдию Ивановну в шок. Её долго уговаривали позволить Олегу сымитировать этот процесс, она долго отказывалась, и лишь обещание удвоить гонорар заставило её согласиться. Чтобы Клавдия Ивановна не помешала съёмкам, её отправили в ближайшее кафе.
 
  А вот Олегу эпизод с юной актрисой пришёлся по душе. Он смотрел на неё с явным вожделением, а во время сцены с полуобнажённой красоткой был поистине неистов. Многие члены съёмочной группы опасались за его рассудок; пыл Олега приходилось постоянно сдерживать. Сам же Олег был счастлив, даже пускал слюни — что случалось с ним редко, лишь в моменты наивысшего возбуждения. Его партнёрша, напротив, не испытывала радости от такой съёмки. Её нежелание и брезгливость были написаны на лице, что вызвало неудовольствие главного режиссёра:

— Вы что, совсем не способны управлять своими эмоциями? Это же азы творчества, Вероника! Как так? Вы же актриса! На одной красоте далеко не уедешь...
 
  "Уеду! Ещё как уеду! — мысленно возразила ему Вероника. — Какой невежа! «Красота — это страшная сила!» — сказано не кем-нибудь, а самой Фаиной Раневской!"

— И чему только вас в театралке учат? — завершил свою тираду режиссёр.
 
  Следующий дубль Вероника сыграла безупречно.
 
  Володя ждал своего звёздного часа. Он верил, что рано или поздно его заметят и предложат роль, пусть не главную — до неё ещё предстояло многому научиться, это он прекрасно понимал, — но хотя бы роль второго плана. Вот тогда-то и наступит его триумф! Однако томиться в сладостном предвкушении славы ему не позволяла супруга:

— Ишь, что удумал? Теперь так и будешь у меня на шее сидеть? Лентяй, бездарь! Устраивайся на работу, артист, мать твою…
 
  И всё в таком духе. Отношения в семье портились с каждым днём, трещина между ними росла, и ссоры вспыхивали всё чаще. Так больше продолжаться не могло, и Володька решил уступить — устроиться сменным ночным сторожем, охранять гаражи.
 
  Сказано — сделано. Делов-то! На такую работу он и раньше мог устроиться, просто не хотел. А тут, когда жена закатила такой скандал, что хоть вешайся, Володя понял: дело пахнет керосином. Неровен час — выгонит из квартиры, и всё. Работа в охране, конечно, не пыльная, но до того унылая, что хоть на стену лезь от скуки. Единственной отдушиной было то, что здесь он отдыхал от нытья своей суженой. По ночам он мог свободно мечтать о внезапно возникшей, желанной и, возможно, даже реальной артистической карьере.
 
  Однако вечером не до мечтаний: сидишь в тесной будке, записываешь номера машин, слушаешь, как матерятся механики, перекидываешься парой слов с водителями. Тут не до щемящих душу мыслей о съёмочной площадке и скорой премьере. А вот по ночам эти думы никак не отпускают: что же ждёт его впереди? Володя старался, по возможности, держать руку на пульсе съёмок – благо, Клавдия Ивановна была в курсе их дел. Он ловил каждую новость и каждую сплетню. А ещё он отслеживал вакансии на участие в массовках, и благодаря этому дважды принимал в них участие. И продолжал всем сердцем надеяться на чудо!
 
  Но кроме причитающегося гонорара, толку от его участия в массовках не было никакого. Он был в толпе – и он был толпой! Безымянной тенью среди десятков таких же теней.
 
  То, что Володя снялся в эпизоде и его скоро покажут в каком-то фильме по телевизору, знали и во дворе, и на его прежней и новой работе. Все ожидали с интересом. Вот так дела: Володька Шмаков – и вдруг артист? Мыслимое ли это дело? И даже отношение к нему изменилось – стало более уважительным, что ли.
 
  Процесс съёмок двухсерийного фильма обычно занимает от нескольких недель до нескольких месяцев. С тех пор как Владимир Шмаков исполнил роль дезертира, прошло уже три месяца. Согласно стандартным срокам производства, фильм должен быть готов и ожидать своего выхода в эфир. Или же находиться на завершающей стадии. Напряжение нарастало день ото дня. Володя Шмаков нервничал.
 


  Глава шестая.
  


  Бывают дни, ничем не примечательные. Они, конечно, влияют на будущее, но, скорее всего, незначительно. Хотя кто знает, какую цепь событий может запустить даже самое малое происшествие. Тем не менее, обычный день редко приносит потрясения здесь и сейчас.
 
  Но случаются и судьбоносные дни. Они накрывают человека внезапно, уносят его в водоворот жизни, а затем выбрасывают обессиленным на опустевший берег былых надежд. Казалось бы, предпосылок не было, жизнь текла ровно, но вдруг всё перевернулось на сто восемьдесят градусов. И это может произойти, по человеческим меркам, мгновенно. Бац...
 
  Сегодня был именно такой день, только Володька Шмаков об этом ещё не знал.
 
  У проходной он неожиданно столкнулся с главным механиком базы.

— Ты чего здесь? — удивлённо вскинул тот брови. — Почему сменой не поменялся?

— А зачем? Что-то случилось? — недоумение отразилось на лице Володи.

— Ты разве не знаешь? Сегодня же премьера фильма, того самого, где ты снимался! "Кукла для олигарха", кажется. Ну ты даёшь! Все в курсе, а ты один ни сном ни духом! Все уши нам прожужжал, а сам... Мужики, кто не при деле, уже в раздевалке, у телека собрались, ждут начала...

— Как?! А почему я не знаю? — Володя был потрясён. — И когда начало?

— Через двадцать минут. Ты бы подсуетился, попросил начальника базы тебя подменить на время сеанса. Он не откажет. И мы за тебя порадуемся. Лицезреть рождение артиста из народа – дело святое!

— Вот же я олух! Бегу! Где начальник?

— Пять минут назад в кабинете был. Поторопись, а то потом не поймаешь.
 
  Как такое могло с ним случиться? Прозевать премьеру фильма, в котором у него, пусть и маленькая, но самая настоящая роль!? Невероятно! Ладно жена – ей, похоже, всё равно. Так ведь и Клавдия Ивановна не предупредила! Она-то должна была знать, когда премьера? Что за заговор молчания такой? Нет, что-то здесь не сходится. Ну да ладно! Главное – ему не только разрешили посмотреть фильм, но даже смену перенесли на потом!

— С тебя поляна, Шмаков! — расплылся в улыбке начальник. — Поздравляю с премьерой, знаю, долго ждал. Советую смотреть прямо здесь, у нас, а то пока до дома доберёшься, всё пропустишь. А потом поезжай к жене, порадуй. Событие, прямо скажем, неординарное. Весь коллектив за тебя рад, и я тоже. Да и какой из тебя после такого охранник? Зазвездишься ещё — на хромой кобыле не подъедешь! Только смотри, мужиков мне не спаивай. Для этого есть выходные.
 
  В раздевалке, вопреки ожиданиям Валерия, народу было немного. Он насчитал шестерых водителей, которые могли позволить себе паузу — их машины либо простаивали, либо находились в ремонте, — и двух технарей с балансировки. В углу пылился старенький, давно списанный телевизор: его поленились выкинуть, и здесь он нашёл свой последний приют. Включали его нечасто, в основном когда играли местные команды — «Локомотив» и «Шинник».
 
  Появление Валерия встретили неоднозначно. Большинство отреагировало одобрительным гулом и поздравлениями с премьерой, но не обошлось и без подколок. Водилы — народ циничный, любят пошутить, порой и пошловато. Валерий эту публику знал, да и сам был её частью, поэтому не обижался: пусть себе зубоскалят, не со зла ведь.

— Артисту дорогу! Освободите ему место в первом ряду, проявите почтение!

— Садись, Шмаков! Сейчас порадуешь нас с экрана. Заждались!

— О, кажется, начинается...

«Жену надо было предупредить!» — мелькнула запоздалая мысль, но едва на экране появились первые кадры, все остальные тревоги вылетели у него из головы. Интересно, на какой минуте начнётся эпизод на свалке? Минут через десять? Или больше?
 


  Глава седьмая.
 


  По мере развития сюжета нервы Володи Шмакова с тихим, едва различимым звоном скручивались в тугую пружину. Казалось, ещё немного — и она, издав леденящий душу звук, лопнет, разметав в стороны сдерживающие его эмоциональные обручи.
 
  Как он будет смотреться на экране? Что скажут друзья, знакомые? Станут ли узнавать на улице? «Кукла для олигарха», по всем прогнозам, обещала стать сенсацией. Володя не сомневался: оригинальный любовный сюжет с элементами киберпанка мало кого оставит равнодушным. И пусть роль была второстепенной, к тому же отрицательной, это ничуть не умаляло его распирающего эго. Подумать только: он на экране! Володя Шмаков — токарь с моторного завода — киноартист!
 
  И вот на экране замелькали знакомые пейзажи городской свалки. Зазвучал диалог двух друзей:

  «Вот бы понять, что в головах у этих бродяг».

  «Ничего хорошего, уверяю тебя».

  «Ладно, я пойду. Прикрой, если что. Бита у тебя под сиденьем, справа. Попробую с ними по-хорошему...».
 
  «Но Валерий уже знал: по-хорошему не выйдет. Его герой с подельниками просто не допустят такого развития событий. Значит, будет по-плохому. Для всех. В том числе и для нападавших».
 
  На экране появляется старый бомж — борода всклокочена, глаза злые. Рядом с ним спившаяся женщина. Оба смотрятся пугающе натуралистично. Теперь стало ясно, какого эффекта добивалась кастинг-менеджер, когда настаивала на привлечении к съёмкам настоящих бездомных, а не загримированных артистов. Такое дно невозможно сыграть.
 
  А вот сейчас, в этот самый момент, должен появиться его герой...

  Но что это? Володя не верил своим глазам. Вместо него... кто-то другой! Другой человек играет его роль! Только он не в камуфляже, не дезертир, а, судя по наколкам на руках и шее, — уголовник с несколькими ходками за плечами. Сюжет разворачивался дальше, но от него, от Володи Шмакова, не осталось ни единого следа. Его будто растворили в кислоте и вылили в сточную канаву. Именно такое у него было чувство.
 
  Какое-то время Володя сидел в оцепенении, пытаясь осознать произошедшее. Мечты о славе, райский дом, выстроенный в воображении, — всё это рухнуло в одночасье, придавив его к земле всей своей тяжестью.
 
  Из ступора его вывел голос сидевшего рядом паренька-водителя:

— Володь, я что-то не пойму, когда тебя покажут? Ты же говорил, сцена на свалке, а она уже прошла. Долго ещё? А то мне ехать пора...

— Что, долго? — до Володи не сразу дошла суть вопроса. Он не смел отвести взгляд от экрана, боясь встретиться глазами с водителем. Боялся посмотреть в лица тех, кто собрался в этом импровизированном кинозале, — людей, чьи ожидания он только что обманул.

— Да ладно тебе, бро, не расстраивайся! — пожилой водитель, имени которого Володя не помнил, всё понял и поднялся. — Всякое бывает! Пойдёмте, мужики. Видите же, кинули парня, нехорошо ему. Пусть один побудет.
 
  Люди выходили притихшие, никто не зубоскалил и не злорадствовал. Видимо, на лице у Володи было такое выражение, что всё становилось ясно и без слов: ему очень, очень плохо. Лишь во взглядах двоих молодых парней промелькнула насмешка. Они с удовольствием покуражились бы над незадачливым артистом, но непререкаемый авторитет ветерана базы им этого не позволил.
 
  В голове колокольным эхом резонировали и множились пророческие слова: «О чём говорить, когда говорить не о чем?»
 
  Какое-то время Володя сидел в раздевалке отрешённый, будто индийский йог, погружённый в медитацию и отгородившийся от мира невидимой стеной. Его отсутствующий взгляд был прикован к экрану, где один за другим сменялись кадры уже чужого, ничего не значащего для него фильма. Лица мелькали, голоса звучали, но всё это не находило отклика в его душе.
  А из подсознания, заполняя все закоулки, поднимались уныние и стыд. Наконец пришло понимание: пора уходить, нет, бежать отсюда, немедленно, сию же секунду, пока он не провалился в тартарары, в липкую пустоту стыда и безнадёги. Но ноги, будто вросшие в пол, отказывались повиноваться. И всё же ему необходимо было выбраться из этого пропахшего солярой и потом помещения — заставить себя выйти на люди, навстречу пристальным, колючим взглядам, от которых некуда спрятаться.
 
  Сделать это было нестерпимо трудно. Отныне он — прокажённый: жупел для приятелей и источник стыда для родни. Жена оказалась права, с унизительной точностью поставив диагноз: лох. Настоящий, беспросветный, безмозглый лох, которого так легко и изящно обвели вокруг пальца. «Ну как же! — всплыло в памяти её язвительное замечание. — Посмотрите на него: артист больших и малых театров! Держи карман шире!» Горькая, кривая усмешка, похожая на гримасу боли, исказила его лицо.
 
  И вот теперь нужно было найти в себе последние силы и валить отсюда. Валить без оглядки, с последующим увольнением, пока жгучее клеймо «лох» намертво не въелось в кожу и не стало его единственным именем. Чем стремительнее он исчезнет, тем лучше. В идеале — бегом, стремглав, чтобы спрятаться в первом же тёмном тупике и зализывать раны. Нет, бег — это слишком откровенно. Не стоит показывать панику, это лишь усугубит его положение. Значит, быстрым, решительным шагом, опустив голову, будто пробиваясь сквозь невидимый встречный ветер. Не реагируя на оклики, не встречаясь ни с кем взглядом — чтобы ни одна душа не увидела плещущийся в его глазах стыд.
 


  Глава восьмая.
  


  Домой Володя шёл пешком. Не потому, что ему так захотелось, — о транспорте он в этот момент вообще не думал. Он просто шёл в сторону дома на автопилоте, и всё тут. Идти было далеко, но это казалось меньшим злом по сравнению с тем, чтобы очутиться в переполненном автобусе, где, не дай бог, могли оказаться его знакомые. Которые могут задавать вопросы. Одна мысль об этом была невыносима.
 
  Почему-то он вспомнил, как познакомился со своей женой, и усмехнулся. В автобусе, на том самом маршруте, на котором он много лет ездил до моторного завода и обратно. Он уступил ей место, а потом вышел на её остановке и проводил до дома. Его ухаживания закончилось свадьбой. И всё у них поначалу было относительно гладко — до тех пор, пока его не уволили с работы из-за сущей мелочи. Просто не повезло: попал под горячую руку. Ну да, бездельничал какое-то время. Так это временно! А потом... потом были съёмки… И она смеялась над ним...
 
  И всё же жена — человек родной, с какой стороны ни взгляни. Пусть в последнее время между ними случались размолвки, трения и мелкие обиды — в каждой семье так бывает, без этого не проживёшь. Да, Галина не поддержала его затею с фильмом, и, честно говоря, была права. Но пилить его в таком состоянии она точно не станет: душа у неё добрая, отзывчивая. Сейчас он придёт к ней, выговорится, и она его утешит — так, как умеет это делать только она.
 
  Однако сначала нужно навестить Клавдию Ивановну. Как бы ни было неприятно, придётся выяснить, почему его персонажа вырезали из фильма. Что вообще случилось со сценой на свалке? Почему её пересняли без него, без Владимира Шмакова? И откуда взялись уголовники вместо дезертиров?

— Ой, Володенька, да на тебе лица нет! Мне так жаль, так жаль… Прости, так и не нашла в себе сил позвонить, предупредить, что кадры с тобой… эта... вырезали… Не кори старую! Не смогла. Как представлю, каково тебе сейчас... Врагу бы не пожелала!

— Нормально всё, Клавдия Ивановна. Я всё понимаю. Не корите себя. Что же всё-таки случилось? Почему так? Чем я им не угодил?

— Всё произошло так внезапно. Фильм уже был отснят, готов к показу — и тут эта, как её… цензура! Вот! Мне по секрету ассистент режиссёра рассказал. Мол, нельзя нашу армию марать, не скрепное это дело — пиарить отказников. За такое и привлечь могут, вот и решили дезертиров на уголовников заменить. В самый последний момент. Может, я что и путаю, не серчай, но суть была именно такой. А из вас, Володя, ну какой уголовник? Лицо у вас доброе, да и сам вы… не злодей. Ни лицом, ни душою.

— Ну, хоть на этом спасибо. Нет худа без добра. Как ваш Олежа, Клавдия Ивановна? Надеюсь, с вами подобных фокусов не случилось? Фильм смотрели?

— Смотрела, смотрела! — затараторила Клавдия Ивановна, желая похвастаться успехами сына, но в то же время стесняясь развивать тему. — Олежа дома, смотрит фильм, уже второй раз. Радуется, как дитя малое. И хорошо, пусть радуется!

— Передавайте ему привет. Молодец!

— Хорошо, передам! Спасибо!
 
  У дверей своей квартиры Володя замер. Как его встретит Галина? Что скажет? Близкий человек, а страх берет: не подольет ли она масла в огонь? Не станет ли унижать? Еще полгода назад такая мысль и в голову не пришла бы. Но теперь многое изменилось.
 
  Инстинктивно втянув голову в плечи, он бесшумно повернул ключ в замке и вошел в прихожую. В большой комнате играла музыка. В отсутствие Володи Галина часто включала какой-нибудь музыкальный канал на ТВ, когда занималась уборкой или готовкой. Но сейчас был вечер. Все дела были переделаны, настало время затяжных сериалов в духе «Мария тоже плачет» — что-то в этом роде. По мнению Володи, это была несусветная муть.
 
  Глубоко вздохнув, он вошел в комнату.
 
  Картина, представшая перед его глазами, не поддавалась осмыслению — она просто не укладывалась в голове, разрывая сознание на части. Его Галина… его вторая половинка, его единственная — в распакованном виде, с томным, разнеженным видом восседала на коленях у какого-то мужчины, обвив его шею своими руками и покорно подставляя своё полуобнажённое тело для поцелуев. И что больше всего поразило его, что врезалось в память острой занозой, так это рука мужчины — уверенно и по-хозяйски орудующая под платьем, промеж ног его благоверной. 
 
  Рядом с креслом, на журнальном столике, стояла недопитая бутылка вина, а на тарелках красовались бутерброды с его любимой Брауншвейгской колбасой и прочая закуска — он определённо попал на чужой праздник жизни в собственной квартире и, похоже, ему тут были совсем не рады. Прелюбодеи находились на той пограничной стадии близости, после которой любовники обычно перемещаются в спальню, — на той самой черте, где слова уже ничего не значат.
 
  Галина заметила Шмакова первой и тут же отпрянула от кавалера - явно не ожидая увидеть сегодня Валерия дома. И в этот миг он узнал мужчину: это был их сосед из квартиры напротив, экспедитор Михаил Самсонов. Ушлый малый — про таких говорят: «своего не упустит!». Вот он и не упустил.

— Володя, Володя, это не то, что ты подумал! Мы просто разговаривали! Миша... он просто за солью зашел... Да, Миш? У нас ничего не было, поверь! Мамой клянусь! Ничего не было! Правда, правда!
 
  Володя замер в дверях, ошарашенный и безмолвный. Его охватило странное чувство, будто это его застукали за изменой. Организм ещё не решил, как реагировать: ввязаться в драку с Мишей? Влепить пощечину Галине? Но что это даст? Похоже, фактический порог измены они еще не переступили — не успели. Он, Володя, помешал. А если бы не помешал? Через пять минут они были бы в спальне или предались бы страсти прямо здесь, на диване... или в том самом кресле, где он сам любил отдыхать по вечерам с бокалом пива. Да мало ли где! Не успели - это всё равно измена! Стопроцентная! И к этому он был совершенно не готов.
 


  Глава девятая.
  


  Как же это его достало! Второй раз за сегодняшний день на его голову будто вылили ушат нечистот. Как смыть с себя эту грязь? Как уберечься от позора, который, казалось, синюшным клеймом выжгли у него на лбу? Как преодолеть это саднящее чувство унижения?
 
  Галина всё ещё что-то говорила — голос её прерывался, дрожал, — но до Владимира смысл её слов уже не доходил: они пролетали мимо, не задевая сознания. Внутри него бушевала снежная буря, заглушая все внешние звуки и замораживая второстепенные чувства.
 
  Михаил, какое-то время пребывавший в оцепенении, быстро оценил стремительно сужающееся окно возможностей, воспользовался растерянностью хозяина квартиры и тотчас ретировался, тенью скользнув за дверь.
 
  Звук захлопнувшейся двери заставил Галину вздрогнуть и замолчать. В повисшей тишине она ждала вердикта: как он отреагирует на её малоубедительные оправдания? Её всю трясло от предчувствия неминуемой беды. Она понимала: шансов спустить всё на тормозах у неё нет.
 
  Владимир же не произнёс ни слова. В его защитной оболочке образовалась брешь, через которую в глубины души хлынуло горе, стремительно и со свистом вытесняя прежнюю жизнь.
 
  Лишь спустя время, когда оцепенение от пережитого отпустило, в мыслях начали раскручиваться сценарии запоздалой расплаты. Вот сейчас он бы им устроил весёлую жизнь! Мишу Самсонова накормил бы солью — пусть, подлец, подавится! Он представлял себе его мучения и в этом находил горькое утешение. Затем отдубасил бы как следует и спустил с лестницы. Галину… На неё руку он бы не поднял — не таков его характер, чтобы бить женщину. Но мысль о её вине и о том, как она будет жить с этим, приносила ему своеобразное удовлетворение. И правильно поступил, что ей ничего не высказал! Для него её больше не существует! И всё тут! Он просто покинул квартиру, тихо притворив за собой дверь. Он навсегда исчезнет из её жизни. Пусть теперь она домысливает что угодно; мука неведения подчас страшнее скандала или рукоприкладства. Да и что он мог ей сказать? Упрекать? Смехотворно! Разговаривать с ней было не о чем! И всё тут!
 
  Покинув квартиру он вышел во двор и побрёл куда глаза глядят - без цели, без смысла, погружаясь в ночь, в её обволакивающую и всепоглощающую тьму, не представляя, где обоснуется сегодня и что ждёт его впереди. Каждый шаг гулко отдавался в его опустошённой душе, словно метроном, отделяющий прошлое от будущего. Час безвременья ширился, но остаться здесь, вне времени и пространства, он не мог. Он уже сделал первый шаг в новое и теперь шёл, не выбирая маршрута, наугад, избегая случайных встречных и обходя людные места. Незаметно для себя он приближался к городским окраинам, где улицы мельчали, дома становились ниже, фонарей - меньше, словно сам город понемногу отступал перед всепоглащающей темнотой.
 
  И вдруг со стороны загородного сада, от главной аллеи, отделилось нечто пугающе-неземное. В лунном свете существо казалось особенно жутким: размером с кота, с руками вместо лап, с пятачком вместо носа и небольшими рожками на голове. Оно двигалось с какой-то бесовской прытью, недоверчиво поглядывая на полную Луну, будто опасаясь её притяжения.
 
  Чертёнок — а это был он — в три прыжка преодолел разделявшее их расстояние и ловко, цепляясь за складки одежды, взобрался на Володино плечо. И тут же жарко, почти доверительно, но вместе с тем глумливо зашептал ему на ухо голосом Миши Самсонова:

— Ты молодец, Шмаков, что не накормил меня солью и не спустил с лестницы! Ты человек мнительный — мучился бы потом угрызениями совести. И ты верно подметил: "мысль о вине и о том, как жить с этим, приносит удовлетворение". Мы с тобой одной крови, Шмаков, можно сказать, молочные братья! И не только по отношению к твоей Галине, но и ещё пару раз. Помнишь Маринку Шульман с гальванического цеха? — голос негодяя стал приторно-елейным. — Мы с тобой к ней попеременно хаживали. Ох, сладкая разведёнка! Похотливая, ненасытная, сам знаешь! Так вот: ты не знал обо мне, а я знал! А ещё из общих у нас с тобой — Вера Павловна, женщина-вамп! Всю энергетику твою выпила, вот ты и сбежал от неё! А потом она на меня запала. А с меня как с гуся вода: её энергетику — по боку, и в постель! И она такая: «Ты, говорит, Миша, хороший любовник! Без сантиментов, не то что Шмаков! Да и хозяйство у тебя поболе шмаковского будет...» Твоя Галина это тоже подметила...

— Брысь, негодник! — вскипел Володя, вдруг очнувшись от гипнотических речей нечистой силы и сбрасывая с плеча зарвавшегося хама. Последние слова чертёнка больно ударили по его самолюбию. — Выходит, зря я тебя солью не накормил? Мерзавец! Ну погоди! Доберусь я до тебя, обязательно доберусь!

— Ты бы полегче, приятель! — обиженным голосом молвил чертяка, проворно отскакивая на безопасное расстояние и озираясь с видом оскорблённой невинности. — Я к тебе со всей душою, по родственному, можно сказать! А ты…?

— То не измена была… Понял? И с Маринкой Шульман, и особенно с Верой Павловной… А просто… секс! У мужчин всё по-другому устроено — сам знаешь! И вовсе это не измена, не измена это…

— Ну-да, ну-да! Я тебя очень понимаю, можешь не оправдываться! Сам такой! А давай-ка останемся с тобой друзьями? Чего нам делить-то, скажи на милость? Особенно теперь, когда всё уже случилось, когда воду в ступе толочь поздно? Ну как — мир?

— Иди к чёрту! — в сердцах воскликнул Володя и тут же поморщился: более нелепого пожелания, кажется, было невозможно придумать.

— Ну как знаешь. Ой, а кто это там крадётся вдоль кустиков? — вкрадчиво протянул чертёнок, прищурившись и кивая куда-то в темноту. — Неужто Галина — супружница твоя ненаглядная? Всё-таки выследила, голубушка?

— Где? — Володя резко обернулся, но как ни всматривался в темноту парка, как ни вглядывался в смутные силуэты деревьев, так никого и не увидел. — Где ты её увидел? — обернулся он, но никакого чёрта рядом с ним уже не было. Что за наваждение? Неужели привиделся? Какой-то провал в памяти случился у Володи — словно плёнку кто-то перерезал и склеил обратно, да не на том месте.
 
  Он даже не заметил, как оказался далеко за городом, на дороге, ведущей к городской свалке. Пыль, обочина, тусклые огни вдали — и ни единой живой души вокруг. И тут он вспомнил об обитателях свалки и горько усмехнулся. «Подобное тянется к подобному», — промелькнула мысль, и грустная усмешка застыла на его губах.
 


  Глава десятая.
  


  Ночные блуждания по свалке – дело неблагодарное. К счастью, дедова сторожка примостилась на самом краю, за завесой кустарников, опоясывающих этот мусорный остров. Её и днём-то нелегко отыскать, если не знаешь потайной тропы, а уж ночью и подавно. Лишь костёр, словно маяк, помог Володе сориентироваться.
 
  Интересно, почему эти бедолаги не спят в столь поздний час? Впрочем, куда им спешить? Последний приют цивилизации – здесь время не имеет значения. И только по ночам здесь всё преображается: меняется масштаб, сущее обретает загадочность и даже некую романтику, если такое понятие здесь уместно. Наверное, в этом и кроется причина их полуночных бдений. Во тьме мечты обретают иную форму и становятся ярче. А у костра, глядя на тлеющие угли, сподручнее рассказывать байки из прошлой жизни, обставляя их новыми, небывалыми подробностями. Эх, мечты-мечты – как без них жить? Отнять у человека можно всё, кроме воспоминаний и грёз.
 
  У огня собрались трое: дед и двое незнакомых оборванцев. Услышав шаги из темноты, бродяги встревоженно поднялись, вглядываясь в мрак. Дед же остался сидеть на своём месте, не выказав ни тени испуга. Володя подошёл ближе и поздоровался:

— Башибузукам, привет! Помнишь меня, дед? Мы вместе на съёмках были...

— Как не помнить? Помню, конечно! Говорят, кинематографисты тебя кинули? Вырезали? Я сам-то кино не смотрел и не собираюсь. Да и где тут смотреть? Надя была сегодня, она и рассказала. Помнишь Надежду?

— Такую колоритную даму разве забудешь? Помню. Мы с тобой познакомились на съёмках, разговаривали. Вот только имени твоего, дед, я не запомнил. Меня Володей зовут. А вас? — окинул он взглядом присутствующих.

— Мы тут кличками обходимся, — ответил за всех тощий как лучина бродяга. — Имена-фамилии наши в прошлой жизни остались.

— Меня Степанычем здесь кличут. Да ты присаживайся, не стесняйся, картошечку печёную отведай, просрочку, если не брезгуешь, — пригласил дед. — Ты не думай, гнильём мы тут не питаемся! Бывает, что и плесень на продукте попадается... Срезаем! Отравления, конечно, случаются... Ежели чел пофигист и без мозгов.

— Бармалей! — представился который постарше. С этим понятно: борода по-пояс, голос с хрипотцой... Ну чем не Бармалей?

— Скрипач, — представился доходяга. Этот, наверняка, в детстве на скрипке учился играть.

— Ну а я Володя... Владимир Шмаков! — представился он. — За приглашение спасибо. От картошечки я не откажусь. С самого утра ничего не ел! А это у вас что?

— Это? Это крысы жареные. Их тут тьма-тьмущая! Чего-чего, а голоду мы тут не помрём! Пробуй! — Степаныч протянул ему нанизанного на ветку жареного грызуна. — Не дрейфь, мясо у них вкусное, отвечаю! Ну а потом, если пожелаешь, конечно, можешь рассказать, что привело тебя к нам. Мы в душу лезть не привыкшие: захочешь — расскажешь, а нет — так нет!
 
  Отказаться от столь экзотического угощения Володя не решился — то была проверка его на слабо. Поборов в себе подступающую тошноту, он откусил небольшой кусочек и, под пристальными взглядами бродяг, стал его быстро жевать, стараясь не выказать своего отвращения.
 
  А потом Володя Шмаков вкратце рассказал свою историю. Слушали его не перебивая, не торопили, не задавали лишних вопросов. Эти люди многое повидали на своём веку, и жизнь потрепала их изрядно, но и сопереживать они тоже умели.

— Вот так я здесь и оказался! — закончил он свой рассказ. — На людях я больше находиться не могу! Мне бы к вам прибиться… Возьмёте в свою банду?

— А чего б не взять, коль человек просит? Ежели ему свет белый опостылел? Возьмём парня, хлопцы? — обратился он к побратимым.

— Нам-то что? С нас не убудет! Чай, не коммуналка — места для всех хватит! — оскалился Бармалей.

— Ну что ж, оставайся, раз надумал, — подвёл черту Степаныч. — Завтра лежбище тебе соорудить поможем. А сегодня на полу ляжешь — не беда, одну ночь и на голых досках переспишь. Я вот, на флоте когда служил — на дизельной подлодке класса «Варшавянка», — так, представь себе, в торпедном отсеке спал, в нише между торпедным аппаратом и корпусом лодки - как в пенале! Это ещё цветочки, а вот дизелисты — те прямо в дизельном отсеке спали, под этот грохот и жар. Человек, знаешь ли, ко всему привыкнуть может.

— Я трудностей не боюсь! Для меня сейчас главное — моё душевное равновесие! Остальное - мелочи!

— Да понял я, понял! — усмехнулся Степаныч. — Не создавай Белый шум: «О чём говорить, когда говорить не о чем?» — помнишь такое? Кстати… В обратную сторону это тоже работает, имей в виду. И тебе ещё не поздно передумать. Пока это болото окончательно не засосало тебя. Ты знаешь, почему я здесь?

— И почему?

— Я человека убил. Не спрашивай за что и почему. По глупости. Отсидел срок, вышел — ни кола, ни двора. Жена ушла к другому, дети чураются, как прокажённого… Я бы, может, и не оказался здесь. Но дал слабину — вот как ты сейчас, — и вот тебе результат! Бармалей — тот тоже после отсидки себя не нашёл. У Скрипача судьба тоже не сложилась. Как в книжке той было написано? Запомнилась фраза… «Но ряды бродяг не оскудели. Город отрыгнул очередную порцию неприкаянных душ, и свалка приняла их в свои объятия, словно родная мать. Она была к ним милосердна, в отличие от чопорных законопослушных обывателей и надменных функционеров».

— Да. Я всё понимаю.

— Понимать-то ты понимаешь! Не понимаешь только, что ты другой! Не такой, как мы. Не место тебе здесь, Володя! Вот перегорит в тебе ненависть, душа отболит — возвращайся к людям! Пока ещё не поздно. Есть много вариантов по зловещему кругу не пойти.
  Ты же ещё молод, на свободе, жив и здоров! Не место тебе тут, парень! Поживи покамест, месяц-другой, в себя приди… а потом уходи отсюда! Всё равно куда. Город опостылил? В деревню поезжай, в Сибирь — на лесоповал, на прииск, на нефтяную платформу, что в Баренцевом море… если возьмут, конечно. Или на флот иди — простым матросом. А если специальности морской нет — иди на Доброфлот, на рыбоконсервную плавучую базу «Всеволод Сибирцев» — есть такая! Семь месяцев в море, вдали от берега, работы невпроворот! Думать обо всём забудешь! Денег поднакопишь… А с деньгами на новом месте обоснуешься. И забудешь обо всех невзгодах, с тобой случившихся. Новую жизнь начнёшь! Как тебе такая идея?

— Как, говоришь, плавбаза та называется?

— «Всеволод Сибирцев». Я в рекламном буклете видел...

— Заманчивое предложение. Я подумаю.