С первого взгляда

Кира едет домой на трамвае. Он почти пустой. Она весь день работала, бегала за детьми в детском саду. И вот наконец тишина. И домой сейчас приедет, там тоже будет тишина.
Кира снимает шапку, потому что становится жарко.
Звон от детского крика до сих пор стоит в ушах. Вот почему мама настояла на том, что поступать именно на воспитателя? Как Кира на это согласилась? Пусть маленькие дети временами забавны, когда рассказывают ей о своих новых игрушках и их приключениях, совсем немного милы, когда бегут вечером к родителям и искренним криком, но их так много. Они физически иногда не могут переварить то, что пора заканчивать прогулку на детской площадке и идти на тихий час. Что Кире сегодня устроил Семён — вообще отдельная история. Истерил так, что пришлось его силой поднимать и, извивающегося, вести в корпус, а следом ещё целая группа.
А домой приедет — и будет тишина. Такая, тоже звенящая, и в придачу давящая и одинокая. Это же чувство возникает, когда человек голоден настолько, что его аж тошнит. Вот от той пустоты в квартире тошнило. 
В этом городе никого нет, Кира сама решила уехать.
Она трёт тонкие запястья, торчащие из рукавов пальто. Взял бы её кто-нибудь за руку. Может быть, и не было бы тогда так одиноко в квартире. Но доверять никому не хочется. Рассказывать там о себе, что Кира любит делать из рублёвых монет башенки, расстёгивать и застёгивать пуговку на манжете рубашки, когда долго кого-то слушает, или что открывает банан, откусывая хвостик.
Кира смотрит в окно. Поднимает руку и аккуратно трогает ресницы, пытаясь убрать надоевшую пылинку.
Трамвай останавливается, и выходит ещё несколько человек. Заходит несуразно высокий парень и садится почему-то напротив Киры. У него в ухе маленький чёрный наушник, чёрная куртка, хотя ему бы больше подошло пальто. У Киры наушника нет — начинает думать, когда слушает музыку. А так слушает не бесконечное:
— Следующая остановка…
И этот голос уже почти родной, ведь слушает она его каждый вечер. Заходишь в красный, а может и зелёный трамвай, прислушиваешься к нему и словно бы дома: что-то знакомое, есть присутствие чего-то живого, но никто не лезет в душу и не требует того же. Голос есть, и Кира есть. Буквы, бегущие на табло, есть, и Кира есть. Есть необходимость добраться до дома, потому что все торопятся домой, и Кира есть.
Парень смотрит в окно. Ему бы подошло имя Артём. Пусть в Кириной голове его будет звать Артём. У него выразительные глаза, но короткие ресницы. У детей в её группе у всех пышные ресницы. Опахала, как её говорила мама.
Скулы у Артёма выразительные. И явно более-менее подтянут. У них бы получись красивые дети. Хотя от крика своего ребёнка спрятаться не получится. Не то, чтобы это можно было делать на работе, однако ночью можно было выспаться в тишине. Только если не снится рабочий день.
Ладно дети, но у Артёма руки большие, было бы хорошо в них согревать свои ладони, когда поздней осенью приходишь домой. Именно поздней осенью, потому что одновременно будет согреваться сердце. Зимой и самой можно согреться, потому что ждёшь сначала Новый год, потом масленицу, сначала ворчишь, пока режешь оливье, потом со старшей сестрой на пару воруете у мамы блины. Сейчас реже, конечно, чем в детстве. Как минимум потому что сестра уже сама мама и теперь настала её очередь ругаться на свою дочку.
Кира смотрит на Артёма и думает, что было бы мило целоваться с ним на последних сидениях в кино, причём на ужастике, потому что она не хочет ходить на фильмы, где есть дети. А на ужастиках можно искренне прижиматься к Артёму от страха и не стыдиться этого. А он ловко раскроет для неё свои объятия и ничего не скажет, когда она своим прямым носом уткнётся ему в шею. Может быть, даже улыбнётся, а она этого не узнает, потому что будет думать, что переборщила. Её длинные пальцы замрут и похолодеют от неловкости. Ещё один скример заставит Киру вжать голову в плечи, а Артёма обнять её больше, проведя рукой по спине, раздвигая пальцы, чтобы охватить больше её обеспокоенного сердца, и остановится этой рукой на плече, заходя к ней внутрь.
Затем Кира подумает, что вот теперь точно переборщила, и будет бояться отодвинуться.
— Кира.
И ей всё-таки придётся поднять голову. А Тёма посмотрит ей в глаза и мимические мышцы вокруг его глаз скажут, что всё хорошо. Наконец он придвинется ближе, и ей станет всё равно на фильм. Ему же было всё равно ещё с самого начала, ведь он и выбирал его с расчётом, что они смогут оказаться ближе, чего позволяет улица. Ну как, она, конечно, многое позволяет, но люди обычно не решаются, идя на поводу у здравого смысла. Как любят говорить современные блоггеры: «Думаете, кому-то есть до вас дело? Да им на вас всё равно: как вы одеты, что вы говорите и как неловко размахиваете стаканчиком с кофе…»
Кира, сидящая в трамвае, несколько раз моргает и видит, что парень смотрит на неё ответ. И что-то есть в его мимических мышцах вокруг глаз, которые говорят, что всё хорошо.
— Простите, — бормочет Кира и как можно сильнее отворачивается к окну, зарываясь губами в шарф.
Вот так и катайся по вечерам в трамвае, считая его своим домом. На самом деле в этом доме много незнакомцев. Иногда вспоминаешь об этом, и стен словно становится больше, что не развернуться. Или это можно сравнить с фильмом, где героя снимают только крупным кадром и вздохнуть тяжело.
— А вы в детском саду работаете?
Кира удивлённо поворачивается назад. Она что, случайно с ним заговорила и от усталости начались провалы в памяти?
— У вас детские заколки в волосах, — парень улыбается.
Точно. Пока Кира ждала с Алисой её маму, они играли в парикмахера. Это было смешно, потому что Алиска рассказывала все анекдоты, которые знала в свои 5 лет. Это был салон с обслуживанием «хи-хи ха-ха плюс», по словам девчушки.
Рука Киры взметнулась к голове. Там осталось целых пять заколок с пчёлками.
— Да.
— Вам идёт, — парень начал хихикать, вытащив наушник. Вот это заинтересованность в диалоге.
— Простите, — Кира начала их снимать, чтобы сложить в сумку, и вернуть в понедельник Алисе. 
Ладно этот парень адекватный, понял, что девушка с работы едет. А что о ней другие подумают? Зато об этом не нужно будет рассказывать, как о манжетах и бананах или о том, что чай Кира любит крепкий и с сахаром. Тьфу ты.
— Меня Артём зовут, а вас?
— Кира Андреевна, — слова вырвались раньше, чем она успела понять. — Простите…
Кира закрыла лицо руками, так и не сняв все заколки. Вот это и правда заработалась. Трамвай громыхал и уже совсем не казался безопасным. А «следующая остановка» начала восприниматься как приговор. Ведь Кире скоро выходить, а она попала в дурацкую фантазию, где Артём смеётся над её неуклюжестью. Из тонких пальцев падает заколка, и парень помогает её поднять.
— Вам точно нужен выходной, — продлив смех не более 5-ти вежливых секунд, проговорил он, поправляя кудрявую чёлку.
«Ну позови в кино, ну пожалуйста…»
Тогда Кира поверит в ром-комы и снова будет их любить. Может быть, разрешит взять себя за руку. Расскажет ещё, что вместо закладок для книг использует чеки из магазинов (именно поэтому на кассе самообслуживания всегда выбирает «распечатать чек»), мечтает о кактусе, но никогда его не покупает, когда видит в Пятёрочке, что любит зачёркивать дни в календаре, как это делают в мультиках, что засыпает только в носках, даже летом, причём обязательно в одинаковых.
Пусть Артём сам придёт к ней домой и будет молчать, чтобы было присутствие и ничего лишнего. Человек всегда подсознательно чувствует чьё-то присутствие, даже когда этого кого-то не видит. Пусть чаще всего от этого он испытывает страх, но и спокойствие тоже можно, когда в соседней комнате есть некто тёплый, знакомый и родной. Почему для того, чтобы стать родными, нужно друг друга хорошо знать? Может быть, достаточно чувствовать? Может, поэтому люди так часто ошибаются и в итоге остаются одинокими? Они пытаются запрыгнуть хоть в какой-нибудь вагон, ложно считая его своим.
«Ладно, Артём, лучше не зови меня в кино.»
— Держите, — он протягивает заколку. — Можно на «ты»?
Кира кивает.
— Ты показалась мне забавной. Может быть, сходим кофе попить?
— А вам больше бы пошло пальто, — Кира замирает. — Прости…
Артём улыбается. Совсем не родной. Но уже знает о заколках с пчёлками. И рассказывать не пришлось.