В песнях вам себя оставила

«Жизнь — это цветок, нектаром
которого  является  любовь»
 (В.Гюго)


Вера Матвеева — маленькая феечка, сотканная из любви, музыки и поэзии, получившая в подарок от Всевышнего серебряное горлышко. Она писала песни о любви, о нежности, о мечтах. Очень часто ее песни были грустными, потому что любовь почти всегда была неразделенной, нежность «тиха и печальна», а мечты так и оставались мечтами. Когда Вера Матвеева пела, равнодушных не было. В нее влюблялись многие, но — ирония судьбы — Вера почти всегда влюблялась не в тех, кому нравилась она. Если вдруг чувства были ответными, и любовь накрывала обоих с головой, Вера ждала от этого чуда. Но чуда не происходило, а было всё наоборот: со временем она безошибочно понимала, что принц, в которого она влюбилась, совсем не тот человек, за которого она его принимала. Компромиссы не для Матвеевой. Она ждала своего единственного и неповторимого, снова влюблялась, сочиняла стихи, писала песни и пела:

Любовь, моя лодочка, не утони —
Море часто штормит…
Любовь, моя птица, крыла не сломай —
Где-то гроза гремит…
Хоть я ничего и не жду от тебя,
Но мне без тебя и земля — не земля…
Смотри, не погасни же, мой огонек, —
Быстро время летит!

1965 год. Первый курс в строительном институте. В нашей группе две Веры: я и Матвеева. Вера Матвеева, маленькая, тоненькая, скромная рыжая девочка, сначала держалась как-то особняком, ни с кем не общалась, внимательно присматривалась к однокурсникам, пыталась разобраться, кто есть кто, не делая поспешных выводов. Весь первый семестр она оставалась незамеченной среди ярких, шумных, самоуверенных студентов. И когда во время первой зимней сессии из деканата сообщили, что Вера вышла замуж, все поздравляли меня и даже пытались навязать мне огромного плюшевого медведя. О том, что в группе есть еще одна Вера, никто даже не вспомнил.
Я дружила с девочкой из соседней группы и не искала новых приключений, поэтому очень удивилась, когда наша одногруппница Мила пригласила меня вместе с Верой Матвеевой к себе на дачу. Почему из группы в 30 человек Мила выбрала именно нас двоих? Как она поняла, что нас свяжет на всю оставшуюся жизнь такая крепкая дружба, о которой можно только мечтать? Для меня это остается загадкой до сих пор. Наверное, наша дружба — подарок Свыше.
Мы постоянно были вместе: учились в одной группе, а после занятий обсуждали свои взгляды на жизнь, на всё, что происходит вокруг, на непростую историю нашей страны. Мы много спорили на любые темы, даже самые щекотливые, но каждый наш спор заканчивался одинаково: Вера брала гитару и пела песню, близкую к теме нашего обсуждения. Пела Вера так, что мы забывали обо всех разногласиях и сходились на том, что именно искусство объясняет нам смысл бытия и делает нашу жизнь немножечко разноцветней и сентиментальней. Вера приобщала нас к творчеству всех советских бардов, которые жили и творили в то время. Но мое сердце было разбито именно ее песнями. Я уже не могу без них обходиться. Они сопровождают меня всю жизнь. Творчество Веры Матвеевой — это метаморфоза чувств в слова, в строки, в музыку. И я долгие годы, затаив дыхание, наблюдала, как божественная алхимия переплавляла её любовь к людям в песни, от которых моя душа наполнялась теплом, верой в чудо и надеждой на счастье.

Всё на свете пройдет, отболит, отомрет,
Отзвенит, как струна где-то оборвется.
Надо много хотеть, всё на свете уметь,
Надо очень стараться успеть.
Ни о чем не грустить,
Всё постичь, всех простить:
Мало дней нам дано, чтоб обижаться.
Надо всё позабыть, день грядущий любить,
Надо азбуку счастья учить.

Нам тогда было интересно всё, мы не пропускали ни одной серьёзной выставки в Москве, много часов безропотно проводили в очередях за билетами в театр на Таганке, в Иллюзион, в Манеж, на концерты Окуджавы, Высоцкого. Мы учили стихи, устраивали вечера поэзии, много читали. Сейчас, вспоминая это, я не понимаю, как при такой активной жизни, мы умудрялись сдавать экзамены на пятерки (в крайнем случае, на четверки). Матвеева была не только талантливым автором стихов и музыки, она отлично играла на гитаре и замечательно пела. Вера великолепно исполняла не только свои песни, но и песни Окуджавы, Новеллы Матвеевой, Вертинского, Галича, старинные русские романсы. Жаль, что её слушателями тогда были только мы, подруги.
Вера ненавидела сплетни, враньё, интриги. Её гипертрофированная честность, бескомпромиссность, иногда даже резкость у некоторых вызывали негативное отношение к ней. Лодыри, интриганы и сплетники не любили Матвееву и старались не попадаться ей на глаза, чтобы не нарваться на очередную порцию суровой правды-матки. Тем, кто не знал Веру близко, казалось, что она слишком строгая, требовательная, прямолинейная, а на самом деле Верочка была очень доброй и заботливой, чуткой к чужой беде. Почти каждую нашу встречу она начинала словами: «Девчонки, давайте поможем…». Помочь надо было студенту, который много болел, и теперь ему грозит отчисление, а стало быть и армия; надо попробовать достать дефицитное лекарство для однокурсницы; нужно помочь пристроить щенка на передержку и срочно раздать соседских котят в хорошие руки, пока их не утопили; нужно помочь организовать новогодний праздник в детском доме; и так далее, и тому подобное. С Матвеевой не соскучишься, добрые дела — ее стихия.
Когда у меня случались неприятности, я, захватив с собой пару шоколадок, приезжала к Матвеевой жаловаться на судьбу-злодейку. Вера всегда очень внимательно меня слушала, а потом брала гитару и пела мне свои песни. Пела она так, что я забывала о своих проблемах и думала лишь об одном: только бы песни не кончались, ведь это бальзам на мою раненую душу. Потом мы устраивали праздник желудку: варили кофе по-турецки и лакомились шоколадом. Вера смаковала наши вкусности, закатывала глаза, восклицала: «Пища богов! Цимес!», и мы смеялись просто так, без причины. Я уже чувствовала себя почти успокоенной, а Вера продолжала зализывать мои раны:

— Верочка, не забывай, что нас четверо, мы есть друг у друга, и это главное, всё остальное — мелочи жизни. Мы себя в обиду не дадим.

И я понимала, что наша дружба — это, действительно, самое главное, и мои неприятности уже казались мне мелкими и незначительными. А Вера умудрялась улаживать мои неприятности и даже решала проблемы, которые мне казались безнадежными.
Я говорила:

— Верунчик, ты творишь чудеса! Что бы я без тебя делала?!
— Не пропала бы! У тебя есть еще Милка и Татьяна.

В первую же весеннюю сессию Матвеева развелась. Рассказала мне, что обнаружила у мужа в карманах пакетик с орешками и великое множество пустых пакетиков. Ее потрясло, что муж, зная, как она обожает эти орешки, постоянно лакомится ими в одиночку, не вспоминая о ней. До этого Вера думала, что они — единое целое, а после этого, она решила, что он живет по принципу: «Дружба дружбой, а табачок врозь»; значит он не тот человек, за которого она его принимала. Я, ничего не понимая в этом, на всякий случай уговаривала ее не спешить с разводом, дать мужу еще один шанс. Мне импонировало то, что он был красивым, высоким и стройным, учился в аспирантуре Бауманского института, а значит, был умным, что я всегда очень ценила в мужчинах. Но Верина знаменитая принципиальность не допускала никаких компромиссов. Развод был неизбежен. В результате этой, казалось бы, пустяковой истории моя подруга разлюбила не только мужа, но и орехи; зато, к моей большой радости, она пристрастилась к шоколаду.
Сдав весеннюю сессию, мы отправились на целый месяц на геодезическую практику в Мытищи, так как там находились институтские общежития и полигон. Мы втроем (Мила, Вера и я) поселились в одной комнате и были абсолютно счастливы. Потаскав теодолит и нивелир, побегав с рейкой, мы возвращались в свою комнату, Вера брала в руки гитару, и жизнь преображалась.

«В глаза изумленных домов я заглядывать буду, дурачась, смеясь или плача. И буду кружиться над улицей в отзвуке смутной тревоги, надежды, удачи…»

Однажды, когда я вернулась из Люберец (ездила навещать родителей), Вера встретила меня с горящими глазами:

— Верунчик, я влюбилась!
— Поздравляю. Кто этот счастливчик?
— Ты его прекрасно знаешь, он из нашей группы.

И она назвала мне имя человека, который весь первый курс неуклюже пытался оказывать мне знаки внимания, намекая на свои чувства. А я очень деликатно, чтобы не обидеть его, объясняла, что меня интересует только учеба, музыка и поэзия (врала, конечно). Он оказался очень самоуверенным, считал, что просто я еще не повзрослела, что скоро мои юношеские интересы закончатся, и мы с ним «по-взрослому» подружимся. Мне так хотелось объяснить ему, что взаимность исключается, потому что я к нему абсолютно равнодушна, но язык не поднимался. Я совершенно не умею обижать людей, которые ни в чем не виноваты. И вдруг такое. Бедная Верочка. Она рассказывала мне, какой он хороший, а я почему- то чувствовала себя предательницей. В комнату вошла наша сокурсница и, услышав Верины откровения в любви, сразу же опустила её с небес на землю:

— Твоя любовь безнадежна. Он влюблен в другую. Хочешь узнать, кто твоя соперница?
— Нет. Не хочу. Меня не интересует, кого он любит, если это не я.

Когда Матвеева убедилась, что ответное чувство исключено, она очень переживала, ходила печальная, но потом взяла себя в руки, встряхнулась и сочинила замечательную песню. Это фрагмент из нее:

А мне не грустно, мне не больно:
Я знаю сладость муки.
Неведомое где-то море
Меня с рассветом ждет.
Извечно свежий ветер странствий
Поёт нам о разлуке.
Прощай, прощай и оставайся,
А мне идти вперед.

Надо же! Какой шедевр может возникнуть от столкновения неразделенной любви и таланта с равнодушием даже такого малопривлекательного человека, как наш однокурсник. Вера, узнав поближе предмет своего обожания, довольно быстро в нем разочаровалась и уже сама не могла понять, чем он так ее зацепил. Любовь прошла быстро, а песня осталась навсегда!
Ура! Каникулы! Илья Петрович, Верин папа, приобрел для нас путевки на турбазу в Терскол (Приэльбрусье). Мы очень стремились в горы, и вот свершилось долгожданное: путешествия на Шхельду, Иткол, в Азау, в Приют одиннадцати. Первый же пятидневный поход показал мне, что горы — это тяжелая работа, нервы и упорство. Шли, естественно, все время вверх. Дыхания не хватало. Я каждую минуту пересиливала себя, чтобы не сбросить неподъемный рюкзак. Но когда, наконец-то, объявили привал, я сразу упала лицом к земле, не снимая рюкзака, чтобы не тратить на это последние силы. А Матвеева, кроме тяжеленного рюкзака, тащила еще свою гитару. Вера тяжело дышала, пот застилал глаза, но на привале она взяла в руки гитару и запела. Я слушала ее и забыла об усталости; откуда-то взялись силы, и я уже не скулила, что всё болит, не роптала на судьбу. Музыка и поэзия творят чудеса. Мне было хорошо. Я была почти счастлива среди этих гор, о которых так долго мечтала. От увиденных пейзажей дух захватывало. Кавказ сводил с ума. А потом всё сначала. Я опять умирала от усталости до следующего привала. Но теперь я ждала уже не просто привал, а привал с песнями. И Вера пела:

Я так хочу весну! Она мне снится по ночам,
Она похожа на печаль и на веселье.
Я так хочу весну, чтобы себя умчать
Надежд ручьями в океан везенья.
………………………………………………
И стану я рекой, и во мне утонет ночь,
И покачнется радостно мирозданье.
И стану я рекой, чтобы умчаться прочь
От горя, бед и разочарованья….

И снова у Веры горят глаза:

— Верунчик, я влюбилась!
— Поздравляю. Кто этот счастливец?
— Наш инструктор.
— Какой ужас! Только не это! В нашей группе в него влюблены почти все лица женского пола.
— Значит, на этот раз я не ошиблась, и он действительно заслуживает любви. Не могут же все ошибаться.
— Могут. В него тетки влюбляются не за интеллект, а потому что он — Аполлон Бельведерский.
— Если бы ты видела его лицо, когда он слушал мои песни, ты тоже разглядела бы в нем трепетную душу.

Каждый день мы ходили по горным тропам, а по вечерам Вера пела у костра. Равнодушных не было. Целый месяц Вера чувствовала себя счастливой. Она ждала, что когда закончится туристический сезон, инструктор вернется в Москву, и они будут жить долго и счастливо (и умрут, конечно, в один день). Но он не звонил. Вера ждала. И, наконец, поздней осенью Вера позвонила ему сама. Жена инструктора объяснила ей про семью, про детей. Ну, что тут скажешь?! Хочется процитировать: «Остановись, мгновенье: я прицелюсь!» А Вера сочиняла грустные песни и пела:

Любовью не удалось
Заставить тебя любить,
И правдой не удалось
Заставить тебя любить,
И силой не удалось
Заставить тебя любить, —
Ты просто ушел к другой.
А как мне тебя забыть?...

Постепенно Матвеева возвращалась к нормальной жизни с нашими шумными посиделками, хождениями по выставкам, концертам и театрам. Зима радовала лыжными вылазками с шашлыками и огорчала сессией с пятью зачетами и пятью экзаменами. Но и это, наконец-то, позади.
На три дня каникул в Быково на дачу? Замечательно! Мила пригласила еще свою школьную подругу, и мы вчетвером, закупив продукты и вино, отправились «красиво жить». Матвеева отлично разбиралась в марках вин и прививала нам хороший вкус в этом вопросе. За вином мы ездили исключительно в Столешников переулок в магазин «Российские вина». Французских вин тогда простым смертным не продавали, грузинские вина были тогда тоже очень хороши: киндзмараули, цинандали, мукузани, тетра. И чтобы счастье было полным, мы закупили множество разнообразного мороженого: и шоколадное, и крем-брюле, и эскимо, и просто пломбир, в общем, на все вкусы. Холодильника в доме не было, и мы оставили мороженое на улице, чтобы не растаяло. А чтобы на него никто из чужих не позарился, Вере поручили закопать его в снег на участке. Участок большой, снега по колено, попробуй, найди тут мороженое. Чужой не найдет… И мы не нашли. Все три дня безрезультатно рылись в снегу. Было и смешно и грустно. А ведь у Матвеевой феноменальная память. Она никогда ничего не забывала. Однажды она рассказала, что ей достаточно один раз прочитать стихотворение, чтобы запомнить его навсегда. Мне было трудно в это поверить, и Вера предложила провести эксперимент: я принесла книжечку стихов малоизвестного поэта, наугад открыла какое-то стихотворение (довольно длинное) и передала его Матвеевой. Она очень медленно прочитала его, вернула мне книгу для проверки и с выражением рассказала стих. Все присутствующие были потрясены. А я больше всех. Ведь хорошая память — это то, чего мне всегда не хватало в жизни. На экзаменах, когда преподаватель задавал мне дополнительный вопрос, я даже не пыталась сразу дать ответ, а просила: «Можно я сначала подумаю, а потом отвечу». Думала долго, ведь каждый раз мне приходилось не вспоминать, а заново выводить формулы или доказательства. Но сейчас речь не обо мне. Мы знали, что Матвеева не умеет забывать. Где же мороженое? Куда она его закопала? Оказалось, что Вера в это время сочиняла песню. А творчество — это святое! Творческий процесс всегда занимал ее всю без остатка. Каждая клеточка дышала вдохновением. И стихи, и музыка звучали у нее в голове и не пускали туда больше никого и ничего до тех пор, пока песня не рождалась. Подумаешь, мороженое! И так хорошо. У нас есть новая песня, каникулы и киндзмараули. А главное — мы впервые присутствовали при рождении песни, мы увидели, как творчество поглощает автора с потрохами, лишает возможности думать о земном и заставляет забыть даже про любимое мороженое.
На второй и третий день мы снова копались в снегу. Милин участок стал казаться нам гигантским. А раньше мы этого не замечали. Все три дня сильный снегопад заметал следы, и мы плохо ориентировались, где уже искали, а где еще нет. Когда еда и вино закончились, мы отправились в Москву, на прощанье обыскали самый дальний уголок сада. Очередная осечка нас уже не смущала. На Казанском вокзале мы купили мороженое, завалились к Миле домой (она жила на Ново-Басманной, недалеко от вокзала) и каждый получил свою порцию удовольствия. Съели и забыли. А песню помним:

Пришла весна в проталинах,
Поля мои оттаяли,
Но сердце не смеётся,
Лишь тяжко-тяжко бьётся.
Ведь сразу за морозом
Здесь не грохочут грозы,
Здесь льют мои березы
Березовые слезы.

Эта история с продолжением. Мы с Милой через месяц приехали на дачу по делу, думая, что в тот же день и вернемся, а нам пришлось задержаться. Есть хотелось очень, а еды не было. И мы вспомнили про мороженое. Как здорово, что мы его на каникулах не нашли. Голод — не тетка, он-то нас и заставит откопать еду! Вооружившись лопатами, мы перерыли весь снег в саду. Но, увы! Опять осечка произошла. Что же случилось с нашим лакомством? Что же Матвеева с ним сделала? Загадка, которую мы разгадали только весной, когда сосед, Милин дядя, рассказал, что как только стал таять снег, у него под березами появились залежи мороженого. И мы сразу вспомнили, как Вера пела нам: «Здесь льют мои березы, березовые слезы…» Приехав в мороз и метель на заснеженную дачу с соснами и елями, Матвеева вдохновилась надеждой, что «зимы угрозы и снежные заносы» скоро пройдут, ведь весна не за горами, и стала сочинять об этом оптимистическую песню. Но увидев березы (как оказалось, на соседнем участке), она вспомнила про березовый сок, который всегда называла березовыми слезами, и песня неожиданно из жизнеутверждающей стала печальной от безысходности. Вера смотрела на березы и сочиняла про них песню. Куда же ей было идти? Конечно, к героиням своего творчества — березам. Они и стали первыми слушателями и свидетелями рождения песни. И Вера доверила им наше сокровище — пакет с мороженым. Серьезного забора между участками родственники не ставили, а обошлись дисциплинарным — живой изгородью, которая с годами местами поредела. Тоненькая маленькая Верочка просочилась на соседний участок, даже не заметив этого. Впрочем, это всего лишь моя версия. Из-за снегопада Вериных следов не было видно. Но она же пела нам про березы. А нам, дуракам, невдомёк.
Матвеева радовала нас и классикой, и бардами, и фольклором. Вот только свои песни перестала петь, потому что все они про любовь, а Вера сказала, что поставила жирную точку на отношениях с мужчинами. Но запахло весной, и мы все преобразились вместе с природой. Весна в разгаре. Вера Матвеева в лирическом настроении гуляла одна в парке недалеко от дома. Она сочиняла стихи и улыбалась солнцу, небу, облакам и всему на свете. К ней подошел молодой мужчина, который тоже был в лирическом настроении. Он только что закончил сочинять стихи, и ему очень хотелось их кому-нибудь прочитать. Стихи Вера оценила и прочитала ему свои. Они до самого позднего вечера радовали друг друга поэзией. И очень скоро любовь к стихам переросла в любовь друг к другу. А когда Вера запела, он сразу сделал ей предложение руки и сердца. Подали заявление в ЗАГС, где им назначили день регистрации брака.

— Верунчик, я влюбилась!
— Кто этот счастливчик?
— Альфред Усольский. Он умный, интеллигентный, тебе такие нравятся. Он замечательный человек, талантливый писатель. Но главное, Альфред очень любит меня.

Свадебный наряд готов. Свадебный стол готов. Только свадьба не состоялась: жених не явился на регистрацию.
Новые песни не заставили себя ждать:

Я откачалась на трапеции
К ночному небу прибитой звездами,
Оттанцевала на канате —
Ах, так и надо, так и надо
…………………………………………
Пусть не разбилась я нечаянно —
Все, что мне выпало, сродни падению;
Но не ищу я виноватых —
Всё так, как надо, так, как надо.
Моя трапеция качается,
Канаты теплые, там где держала их.
Ах, я б прошла по кругам ада…
Но неужели так и надо?

Когда мы заканчивали второй курс, в МИСИ был организован новый факультет ТЭС, якобы строительство теплоэлектростанций, а на самом деле основной задачей факультета было проектирование и строительство атомных станций. На новый факультет проводили тщательный отбор студентов (по благонадежности родителей и оценкам студентов). Меня, конечно, перевели на ТЭС. Но я так не хотела расставаться с Верой, что написала заявление, чтобы меня оставили на ПГС (промышленное и гражданское строительство). Мне отказали. В деканате сказали, что это уже невозможно, дело очень серьёзное. Тогда Вера написала заявление с просьбой зачислить её на факультет ТЭС. Ей тоже сказали, что это невозможно, все места уже заняты, но Матвеева не отступилась, продолжала добиваться своего. Декан нового факультета, имея в руках два наших заявления, удовлетворил их оба. В результате я осталась на ПГС, а Веру перевели на ТЭС. Ничего изменить мы уже не могли, потому что в моём заявлении был железный аргумент: «Сдала на отлично вступительные экзамены на ПГС, имею право и хочу учиться только на этом факультете», а в заявлении Матвеевой было слёзно изображено, что физика её любимый предмет, и она всю жизнь мечтала строить атомные станции. Ирония судьбы. Мы очень страдали, хотели даже перевестись в другой институт, чтобы учиться в одной группе. Но тут Матвеева познакомилась с Татьяной Елисеевой, которая тоже попала на новый факультет, и жизнь заиграла новыми красками.
Татьяна, не откладывая ближайшего знакомства в долгий ящик, сразу же пригласила нас к себе на день рождения, который отмечала на полную катушку. Было много всего: музыки, песен, танцев, красивых девчонок, интересных мужчин, столы ломились от яств и напитков. Праздновали бурно, веселились от души. Но Татьяне показалось, что этого мало, ей хотелось продолжения банкета, и она уже ночью повезла нас на юбилей к своему приятелю художнику Константину Казаряну, которому дала исчерпывающую характеристику: «Говорят, когда-то он подавал большие надежды, а теперь вынужден, в лучшем случае, рисовать передовиков производства, а в худшем — членов Политбюро». Костя в мастерской отмечал свое пятидесятилетие. Мастерская была на двоих, кроме художника Константина там работал еще скульптор Абраша, который всю жизнь ваял бюсты Ленина. Абрашина часть мастерской — буквальное сочетание «французского с нижегородским»: полки-модерн от пола до потолка были заставлены разного размера Лениными. Смешно. Но стало еще смешнее, когда мы потом узнали, что Абраша эмигрировал в Израиль. Мнения разделились. Одни говорили:

— Мы-то думали, что он действительно верный ленинец, а он предателем оказался.

Другие думали иначе:

— Наш Абраша настоящий герой-патриот, пожертвовав собой, отправился в стан врага, чтобы насаждать там бюсты Ленина, а значит и коммунизм.

Мастерская была большая, но народу набилось так много, что стало тесно. Однако мы втроем не затерялись на этом «празднике жизни», несмотря на то, что были тут самыми молодыми, а может быть, именно поэтому. Вечером приехала милая девочка, которая представилась Ольгой Казарян. Мы поздравили Ольгу с Днем Рождения ее папы и похвалили его художества. Милая девочка открыла свой хорошенький ротик и шумно обложила нас со всех сторон. Вовремя возник Казарян:

— Олечка моя законная жена. Ей, правда, только восемнадцать, но, к сожалению, этот недостаток с годами проходит.
— А как же вас расписали в ЗАГСе?
— Легко. Сначала, правда, тетка заартачилась: «У вас недопустимо большая разница в возрасте, ведь девушке только восемнадцать, а вам уже сорок девять». Но я объяснил ей, что девушке уже восемнадцать, а мне только сорок девять, и достал свое удостоверение члена Союза Художников СССР. Ну, тетка и угомонилась.

Костя смотрел на нас блестящими глазами и улыбался от уха до уха:

— Девочки, предлагаю вам выпить шампанского за знакомство и за наш с Ольгой медовый месяц, который, в отличие от моей долгоиграющей любви, заканчивается завтра.

Мы пили брюд и смеялись, а Ольга злилась, глядя на нас, ревновала мужа. Уму не постижимо! Он почти в три раза старше ее, а ревнует не он ее (что было бы понятно), а она его. Чудны дела твои, Господи. Я спросила у Елисеевой:

— Неужели красотка Ольга действительно любит старого Казаряна?
— Конечно. И он ее тоже. Правда, Милкин телефон у меня уже просил.
— Какой ужас! Он же на голову ниже ее.
— Это его не смущает. Номер телефона я, разумеется, не дала. Сказала, что у нее жених грузин, который ненавидит армян. Костя стал убеждать меня, что ничего такого он не имел в виду, а собирался писать портрет. Сказал: «Внешность у Милы особенная, нестандартная, идеальная форма головы, аристократический профиль, глаза излучают холодность и неприступность, при этом губы нежные, трепетные, как будто ждут поцелуя. Женщина — загадка. А такой лебединой шеи, как у Милочки, я за всю жизнь не встречал; Боттичелли со своей рождающейся длинношеей Венерой нервно отдыхает от забот». Я Казаряна, как могла, запугала, мол, жених-грузин в искусстве не разбирается, подробности выяснять не будет. Предложила ему свои услуги в позировании. Говорю, у меня тоже внешность нестандартная: шестьдесят второй размер головы. Он мой юмор оценил правильно: «Не волнуйся, я твоими девочками только издалека любоваться буду».

Мы явно пользовались успехом в незнакомой компании. Красивый парень читал нам стихи, кто-то угощал вином, кто-то варил нам кофе. Волшебный вечер! Вернее ночь.
Зная, что праздник затянется надолго, я предупредила дома, что ночевать буду у Милы. По дороге Мила удивила меня:

— Ты не поверишь, но произошло то, чего я меньше всего ожидала от себя: я влюбилась.
— Кто же он, герой твоего будущего романа?
— Это самый красивый гость на сегодняшнем юбилее, «И кудри чёрные до плеч». Мы все обратили на него внимание, помнишь, он нам стихи читал. Так вот, он оставил мне свой телефон, поверив, что я действительно интересуюсь телепатией, телекинезом и прочей парапсихологией, которой он увлекается. Он хочет приобщить меня к своим экспериментам. В общем, будем встречаться. Подожду пару деньков и позвоню. Жду с нетерпением первого свидания с ним.

Я радовалась за подругу. Наконец-то нашелся принц на белом коне. Мила давно пыталась влюбиться, но у нее не получалось. Наверное, просто не было достойных. Но радость моя была недолгой. На следующий день я услышала от Матвеевой:

— Верунчик, я влюбилась!
— Кто же этот счастливчик?
— Тот, кто читал нам стихи. Помоги мне с ним встретиться. Пожалуйста, придумай что-нибудь. Я всю ночь не спала, думала о нём, песню написала. Послушай:


Ваша нежность тиха и печальна,
Как забытое озеро в забытом краю…
Ваша нежность доводит меня до отчаянья,
Убивает надежду мою.

Как сказать вам, чтоб вы поверили
В то, что песнь недопетую можно допеть,
Что, бывает, оживает весной засохшее дерево,
Начинает вовсю зеленеть.

Опрокинется небо допитою чашей,
Развернутся дороги любви и разлук.
Что ж так смотрит печально нежность тихая ваша,
Как забытое озеро в забытом краю?


Катастрофа! Обе мои лучшие подруги влюбились в одного человека. Что же делать? Как разрулить ситуацию? Вера — слишком чувствительна и непредсказуема. Нельзя нарушать её тонкое душевное равновесие. А Мила — трезвый ум, хладнокровие и рассудительность. Боже мой, как же я была далека от истины! Как же я ошибалась! Но это я поняла только через долгих десять лет. А тогда я приняла решение рассказать обо всем Миле в надежде на ее отречение от «принца». И она оправдала мои ожидания: долго молчала, потом сквозь слезы произнесла: «В войну люди куском хлеба делились. Такого принца я себе еще найду, а вот такую подругу, как Вера Матвеева — никогда». Мила отдала мне записку с номером телефона красавчика и сделала вид, что забыла о нем. Я передала записку Матвеевой, надеялась, что моя миссия на этом закончена. Но нет. Вера сама звонить не решалась, просила, чтобы я от ее имени позвонила и договорилась о свидании. У нас с ней голоса по телефону очень похожи (нас часто путали). Она мне абсолютно доверяла и не сомневалась, что я все устрою в лучшем виде. Так и было. Но мне потом пришлось звонить красавчику много раз. Вера так и не решалась сама, боялась, что хрупкие отношения будут разбиты о ледяной телефонный разговор. Прошло два года. Красавчик оказался не принцем на белом коне, а ослом на хромой кобыле. На пути к своему счастью он спотыкался на каждом шагу и упирался, как валаамова ослица. «А счастье было так возможно и так близко». Но насильно мил не будешь…

Ты научись быть собой — не ломать себя,
Ты научись быть со мной — не ломать себя.
Ты научись сильным быть, но не будь как шум.
Ты научись крепко любить, очень прошу.
Это все не для тебя — это для меня,
Это все не про тебя — это про меня.
Если я стану такой — а как нужно стать! —
Может, захочешь и ты небо достать.

Не захотел.

— Я устала бороться за любовь. Скажу ему: «Саё нара», что по-японски означает «если надо, то прощай». Он равнодушен ко мне и к моим песням, значит мне с ним не по пути. Пусть без меня ищет свою телепатию:

Пусть терпению есть предел —
«Нет» — беде и стоячей воде.
Плыть вдвоём бы через печаль…
Но если надо, то прощай!

Последняя зимняя сессия, последние зачеты и экзамены, последние каникулы, а за ними — дипломная работа. У Веры, Милы и Татьяны — атомные станции в огромных сферических оболочках, а у меня — наш павильон на международной выставке. Я перекрываю павильон седловиной из гиперболического параболоида, причем, нижние углы седловины опираются на невысокие массивные пилоны, а верхние — на высокие «стройные летящие» колонны. Красиво очень. Все любуются моим эскизом, хвалят. Я собой горжусь: какая я умница, как я все здорово придумала. Но радовалась я недолго. Когда приступила к разработке рабочего проекта, я поняла, что сойду с ума, уже рассчитывая опалубку, не говоря обо всем остальном. Можно было бы разработать обычный добротный проект, требующий не сложных оригинальных методов, а традиционных, изученных, как своя ладошка, расчетов, и получить законную пятерку. Как я ругала себя за то, что своими руками взгромоздила на себя этот хомут. Пять месяцев мои мысли были заняты только дипломом. Я старалась сделать уникальный проект, прекрасно понимая, что его дальнейшая судьба — пылиться на полке в архиве института. Я бездарно потратила золотое время, когда уже не надо ходить на занятия и еще не надо ходить на работу. Я могла бы быть рядом со своими подругами, ведь возможно кто-то из них нуждался в моей помощи, а я об этом не знала. Мой диплом — это взваливание на себя тяжёлой ноши просто ради своих амбиций, бесполезной демонстрации своих способностей и потенциальных возможностей. Этот горький опыт — мне урок на всю жизнь: тщеславие теперь отсутствует в списке моих грехов. Синдром отличницы (быть всегда во всём лучшей) — перевёрнутая страница в моей биографии. Прежде, чем браться за дело, которое потребует полной отдачи сил и нервов, я сначала спрашиваю себя: «Цена вопроса?» И если это действительно нужно, я вывернусь наизнанку, но сделаю все, что от меня зависит, а если это для того, чтобы просто отличиться, продемонстрировать свое мастерство, поразить всех, то это — не для меня.
Во время дипломной работы Вера Матвеева не редко чувствовала себя плохо: сильно болела голова, пропадало боковое зрение. Через полгода выяснится, что у нее опухоль мозга размером с перепелиное яйцо, и диплом ей, к сожалению, не пригодится. Но сейчас участковый терапевт заявил: «Симулянтка!». Вере, конечно, было трудно сосредоточиться на расчетах атомной станции. Татьяна поняла всю серьезность ситуации, уговорила Веру на время дипломной работы поселиться у неё. Девчонки вместе делали расчеты и чертежи, ездили на консультации в институт. Часто к ним присоединялась Мила. Я, к сожалению, была там редким гостем. Зато, когда я приезжала, Вера сразу же усаживала меня на диван и пела свои новые песни. Песни были не просто печальны, они источали безысходность.

Ах, разбудили меня, разбудили,
За грустный расчет засадили:
Сколько отпущено дней?
В первой колонке — те, что с водою уплыли
И не вернутся ко мне;
Рядом в колонке — те, что прошли напрасно
И безобразно,
И лучше туда не смотреть;
В третьей колонке — те, что даны на праздник,
Только вот что-то их нет, нет, нет…

Ах, разбудили меня, разбудили,
За страшный расчет засадили:
Радостей сколько дано?
Что ж вы пустые листы мне вручили? —
Радостей нет ни одной.
Вы покопайтесь в своих запыленных архивах неторопливо,
Чтобы не пропустить.
Мне тоже ведь хочется быть хоть немножко счастливой,
Хоть немножко любимой хочется быть, быть, быть…

 
Наконец-то, свершилось! Мы все успешно защитили дипломы и свободно вздохнули. Через месяц будем вкалывать, а пока — отдыхать от забот. Целый месяц можно валять дурака, расслабляться, творить, путешествовать. Но наши королевские планы в одночасье пришлось отменить: у Веры Матвеевой обнаружили опухоль мозга. В нейрохирургическом институте им. Бурденко Веру прооперировали. Парикмахер, который перед операцией брил Вере голову, оказался любителем чернухи и, глядя на ее слезы, смеясь, брякнул: «Потерявши голову, по волосам не плачут!». Вера вдруг поддержала дурацкий смех куафёра и расхохоталась. Пришедший лечащий врач увидел, как Вера звонко смеется, глядя на себя в зеркало, а хохочущий парикмахер гладит лысую Верину голову. Сначала доктор недоумевал, глядя на эту картину, хотел вызвать психиатра, а потом и сам заразился веселым смехом и, как под гипнозом, хохотал вместе с лысой барышней, у которой на завтра была назначена трепанация черепа. Отсмеявшись, Вера и врач подружились «на всю оставшуюся жизнь». Потом Матвеева, естественно, влюбилась в этого замечательного доктора, ведь любовь — это ее нормальное состояние. Опухоль оказалась злокачественной. Вере пришлось пройти курс облучения, но она уже не думала о болезни, ее захлестнули чувства к доктору. Она говорила и думала только о нем, писала песни о своей любви к нему и пела их так, что все, кто слушал, вытирали слезы:

Если я буду жива, я тебя отыщу
И коня тебе подарю — будь смелым!
Если я буду жива, я тебя отыщу
И меч тебе подарю — будь сильным!
Если я буду жива, я тебя отыщу
И отдам тебе все, чем владею — будь щедрым!
Если я буду жива, я тебя отыщу
И убью тебя — будь навеки со мной!

Сразу после больницы Вера включилась в активную жизнь, с удовольствием сотрудничала в журнале «Наука и жизнь»: отвечала на вопросы читателей. Когда мы приезжали навестить подругу, она развлекала нас «каверзными» вопросами любознательных читателей журнала, а мы соревновались в остроумии: кто смешнее ответит, тот и победил. Вопросы были самые разные: познавательные, интересные, наивные, нелепые. Иногда попадалась «непредсказуемая глупость». Некоторые вопросы я помню до сих пор: «Есть ли у комара зубы?», «Слепые от рождения видят сны?», «Когда погаснет солнце?», «Инопланетяне существуют? Они хоть немножко похожи на нас?», «Почему лунатики ходят во сне, даже когда нет луны?», «Самка богомола съедает мужа из ревности?», «В школе учат, что все животные — существа одушевленные. Значит, у собак есть душа?», «Что было раньше, курица или яйцо?», «Кошки скучают?», «Сможет ли современная обезьяна стать человеком, если ей создать такие же условия, при которых когда-то люди произошли от обезьян?». Едва окрепнув, Вера целиком ушла в творчество. Она познакомилась с московскими бардами из клуба самодеятельной песни (КСП) и гастролировала с ними по всему Союзу. Выступления Веры Матвеевой имели большой успех. Ее прозвали серебряным горлышком. Мы радовались за нее и гордились, что она наша подруга. Оказавшись в Одессе, Вера, естественно, влюбилась в красавца одессита Алика, который каждый вечер с цветами приходил на ее концерты. Они поженились. Алик приехал в Москву. Вера дала ему ёмкую характеристику, сказав: «Наш человек», и мы сразу приняли и полюбили Алика.
Молодожены светились счастьем. Я не скрывала своей радости за подругу, но она, немного смущаясь, сказала мне: «Знаешь, Вера, я слишком счастлива, а всё, что «слишком», чревато негативом. Наверное, у меня перебор счастья, и поэтому я больше не способна писать песни. Моя новая любовь сильнее творчества, она затмила во мне все другие чувства и желания. Меня волнует только моя любовь, а все остальное теперь для меня не имеет смысла. Я чувствую себя бабочкой-шоколадницей: наемся шоколада и порхаю вокруг любимого; сплошная идиллия». Но идиллия длилась недолго: Вера, как бабочка, упорхнула в тонкий мир. А я всё еще слышу ее голос:

«Будет лето, будет нива.
Жните хлеб и будьте живы.
Ничего, что я растаяла —
В песнях вам себя оставила».

Теперь подруга возвращается ко мне в разных ипостасях: я читаю о Вере книгу «Обращение к душе», где напечатаны ее песни и песни-воспоминания о ней ее друзей-бардов; я слушаю Верины песни, записанные на диски и виниловые пластинки; я хожу на музыкальные вечера, посвящённые памяти Веры Матвеевой, где звучат её песни. И я верю ей, когда она поёт:

«Если скажут, что погибла я,
Если где-нибудь услышишь вдруг,
Что заснула — не проснулась, —
Не печалься и не верь.
Не заснула я, любимый мой,
Я ушла гулять по городу, —
Просто вышла и бесшумно
За собой закрыла дверь».

Верочка, твои песни слушают, любят, поют очень многие. И так будет всегда, пока существует на свете любовь.