Приказ короля. Глава 8

Матвей не мог найти себе места до самого рассвета, ходил по комнате, от окна к двери, от двери к окну, как зверь в клетке, как маятник, который не может остановиться. Периодически замирал у стекла и глядел на тёмные окна пятиэтажки — пустые, мёртвые: ни света, ни движения, ни синего платья, ничего; просто дом, просто стены, просто темнота. Но он *знал* — знал, что за этими стенами тёплый свет, ковры, обои, живые люди, запертые, которые улыбаются и не могут выйти.

Барсик проснулся, лежал на кресле, свернувшись, и одним глазом настороженно наблюдал за хозяином; уши слегка подрагивали, хвост чуть подёргивался.

Матвей ощутил сильную сухость во рту, язык прилип к нёбу, горло саднило. Он подошёл к столу, быстро налил себе стакан воды и выпил залпом, чуть закашлившись. Вода была холодной, обжигающе холодной, но не помогла — внутри всё равно горело. Руки всё ещё дрожали, он плохо соображал, мысли путались, налезали друг на друга: образы, лица, рука Лики в его руке, её голос: *Помоги нам. Пожалуйста.*

Он сам не заметил, как взял телефон, как набрал номер друга, как поднёс трубку к уху. На том конце слышались долгие гудки — один, два, три, четыре, пять.

Затем раздался сонный голос Кирилла — хриплый, сдавленный.

— Матвей? Ты чеканутый? Звонить в такую рань, пять утра, *пять*.

— Кирилл, я был там, видел. Там Лика и другие люди. Они все там, в квартирах, они заперты! Все, понимаешь?! В доме! — произнёс Матвей срывающимся голосом, и каждое слово вылетало из горла, как осколок, как камень. — Живые люди, Кирилл, живые, с мебелью, с коврами, с детьми. Они там и не могут выйти.

— Что? Подожди, ты о чём? Что случилось? — обеспокоенно спросил друг, явно усиленно пытаясь прогнать сон и вникнуть в его слова.

— Я был там, Кирилл, — хрипло повторил Матвей, прижимая телефон к уху дрожащей рукой так крепко, что пластик хрустел. — Их держит там нечто. Ужасное. Нечто, что забирает людей, заменяет их. Я сумел уйти. Лика осталась там. Она не может выйти. Никто не может.

Повисла тишина. Матвей слышал дыхание друга — быстрое, встревоженное.

— Так, всё, спокойно, сейчас приеду. — Голос Кирилла был крайне напряжён. — Жди меня, никуда не уходи, хорошо? Никуда. Ты меня понял?

— Ладно, — ответил Матвей, чуть выдохнув.

Он положил телефон на стол, сел в кресло, взял кота на руки. Барсик замурлыкал и потерся о его щёку.

Матвей сидел так до самого приезда друга, не двигался, гладил кота, смотрел в окно. За стеклом медленно рассветало, небо светлело, становилось бледно-серым. Слышалось гудение машин, голоса прохожих — первые, редкие, сонные. Мир просыпался.

---

Кирилл влетел в его дом — запыхавшийся, чуть растрёпанный, куртка нараспашку, кроссовки не зашнурованы до конца. Переступив порог, сразу с волнением оглядел Матвея с ног до головы, быстро, как врач осматривает пациента.

Тот всё ещё был одет в куртку, в грязные кроссовки, с налипшей травой и землёй на подошвах.

— Рассказывай! — велел Кирилл, проходя в комнату и садясь в кресло.

Голос друга был очень серьёзен, взгляд напряжён. Матвей не часто видел его таким. Кирилл всегда шутил, всегда улыбался, всегда находил смешное в несмешном. А сейчас в его глазах было только одно — страх.

Матвей подошёл к окну, взглянул на дом — пустой, тихий, серый в утреннем свете — и начал рассказ. Он выложил всё, не упуская ни одной мелочи, всё в подробностях: как шёл через пустырь в полубреду, как увидел Лику, как она взяла его за руку, как провела по квартирам, как рассказала ему свою историю и про тёмную сущность, забирающую людей.

Кирилл слушал не перебивая и, казалось, даже не двигался. Он сидел прямо, не сводил глаз с лица Матвея, и взгляд его становился всё мрачнее, тяжелее с каждым словом, с каждой деталью.

Матвей закончил рассказ, пытаясь отдышаться. Голос его окончательно сел, горло болело. Он посмотрел на Кирилла, ожидая реакции.

Друг чуть помедлил, закрыл глаза, открыл, затем медленно сказал, чеканя каждое слово:

— Матвей, тебе всё это приснилось. Это просто сон. Обычный кошмар, очень реалистичный, но сон.

Повисла тишина. Барсик перестал мурлыкать. Часы тикнули дважды.

— Это не сон! — воскликнул Матвей, хватая с тумбочки телефон, судорожно пролистнув галерею. Пальцы скользили по экрану, не попадали, дрожали. Наконец он нашёл снимок Валентины Сергеевны — в переднике, стоящей в дверном проёме.

Он сунул телефон под нос Кириллу.

— Это не сон. Вот доказательство! Это моя соседка, Валентина Сергеевна! Я сфотографировал её там, в доме, на втором этаже, в квартире, которой не существует!

Кирилл посмотрел на фото, прищурился, всмотрелся, затем вновь поднял глаза, всмотрелся в его лицо пристально, внимательно.

— Хорошо, ладно, Матвей. У тебя есть снимок твоей соседки, я вижу. Но послушай, ты точно уверен, что сделал его именно в том заброшенном доме? А не здесь, на соседнем этаже? Может, ты просто... не помнишь. Может, ты заходил к ней. Может, ты...

Он говорил мягко и очень осторожно, каждое слово — как ступенька, на которую наступаешь, боясь, что провалится. «Как с душевнобольным», — промелькнула горькая мысль в голове Матвея. Друг не верит ему, ни на секунду, ни на мгновение.

Матвей тяжело вздохнул, сунул телефон в карман, потёр виски. Голова вновь начинала болеть — тупо, монотонно, как неисправный мотор, как гвоздь, который вбивают медленно.

— Ты присядь, давай, может, таблетку выпьешь? — участливо сказал Кирилл, указывая на диван. — Скажи, что ты обычно принимаешь, я принесу, воды налью. Ты бледный как стена.

— Не нужно, — сказал Матвей, чувствуя досаду, раздражение, горечь. — Не надо мне никаких таблеток. Я не псих, Кирилл.

Кирилл встал, подошёл ближе, положил руку ему на плечо.

— Я не говорил, что ты псих. Я про таблетки от мигрени.

— Причём тут мигрень?! Здесь есть более серьёзные проблемы, тебе не кажется?! Людей держат в плену! Живых людей! Нужно сделать что-то! Помочь им! Кирилл! — прошептал Матвей, чуть покачнувшись и схватившись за подоконник. Комната качнулась.

Кирилл молча взял его за локоть, усадил в кресло, налил стакан воды, протянул. Матвей взял стакан чуть дрожащей рукой и сжал, сделав глоток, затем отставил стакан на стол.

— Я не сумасшедший, — повторил Матвей едва слышно, словно стараясь убедить в этом и самого себя. — Это всё было. Это не мираж, не галлюцинация. Лика позвала — и я пришёл. Она ждёт моей помощи...

— Всё нормально, друг, так бывает, — мягко сказал Кирилл, погладив его по плечу, как ребёнка, как больного. — Тебе просто приснился очень реалистичный сон. Ты знаешь, у меня так было однажды в детстве. Мне приснилось, что я тону, что вода заливает рот, что я не могу вдохнуть. И я, когда проснулся, даже не мог дышать. По-настоящему не мог. Родители скорую вызывали. А мне было семь. И я три дня боялся заходить в ванную. Мозг — штука хитрая, Матвей. Он умеет пугать, умеет убеждать, умеет делать так, что сон кажется реальнее жизни.

Матвей резко встал, кресло скрипнуло, Барсик спрыгнул на пол.

— Нужно пойти к ней, показать фото её родным. Кажется, у неё есть дочь. Она должна знать, должна увидеть, должна понять, — сказал он уверенно, направляясь к двери быстрым шагом, почти бегом.

— Кому? Куда пойти? — Кирилл пошёл следом с растерянным видом, с тревогой в глазах.

— К соседке, — бросил Матвей, не оборачиваясь.

Они спустились на этаж ниже, подошли к пятой квартире, где жила Валентина Сергеевна.

Кирилл дёрнул его за рукав, останавливая.

— Ты уверен, что в такую рань удобно? Шесть утра, Матвей. Люди спят.

Матвей совсем забыл про то, что сейчас раннее утро, но медлить он не мог. Рука сама потянулась, нажала на звонок.

Послышались шаги, шарканье, шорох. Им открыла дверь женщина — в халате, лет сорока на вид, чуть сонная; но волосы были закручены на бигуди, а глаза наполовину накрашены.

— Что вам нужно? — недовольно спросила она. Голос её был чуть хриплый, усталый.

— Простите за беспокойство. Я ваш сосед сверху, Матвей. Пожалуйста, скажите, ваша мать сейчас дома? — спросил он, ощущая неловкость и одновременно жгучую решимость, которая гнала вперёд, которая не давала молчать.

Во взгляде женщины мелькнула печаль — короткая, быстрая, как тень облака по земле.

— Она спит. И я прошу её не беспокоить. Моя мать сильно больна.

— Больна? А насколько сильно? И чем? — спросил Матвей, понимая, что вопрос прозвучал очень некорректно, грубо, бестактно, но не мог остановиться, не мог не спросить.

Однако женщина не закрыла дверь перед его носом, не послала куда подальше, а лишь посмотрела на него с такой болью, с такой усталостью, что он растерял все слова.

— Уже месяц как, после смерти моего отца. Она сама не своя. Врачи говорят — деменция, старческое. После похорон началось. Сперва видения. Говорила, что отец смотрит на неё из той заброшки за окном, что стоит в окне и машет, что зовёт. Потом перестала узнавать соседей, подруг. Потом... меня.

Женщина чуть всхлипнула, закашлялась, прижала ладонь ко рту. Затем, словно очнувшись, сурово посмотрела на Матвея, потом на Кирилла — с подозрением, с защитой, как зверь, охраняющий детёныша.

— А что вам вообще нужно? К чему эти вопросы? Кто вы такие?

— Пожалуйста, выслушайте, это очень важно. — Матвей достал из кармана телефон, открыл фото. — Понимаете... с вами живёт не ваша мать. На самом деле Валентина Сергеевна сейчас находится в другом месте — в заброшенном доме напротив. Она заперта. Не может выйти.

Он протянул ей телефон. Женщина, чуть прищурившись, всмотрелась в экран — долго, молча. Лицо не изменилось, ни один мускул не дрогнул.

— Это звучит безумно, в это сложно поверить. Я и сам сперва не мог поверить. Но ваша мать заперта в той пятиэтажке, прямо сейчас, в квартире на втором этаже. Живая, настоящая. А то, что здесь, с вами... это не она. Это... замена, копия.

Матвей выдохнул, сказав это, и замер. Ждал, смотрел ей в глаза, ожидая увидеть удивление, страх, вопрос, ища хоть что-то.

Женщина перевела на него взгляд, и он наполнился яростью, злостью, горячей, обжигающей яростью. Она побледнела, губы сжались.

— Что это ещё за шутки? Как ты смеешь? Что ты несёшь? Пришёл обкуренный или под чем — не знаю. Не знаю, когда ты сфотографировал мою мать, и знать не хочу. Не приходи больше в наш дом. Иначе я вызову полицию. Ты понял?

Она, сверкнув глазами, сунула ему в руки телефон и резко захлопнула дверь. Замок щёлкнул.

Матвей отступил назад, в горле стоял ком. К нему подошёл Кирилл, тихо, осторожно, положил руку на плечо.

— Идём, Матвей. В такое никто не поверит. Это звучит слишком... странно, слишком дико. Просто идём, вернёмся в квартиру. Хорошо?

Матвей кивнул молча и пошёл вверх по лестнице, шаг за шагом. Ноги были ватные, голова пустая. Зайдя домой, он вновь сел в кресло, так и не раздевшись, так и не разувшись, словно в любой момент готовый бежать в тот заброшенный дом.

Он понимал, что всё это похоже на бред, что он сам выглядит как безумец и что даже фото соседки никого ни в чём не убедит, не может убедить. Потому что в такое невозможно поверить, потому что мозг отказывается, защищается, отрицает.

Кирилл сел напротив, посмотрел на него с сочувствием. Какое-то время он молчал, словно подбирая слова, словно взвешивая каждое, словно боялся сказать не то.

— Матвей, — начал он тихо, осторожно, — давай, друг, ты всё же посетишь врача. Я не считаю, что ты сходишь с ума или что-то в этом роде, нет. Но просто... кажется, ты довёл себя до края. Ты слишком зациклился на этом доме. Плохо спишь, почти не ешь. Плюс головные боли. Плюс этот утренний... эпизод. Это много, Матвей. Для одного человека это слишком много.

Кирилл замер, не договорив, с тревогой глядя на него.

— Ты не веришь? Считаешь, что я рехнулся? Так и говори! К чему этот тон и намёки? К чему, Кирилл?! Мы много лет знакомы! Я вижу всё по твоим глазам! Вижу, что ты смотришь на меня как на больного, как на того, кого нужно жалеть! — вскипел Матвей, вскакивая с кресла. Голос его сорвался, эхо метнулось по стенам.

Барсик спрятался под кровать, смотрел оттуда с опаской, прижав уши.

— Матвей, ты успокойся, не кричи. — Кирилл смотрел спокойно, твёрдо. — Я твой друг и не желаю тебе плохого. Именно поэтому я хочу, чтобы ты прекратил себя мучить и обратился к врачам. Думаешь, мне легко наблюдать, как ты тонешь в этом своём мистическом болоте? Думаешь, я тебя брошу и не попытаюсь помочь? Не попытаюсь вытащить?

— Ты не помогаешь, Кирилл. Ты даже не пытаешься хоть на мгновение мне поверить. Представить, что я не идиот. Что я действительно видел всё это. Действительно...

Кирилл закрыл глаза на мгновение, устало провёл по волосам рукой, выдохнул.

— Ты хочешь, чтобы я во всё это поверил? Вот так просто? С ходу? Ты вообще слышишь, как это всё звучит? Проклятый дом, запертые души, паук в паутине, девушка, которая не может выйти, замена людей. Я видел, кажется, в кино что-то похожее, или в книге, не помню. Матвей... я могу тебе соврать, что я верю, если тебе от этого станет легче. Я готов. Скажи только.

Матвей с грустью посмотрел на него. Конечно, он не мог поверить. Даже если бы Матвей показал видеообзор всего дома изнутри, с людьми, с мебелью, Кирилл бы искал следы фотошопа, монтажа, искал бы до последнего, под лупой, покадрово. Такой уж он человек. Рациональный, твёрдый, земной. И это не было его виной. Это было просто... так.

— Ладно, Кирилл, спасибо, что приехал. — Матвей сел обратно, медленно, тяжело, словно из него вынули кости. — Мне, видимо, и правда приснился кошмар. Суперреальный, пугающий, безумный кошмар.

Он вздохнул. Барсик вылез из-под дивана, подошёл, потёрся о его ногу. Матвей погладил кота медленно, автоматически, пальцы зарылись в мягкую шерсть.

Кирилл грустно смотрел на Матвея долго, молча.

— Ты пойдёшь к врачу, Матвей? Просто хотя бы на консультацию, — тихо спросил он.

Матвей кивнул.

— Я подумаю. Возможно, схожу. Головные боли и правда достали.

Кирилл вышел в прихожую, надел куртку и оглянулся.

— Ты бы реально съезжал с этой квартиры. У меня есть немного денег, я могу добавить, занять ещё у знакомых, чтобы ты снял что-то получше, подальше отсюда, чтобы не видеть эту чёртову заброшку каждый день. Или на край — у меня можешь пожить. Правда, хозяйка моей халупы вряд ли одобрит кота, — он перевёл взгляд на Барсика, который носом двигал его кроссовок, — но, думаю, можно что-то придумать.

— Всё нормально, Кирилл, правда. Спасибо тебе. Я пока ещё поживу тут. Думаю, всё наладится со временем.

— Точно? — Кирилл пристально посмотрел на него с видимым недоверием, с тревогой.

Матвей кивнул, понимая, что остаётся совершенно один, что в деле с домом никто ему не поможет: ни Кирилл, ни дочь Валентины Сергеевны, никто. Только он сам. И Лика. И обещание, которое он дал.

— Звони в любое время, если что. — Кирилл надел обувь и открыл дверь, бросил напоследок на Матвея обеспокоенный взгляд — долгий, тяжёлый — и удалился.

Дверь подъезда хлопнула — далеко, внизу. И повисла тишина.

Матвей достал из кармана телефон и открыл галерею.