Уровень 2040 Часть 2 Глава 5. Страх и слово 1694 г

Глава 5. Страх и слово (1694 год / 7202 год от С.М.)

На другой день после тайного крещения Настасьюшки на подворье Максимовых пожаловал сам Кирила Филиппович. Прибыл не таясь, в тяжелой шубе из дорогого собольего меха, со свитой приказных людей — выразить уважение и благословить новоявленную дочь своего названого брата по вере.
После короткого молебна в домашней моленной купец сел за стол. Но едва бабы успели подать наваристую уху, благодушный вид Кирилы Филипповича сменился грозовым прищуром. Он тяжело опустил ладонь на дубовую столешницу и в упор посмотрел на хозяина дома.
— Что же это ты, Ипат, волком в лесу промышляешь, а старшим братьям не сказываешься? — голос Кирилы прозвучал глухо, с оттяжкой. — Донесли мне люди, что ты в варнавинских дебрях с рогожниками столковался, мочальный торг под себя подмять вздумал. Забыл, чьей рукой на посаде держишься и чьими делами отцовское разбойничье имя прикрываешь, Бесфамильный? Мои мастера на заводах пеньку арзамасскую крутят, канаты для всей волжской торговли поставляют, а ты мне, выходит, подножку ставишь? Своё верёвочное дело на дешёвом липовом сырье открыть задумал? Жажда наживы разум затмила? На чужой-от каравай рот не разевай, бесстыжая рожа!
Ипат вспыхнул, подался вперёд, готовый дерзко возразить, защищая свой зимний вывоз и верный торг лозяным да берестяным изделием.
Разбойничья отцовская кровь закипела в нём, готовая толкнуть на открытый разрыв со старшим купцом. Воздух в горнице сделался густым, готовым взорваться купеческой дракой.
Но не успел он вымолвить и слова, как Анфиса, бледная, еще не оправившаяся от родильных мук, бесшумно скользнула к столу и с маху бухнулась на колени перед Кирилой Филипповичем.
— Прости его, Кирила Филиппович! Не губи, отче, Христа ради! — звонкий, дрожащий голос Анфисы полоснул по ушам. — По недомыслию он то дело затеял, по глупости молодой да по гордыне! Не ради корысти против тебя пошел, а по неразумию, не сказавшись старшему в согласии! Вразуми его, смилуйся над младенцем моим невинным!
Ипат замер с открытым ртом. И в ту же секунду в его купеческом разуме будто что-то с хрустом переломилось. Перед глазами с пугающей, ослепительной ясностью встал мертвый первенец — маленький, бледный, словно живой, он тянул свои крошечные ручки из темноты прямо к люльке, где спала завернутая в Феврусину пелену Настенька. Страх перед небесным судом за обман и гордыню ударил Ипата под дых. Он понял, что снова, в погоне за лишним рублем, нагло шагнул через закон общины, веры и старшинства.
Спесь слетела с него в один миг. Ипат с грохотом отодвинул тяжелую лавку и сам бухнулся на колени рядом с женой, истово, до хруста в суставах крестясь двумя перстами на передний угол.
— Прости Христа ради, Кирила Филиппович! Попутал бес, гордыня глаза застила! — забормотал он, припадая головой к полу. — Не вели казнить, вели слово молвить! Век не забуду милости, коли простишь дурака неразумного!..
Кирила Филиппович долго, тяжело молчал, переводя взгляд с распростертого Ипата на коленопреклоненную Анфису, в чьих глазах вибрировала железная, защищающая новорожденную дочь сила. Наконец, старший купец глубоко вздохнул и повел рукой:
— Ладно. Вставайте. Ради Настасьюшки да ради покорности твоей жены прощаю. Но уговор у нас отныне будет иной, твёрдый...
Кирила Филиппович подошёл к столу, налил в две серебряные чарки густого медового взвара и первую протянул Ипату. Пили молча, глядя друг другу в глаза поверх резных краёв, без лишних бумаг и чернил — в их согласии купеческое слово, сказанное перед ликом святых и закреплённое общей чашей, держало крепче любой царской печати. Старший купец не стал добивать покаявшегося брата по вере упрёками: он коротко обрисовал новый расклад, при котором поветлужское мочало пойдёт только в общий обоз на его канатные дворы, а сам Ипат отступится от самостоятельного верёвочного торга.
Ипат лишь молча кивнул, даже не пытаясь выторговать себе лакомую долю. Вся прежняя жадность, всё лихое разбойничье упрямство, толкавшее его наперекор старшим ради лишнего рубля, вдруг показались ему мелкой, грязной пылью. Стоя посреди горницы и глядя в спину уходящему Кириле Филипповичу, он с леденящей ясностью понял, что с этой минуты его торговый азарт умер. Внутри поселился другой, куда более сильный хозяин — тихий, неотступный страх за крошечную жизнь, мирно посапывающую сейчас за стеной в льняной Феврусиной пелёнке.

Читать далее: