Вилли. Вилли! Глава 16

Вилли. Вилли!


ЧАСТЬ III. СУМЕРКИ БОГОВ


ГЛАВА 16. ТАНЖЕРСКИЙ СКАКУН И ЛОВУШКА В БЬЁРКЕ

Весна 1905 года принесла в Берлин не обновление, а глухое, раздражающее чувство ловушки.

За минувший год карта Европы перекроилась самым невероятным образом. В Лондоне грузный, улыбчивый король Эдуард VII совершил то, что в Берлине считали невозможным: он примирил Британскую империю со своим вечным соперником — Францией. Новое «Сердечное согласие» двух великих держав мгновенно превратило германский «флот риска» из грозного козыря в дорогую, бесполезную мишень. В то же время на Дальнем Востоке терпела страшное, позорное крушение Россия: её эскадры шли ко дну в Желтом море, крепость Порт-Артур пала, а по улицам Петербурга уже гулял холодный ветер первой революции.

В канцлерском дворце на Вильгельмштрассе Бернхард фон Бюлов и тайный советник Фридрих фон Гольштейн решили, что настал час нанести сокрушительный удар и расколоть новорожденную Антанту в колыбели. Поводом стало Марокко — богатый султанат на севере Африки, который Париж уже считал своей законной добычей.

И для этого удара им понадобился сам кайзер.

Утром 31 марта 1905 года белоснежная императорская яхта «Гогенцоллерн» бросила якорь на рейде марокканского порта Танжер. Океан штормил. Высокие, пенящиеся атлантические валы с грохотом швыряли тяжелый катер, на котором сорокашестилетний Вильгельм II в полном парадном мундире генерал-фельдмаршала, с каской, увенчанной серебряным орлом, добирался до каменного мола.

Император был бледен и зол до предела. Он вовсе не хотел этого марокканского спектакля — он собирался спокойно отдохнуть в Средиземном море, но накануне в Лиссабоне его догнала жесткая, почти ультимативная телеграмма Бюлова: «Высадка Вашего Величества в Танжере необходима для престижа империи. Франция должна понять, что без согласия Германии в Марокко не упадет ни один камень».

Едва кайзер ступил на раскаленный африканский берег, его обдала удушливая волна запахов: жареной баранины, ослиного навоза, пряного шафрана, пота и раскаленной известковой пыли. Узкие кривые улочки Танжера кипели от многотысячной толпы арабов и берберов в белых бурнусах, которые палили в воздух из длинных кремневых ружей и дико кричали, приветствуя «великого султана из Берлина».

А у самого причала кайзера ждал главный сюрприз — огромный, белоснежный арабский жеребец с золотой сбруей, подаренный марокканским султаном. Конь прядал ушами, косил налитым кровью глазом на гремящие оркестры и нервно переступал тонкими ногами.

Вильгельм замер. Сердце его глухо ударило о ребра. Сесть на незнакомого, норовистого скакуна посреди бесноватой толпы, когда у тебя с рождения высохла левая рука и ты можешь держаться в седле только правой рукой и сжатыми коленями — это было чистое безумие! Но отступить перед сотнями фотографов и иностранных корреспондентов значило покрыть себя вечным позором.

Сжав зубы до хруста, император вскочил в седло с помощью адъютантов и правой рукой вцепился в повод. Жеребец испугался очередного залпа фейерверка, встал на дыбы и рванулся вперед по скользким булыжникам. Полчаса Вильгельм ехал по узким, душным улочкам Танжера, обливаясь холодным потом, удерживая бешеную лошадь одними коленями и одновременно заставляя себя улыбаться и махать рукой в белой перчатке ликующим арабам.

Во дворе германского посольства, с трудом спешившись и едва стоя на дрожащих ногах, кайзер повернулся к встречавшему его французскому поверенному в делах, бледному от ярости графу Шарлю де Шерризе, и произнес ту самую фразу, которую ему навязали из Берлина:

— Я посещаю султана Марокко как независимого государя и надеюсь, что под его властью свободное Марокко останется открытым для мирного соревнования всех наций без монополии и аннексии!

Выстрел прогремел. Франция была унижена на глазах у всего исламского мира, в Париже заговорили о мобилизации, а сам Вильгельм II, едва вернувшись на борт «Гогенцоллерна», заперся в каюте, сорвал с себя промокший от пота мундир и в бешенстве швырнул каску в угол, проклиная и Бюлова, и Гольштейна, которые превратили его в циркового наездника на потеху всей Европе.

________________________________________

Но если в Танжере кайзер играл чужую пьесу, то спустя четыре месяца, в июле 1905 года, он решил поставить свой собственный шедевр — в тихих, затерянных среди сосен финских шхерах у острова Бьёрке.

Стояла теплая, прозрачная балтийская ночь. На зеркальной, свинцово-серой воде Выборгского залива бок о бок стояли на якоре две императорские яхты: белоснежный, сверкающий огнями германский «Гогенцоллерн» и строгая, темно-синяя русская «Полярная звезда».

Встреча была организована в строжайшей тайне. Вильгельм сам написал кузену Ники длинное, проникновенное письмо, уговорив его встретиться наедине — без министров иностранных дел, без журналистов и без лишних глаз, «как два старых друга и брата по крови».

В десять часов вечера в роскошной, отделанной карельской березой и темно-зеленым бархатом столовой на борту «Гогенцоллерна» сидели только двое. Воздух в каюте был густым от дыма папирос, аромата дорогого французского шампанского и легкого морского бриза, тянувшего из приоткрытого иллюминатора.

Тридцатисемилетний Николай II выглядел ужасно. За полтора года несчастной войны с Японией и кровавых забастовок в Петербурге и Москве русский царь осунулся и постарел: под его большими, печальными серыми глазами залегли глубокие темные тени, щеки ввалились, а тонкие пальцы нервно сжимали мундштук папиросы. Два месяца назад в Цусимском проливе погиб почти весь русский флот, в Одессе восстал броненосец «Потемкин», а французские союзники в Париже лишь холодно разводили руками, не желая ссориться с Японией и Британией.

Вильгельм II видел это отчаяние кузена — и атаковал со всей страстью прирожденного актера.

Кайзер не сидел в кресле: он ходил по ковру перед диваном Николая, наклонялся к нему, брал его за плечи своей сильной правой рукой, заглядывал в глаза с таким искренним, горячим сочувствием, словно был единственным защитником русского царя во всем враждебном мире.

— Посмотри на себя, Ники, ты же измучен до предела! — горячо, с вибрирующей нежностью в голосе говорил Вильгельм. — И кто довел тебя до этой пропасти? Твои хваленые «друзья» в Париже и их новые дружки в Лондоне! Англичане натравили на тебя японцев, давали им деньги и строили для них броненосцы, которыми утопили твоих моряков при Цусиме! А французы... пока твои солдаты умирали в сопках Маньчжурии, парижские банкиры тайно сговаривались с королем Эдуардом за твоей спиной! Они предали тебя, Ники! Они хотят, чтобы Россия истащила себя в Азии, а потом они продиктуют тебе свои условия в Европе!

Николай молчал, глядя в свой недопитый бокал шампанского. Слова кузена падали на открытую, кровоточащую рану. В последние месяцы царь действительно чувствовал себя преданным и одиноким.

— Что же ты предлагаешь, Вилли? — тихо, устало спросил Николай, поднимая на кузена грустный взгляд. — У меня есть союз с Францией. Я не могу просто разорвать слово, данное моим отцом.

— А я и не прошу тебя разрывать слово! — торжествующе воскликнул Вильгельм, мгновенно доставая из внутреннего кармана кителя заранее приготовленный, сложенный вчетверо лист плотной гербовой бумаги. — Мы просто дополним его! Посмотри сюда, Ники: это короткий, честный договор о взаимной обороне между Германией и Россией. Если на одну из наших империй нападет любая европейская держава, другая придет ей на помощь всеми силами на суше и на море! А после подписания мира с Японией мы вместе пригласим Францию присоединиться к нам! Тогда в Европе возникнет великий, нерушимый союз трех континентальных держав, и английские торгаши в Лондоне больше никогда не посмеют стравливать нас друг с другом!

Вильгельм опустился на колено рядом с диваном, положил лист на низкий столик, обмакнул золотое перо в чернильницу и вложил его в правую руку русского императора.

— Подпиши, Ники, — прошептал кайзер, глядя кузену прямо в душу. — Ради памяти наших отцов. Ради спасения наших тронов от революционной чумы.

Николай колебался меньше минуты. Одиночество, усталость, гипнотическое обаяние шумного, уверенного в себе кузена и сладкая надежда одним росчерком пера вырваться из кошмара поражений сделали свое дело. Перо тихо заскрипело по бумаге — под текстом договора появилась аккуратная подпись: «Николай». Следом, с широким, победным росчерком, подписался сам Вильгельм, а в качестве свидетелей свои подписи поставили старый адмирал фон Чиршки и растерянный, ничего не понимавший русский морской министр адмирал Бирилёв, которого вызвали в каюту в последнюю минуту.

Когда через час катер увозил русского царя обратно на «Полярную звезду», Вильгельм II стоял у борта «Гогенцоллерна», глядя в светлое ночное небо над финскими шхерами, и плакал от счастья. Ему казалось, что сегодня, 24 июля 1905 года, он переиграл самого Бисмарка, разорвал Антанту и стал настоящим властелином Европы.

Он не знал, что этот триумф проживет меньше двух недель: едва русский царь вернется в Петербург и покажет бумагу своему министру иностранных дел графу Ламсдорфу и премьеру Витте, те схватятся за голову и объяснят государю, что Бьёркский договор прямо нарушает союз с Францией — без денег которой Россия не переживет революцию. И тихий кузен Ники пойдет на попятную, оставив Вильгельма у разбитого корыта.

________________________________________

Сладкий дурман Бьёркского триумфа рассеялся к началу осени 1905 года, оставив после себя горькое, удушливое похмелье.

В середине сентября в Новый дворец в Потсдаме примчался фельдъегерь из Петербурга. Вильгельм II вскрыл пакет с императорской печатью Романовых с торжествующей улыбкой, ожидая прочесть восторженные слова кузена Ники о начале новой эры. Но по мере того как его глаза бежали по аккуратным строчкам, написанным знакомым мелким почерком, румянец сходил со щек кайзера, а правая рука сжимала плотный лист все сильнее, пока бумага не затрещала.

Николай II писал вежливо, виновато, почти нежно — и при этом беспощадно. Он сообщал, что его министры убедили его: Бьёркский договор не может вступить в силу без согласия Франции, а поскольку Париж категорически отказывается присоединяться к этому союзу, действие договора «приостанавливается до лучших времен».

Вильгельм замер посреди кабинета, глядя в пустоту. В ушах зашумело. Тихий, кроткий кузен Ники, который еще полтора месяца назад в каюте «Гогенцоллерна» смотрел на него влажными, благодарными глазами и жал ему руку, просто вытер об этот договор сапоги!

Но главный удар ждал Германию на юге. Весной 1906 года в испанском портовом городке Алхесирас собралась международная конференция великих держав, чтобы решить судьбу Марокко. Тайный советник Фридрих фон Гольштейн, запершийся в своем темном кабинете на Вильгельмштрассе, до последней минуты верил, что грубый шантаж и угроза войной заставят Францию отступить.

Вышло наоборот. В душном зале ратуши Алхесираса германские делегаты оказались в ледяном, абсолютном одиночестве. Против Берлина проголосовали не только Франция, Британия и Россия, но даже союзница по Тройственному союзу — Италия, и даже далекие Соединенные Штаты. Единственным, кто поддержал Германию, осталась дряхлая Австро-Венгрия. Это был оглушительный, позорный провал всей внешней политики империи.

В апреле 1906 года в берлинском канцлерском дворце стояла гробовая тишина. В полутемном кабинете на Вильгельмштрассе горела лишь одна настольная лампа. За своим заваленным бумагами столом сидел семидесятилетний Фридрих фон Гольштейн. За последние недели он неузнаваемо сдал: желтое, пергаментное лицо заострилось, глубокие морщины прорезали щеки, а водянисто-серые глаза лихорадочно блестели в полумраке.

Дверь без стука отворилась, и на пороге появился рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов. На нем был безупречный вечерний фрак — канцлер только что вернулся с приема во дворце, от него пахло дорогим шампанским и сигарами. На холеном лице Бюлова не было привычной медовой улыбки. Он подошел к столу, остановился в двух шагах и положил перед старым чиновником тонкий лист с высочайшей печатью.

— Это конец, Фридрих, — тихо, без всякой жалости произнес Бюлов. — Алхесирас стоил нам престижа великой державы. Кайзер в ярости, рейхстаг требует крови, а европейские газеты смеются над нами в голос. Кто-то должен ответить за этот провал. Ваше прошение об отставке, которое вы подали на прошлой неделе в качестве очередного шантажа, сегодня вечером было принято Его Величеством. С завтрашнего дня вы больше не служите на Вильгельмштрассе.

Гольштейн не вздрогнул. Он медленно, пожелтевшими, дрожащими пальцами пододвинул к себе указ об отставке, пробежал глазами по крупной, размашистой подписи «Вильгельм» внизу листа и тихо, сухо рассмеялся — звук этот напоминал треск сухих веток в камине.

— Вы решили принести меня в жертву, Бернхард? — проскрипел старый интриган, поднимая на канцлера свои немигающие, колючие глаза. — Вы, которого я вытащил из римской грязи? Вы, который шагу не мог ступить без моих телеграмм? Вы думаете, что, вышвырнув старого пса на улицу, вы спасете свою шкуру и шкуру вашего покровителя — этого сладкоголосого соловья Филиппа Эйленбурга?

Бюлов чуть побледнел, но тут же взял себя в руки и криво усмехнулся.

— Угрозы больше не действуют, Фридрих. Ваше время вышло. Сдайте ключи от секретных шифров дежурному советнику и освободите кабинет до утра.

Канцлер повернулся и быстрым шагом вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

В кабинете снова воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как за окном моросит холодный апрельский дождь. Гольштейн сидел неподвижно несколько минут, глядя на пустой дверной проем. В груди старого паука клокотала ледяная, ядовитая ненависть — не просто обида уволенного чиновника, а жажда мести человека, у которого отняли единственный смысл его мрачной, одинокой жизни.

Медленно, опираясь руками о край стола, Гольштейн поднялся со стула. Он подошел к тяжелому стальному сейфу в углу комнаты, набрал шифр, повернул массивный ключ и распахнул тяжелую дверцу. На верхней полке лежала та самая разбухшая серая папка, перевязанная черной тесьмой — плод двадцати лет слежки, подкупов и ночных донесений. Протоколы допросов кильских матросов, счета из охотничьего замка Либенберг, любовные письма генерала Куно фон Мольтке и неаполитанские фотографии с острова Капри, среди которых был и снимок уходящего в темноту галереи Бернхарда фон Бюлова в сопровождении юного Лоренцо.

Гольштейн взял папку в руки, бережно погладил её картонную обложку и подошел к телефонному аппарату на стене. Он снял тяжелую эбонитовую трубку и назвал барышне-телефонистке номер редакции самого язвительного и бесстрашного еженедельника Германии — «Ди Цукунфт».

— Соедините меня с господином Максимилианом Гарденом, — тихо проскрипел в трубку бывший «серый кардинал» империи. — Скажите ему, что звонит человек с Вильгельмштрассе. У меня есть для него подарок, который взорвет трон Гогенцоллернов.