На своей волне

Вадим лежал под старенькой «девяткой» и напевал. Точнее, мычал, потому что во рту был зажат болт. В гараже пахло машинным маслом, бензином и немного сыростью — обычный запах его жизни.

Руки у Вадима были по локоть в мазуте, а в голове звучала привычная, бодрая мелодия. Его собственная внутренняя радиостанция, которая играла только для него одного.

«Ни гвоздя тебе, ни жезла, ни поломки на пути...» — мурлыкал он под нос, орудуя гаечным ключом.

Вадим был автослесарем от Бога. Он мог по звуку мотора определить, что стучит, и по запаху выхлопа сказать, что барахлит. И вся его жизнь была подчинена этому железному ритму.

Проснулся — «Вдох глубокий, руки шире, не спешите, три-четыре…»

Завтракает — «Ты можешь хлеб не есть, но яйца обязательно…»

Ругается с начальником — «Вот и всё, до свидания, чёрт с тобой!»

А когда смотрит на симпатичную автоледи, которая пригнала машину на ремонт — «Вот такая вот зараза, девушка моей мечты…»

«Крепче за баранку держись, шофер!» — пропел он, подтягивая болты на поддоне картера.
В этот момент его напарник, молодой пацан Саня, крикнул из-за верстака:
— Вадим, там «Ларгус» приехал, что-то с клапанами! Глянешь?
— Сейчас, — Вадим вылез из-под машины, вытер руки о ветошь и пошел к «Ларгусу».

Машина стояла с поднятым капотом. Вадим наклонился над двигателем, прислушался. Клапана действительно стучали. Он потянулся за ключом, и в этот момент его нога наступила на что-то скользкое.

Банановая кожура. Он сам же её и бросил пять минут назад, когда перекусывал на ходу.

Вадим рухнул лицом прямо в подкапотное пространство, и тяжелая крышка капота со всего маху прихлопнула его сверху.

Вспышка. Искры из глаз. И — тишина.

Вадим очнулся на больничной койке. В голове гудело, а на лбу и на затылке — и главное, симметрично — красовались две огромные шишки. Саня сидел рядом и нервно листал телефон.
— Живой? — выдохнул Саня. — Я уж думал, всё. Врач сказал, сотрясение. Тебе лежать надо.

Вадим прислушался к себе. И похолодел.

Там, внутри, где всегда играла его бодрая мелодия, сейчас было пусто. Гробовая, абсолютная тишина. Он попытался вспомнить мотив про «ни гвоздя, ни жезла» — и не смог. Его внутреннее радио выключилось, как старый приемник, у которого выдернули шнур из розетки.

— Ну вот, — Вадим пытался напрячь мозг, но, видимо, шишки крепко сжали его с двух сторон. Мозг не шевелился. — Капотом вырубило мой бум-бокс. И что теперь? Как жить-то без песен?

Дома он просидел весь вечер, глядя в стену. Он чувствовал себя глухим.
Лег спать, надеясь, что утром всё вернется.

Но утром стало только хуже.

Вадим проснулся от того, что в его голове «рыдала женщина».

Это была песня. Незнакомая, мелодичная, с надрывом: «Плачет девушка в автомате, кутаясь в жалкое пальтецо...»

Вадим вскочил с кровати и заметался по комнате. Песня звучала так отчетливо, будто бум-бокс сидел у него в черепной коробке.

— Что за чертовщина? — прошептал он, хватаясь за голову.

Песня оборвалась. На секунду наступила тишина, а потом в голове грянуло что-то попсово-яростное: «Не подходи ко мне, я обиделась, я обиделась, раз и навсегда!»
А через минуту — другая мелодия, с отчаянным ритмом: «Нам всё нипочем, через левое плечо плюнем и пойдем через туман...»

Вадим сел на пол. Он понял: это не его музыка. Это чужие эмоции. Чужая жизнь, которая пробилась в его голову, как радиопомеха.

Он не знал этого человека. Но он уже знал, что это женщина, и знал, что она чувствует.

Вадим не спал вторые сутки.

Он лежал на диване, глядя в потолок. В его голове звучал чужой голос: «Плачет девушка в автомате, кутаясь в жалкое пальтецо...»

Это было невыносимо. Его собственная внутренняя тишина давила на уши, как вакуум, а эта чужая, надрывная песня скребла по мозгам, как ржавым гвоздем по стеклу. Он пытался заглушить её телевизором, включал на полную громкость тяжелый рок, но сквозь рев гитары все равно пробивался этот плачущий голос.

Он больше не мог находиться в квартире. Накинул куртку, вышел на улицу.

Город был серым и мокрым от дождя. Вадим просто шел, втянув голову в плечи, и слушал. Песня звучала громче, когда он поворачивал налево, и тише, когда шел направо. Он двигался, как по приборам, как по локатору.

«Не подходи ко мне, я обиделась...» — вдруг грянуло в голове.
Вадим остановился. Он стоял на остановке общественного транспорта, мокрый, злой, с дикой головной болью. И тут он увидел её.

Она сидела на мокрой лавочке. Девушка в легком пальто, которое было явно не по погоде. Она смотрела на дорогу, сжав кулаки.

Вадим подошел. Он не собирался быть вежливым. У него не было сил на рыцарство.
— Это ты? — хрипло спросил он.
Девушка вздрогнула и уставилась на него.
— Что?
— Музыка, — Вадим ткнул пальцем в висок. — «Плачет девушка в автомате». «Я обиделась». Это ты?

Девушка побледнела. Она вскочила с лавки, прижав к груди сумку.
— Вы... Вы кто такой? Откуда вы знаете?
— Я не знаю! — заорал Вадим. Он не хотел кричать, но нервы сдали. — Я тебя знать не знаю! Но у меня в башке твои песни играют два дня! Я с ума схожу! Я спать не могу!

Девушка смотрела на него с ужасом. А потом её глаза расширились.
— Вадим? — вдруг прошептала она. — Вы Вадим? Слесарь?
Теперь пришла очередь Вадима удивляться.
— Откуда ты...
— Два месяца назад вы меняли масло в моем «Рено». И всё время что-то пели. Я тогда вас упрекнула, что надо меньше петь, а больше работать, помните? Помните? А вы мне ответили, что эти песни никому не мешают. А теперь и у меня в голове ваши песни, — она тихо засмеялась, но смех был истерическим. — Про гимнастику. Про яйца. И про «заразу». Я думала, я сойду с ума.

Они стояли на мокрой остановке, двое почти незнакомых людей, и смотрели друг на друга.

— Меня Оля зовут, — сказала она.
В этот момент в голове Вадима песня оборвалась. И громко, торжественно заиграл «Свадебный марш» Мендельсона.

Вадим замер.

— Эй, — Оля посмотрела ему в глаза. Там было пусто. Только нотный стан и скрипичный ключ. — Ты чего?
Оля вдруг тоже открыла рот и застыла. Мендельсон «заморозил» обоих.
— Оля! — Вадим тряхнул её за плечи.
Она заморгала, и вдруг в его голове снова зазвучала музыка. Тихо, едва слышно. Но это была уже его «Но я устал, окончен бой, беру Портвейн, иду домой».

— Я испугалась, — прошептала Оля. — Я испугалась, что ты слышишь то же, что и я.
Вадим выдохнул. Он посмотрел на неё, на мокрое пальто, на испуганные глаза.

— Мендельсон? — он протянул ей руку. — Пошли. Мендельсона нужно отметить. У меня в гараже чайник есть. И печенье.

Они не знали, как это работает. Они не знали, почему их радиостанции перепутались. Но они теперь знали одно: пока они вместе, их музыка звучит. Но Мендельсон вклинивался всё напористее.