Зима в усадьбе Заречье

Зима в тот год выдалась лютая, настоящая, каких нынче и не сыщешь. Еще с Покрова задули студеные ветры, а к Николину дню вся природа словно уснула глубоким, богатырским сном. Земля так промерзла, что под полозьями саней звонко запела мерзлая колея, заснули под ледяным панцирем речные омуты, притих в дремучей дреме сосновый бор. Небо над уездом висело низкое, белесое, словно вылинявшее сукно, и сыпало мелкой, колючей порошей.
В усадьбе Заречье жизнь текла своим неспешным, веками заведенным чередом. С раннего утра в людской топили печи; березовые дрова весело потрескивали, наполняя горницы духом смолы и живого тепла. На окнах, за ночь разрисованных морозом, диковинными папоротниками расцветали ледяные узоры, сквозь которые едва пробивался скупой, розоватый свет зимнего рассвета.
Пока природа отдыхала от летних трудов, у крестьян наставала своя, зимняя страда — неспешная, но основательная. Мужики на дворе с утра дотемна возились по хозяйству: разгребали деревянными лопатами сугробы у амбаров, кололи березовые плахи на дрова, подвозили на дровнях душистое сено со стогов да чинили сбрую в теплом закутке, плели лапти и подшивали валенки.
А в самой людской — просторной избе с низкими закопченными потолками и широкими лавками вдоль стен — с утра до вечера кипела своя, особая жизнь. Пока на дворе трещал мороз, здесь стоял уютный, жилой дух: пахло кислыми щами, овчиной и свежевыпеченным ржаным хлебом. На широком шестке у самой печи, свернувшись калачиком, сладко жмурился толстый рыжий кот Васька, изредка лениво поводя ухом на треск поленьев. А неподалеку, у самого подпечья, настороженно прижав уши, караулила мышиную норку пестрая кошка Мурка — первая во всей округе мышеловка, от когтей которой не уходил ни один амбарный грызун.
В углу, у самого окошка, куда падало больше света, сидели дворовые девки за прялками. Мерно гудели веретена, тянулась бесконечная кудель, а вместе с нитью плелись и неспешные бабьи разговоры. Старая ключница Агафья, поправляя повойник, вполголоса судачила о делах соседнего имения:
— Слыхали, бабы, кучер-то от князя Волконского вчера на мельницу приезжал. Сказывал, будто молодой ихний барин из Петербургу воротился — весь в долгах, а гонору-то, гонору! Хотят, вишь, на Святках великий бал задать, со всей губернии гостей созвать.
— И то дело, — отозвалась молодая кружевница Марья, не отрывая глаз от коклюшек. — Уж хоть бы поглядеть одним глазком, как барышни в шелках да в соболях танцевать станут.
Рядом, у самой теплой лежанки, молодая солдатка Настасья тихонько покачивала ногой подвешенную к потолку на березовом очепе зыбку. В люльке, укутанный в старый байковый плат, мирно посапывал ее грудной малютка, изредка причмокивая во сне пухлыми губками. Настасья мурлыкала под нос старинную колыбельную про серенького волчка, и этот тихий, тягучий напев сливался со стуком коклюшек и жужжанием веретен в единую, убаюкивающую мелодию зимнего дня.
А в барском доме, отделенном от людской холодными сенями, старый барин, коллежский асессор в отставке Иван Егорович, по обыкновению пил утренний сбитень в кабинете, кутаясь в потертый, подбитый лисьим мехом тулуп. За окном, в глубине заснеженного сада, чернели голые липы, укутанные в тяжелые белые шубы. Снегу навалило столько, что плетни скрылись с глаз, а крыши мужицких изб на другом берегу реки казались огромными пуховыми подушками.
— Эй, Прохор! — кликнул барин в сени. — Вели закладывать коренного в розвальни. Поедем в город, к предводителю дворянства на обед, а заодно и в лавку заглянем, табачку свежего взять.
  Дворовый человек, мужик степенный и бородатый, только крякнул в усы и пошел на конюшню. Вскоре у крыльца уже фыркал гнедой мерин, выпуская из ноздрей густые клубы пара. Дуга над его головой была расписана алыми розанами, а под ней тихо позвякивал валдайский колокольчик.
Выехали за околицу. Дорога вилась среди бескрайних белых полей, где ветер намел высокие сугробы, похожие на застывшие морские волны. Мороз щипал щеки, серебрил инеем бакенбарды и усы. Но на душе было легко и покойно. В этой великой, первозданной тишине, нарушаемой лишь скрипом полозьев да редким карканьем вороны на придорожной версте, чудилась особая, вечная красота родной земли.
К вечеру, когда солнце, багровое и холодное, опустилось за далекий сосновый бор, зажглись первые огни в окнах уездного городка. В это долгое, студеное время, когда сумерки спускаются рано, а дни тянутся медленно, у людей наконец появлялся досуг для души. Сидя при тусклом свете свечи или потрескивающей лучины, можно было вволю поговорить по душам, помянуть былое — припомнить и светлые, радостные дни, от которых теплело на сердце, и горькие, лихие годины, что учили терпению и смирению. Зима властвовала над миром безраздельно, укрывая все живое до самой весны своим тяжелым, белоснежным покровом и даруя человеку редкую тишину для тихой думы и неспешной беседы.