Глава вторая. В жизнь новую воскресая

ДЕВЯТЬ ЛЕТ ТОМУ НАЗАД

В начале июня 1817 года с кронштадтского рейда сни-
мался фрегат «Патрикий». Официально он уходил в практическое плавание под командой новоиспеченного каперанга
Иринарха Степановича Тулубьева. Конечным пунктом пла-
вания фрегата был испанский порт Кадис, где в компании
с еще несколькими такими же кораблями он предназначен
был для передачи испанцам. Партия кораблей была построена специально для продажи испанскому правительству, исытывавшему острую необходимость в судах этого класса.
На самом же деле с высочайшего соизволения фрегату
надлежало доставить на остров Тенерифе больного чахоткой
давнего приятеля императора Александра Первого – гра-
фа и генерал-адъютанта Павла Александровича Строганова.
Только после исполнения этой срочной миссии фрегат дол-
жен был повернуть на Кадис и там уже дожидаться прихода
остальных кораблей этой партии. Графа сопровождала его
супруга Софья Владимировна. Как ни уговаривал ее муж
остаться в Санкт-Петербурге, любящая жена наотрез отказа-
лась отпустить Павла Александровича одного и предпочла
заботиться о муже самостоятельно.
Был на корабле еще один пассажир – следующий в Дувр
по делам православной миссии в Англии архимандрит Ге-
деон, давний знакомец графа. Он воспользовался этой воз-
можностью, чтобы не трястись по ухабам российских и евро-
пейских дорог. Особенно же его желание заменить сухопут-
ную дорогу морским путешествием становилось понятным,
если принять во внимание, что начинал он свою карьеру ко-
рабельным священником в Архангельске. Служил на разных
судах, участвовал в первой арктической экспедиции Лазаре-
ва и Беллинсгаузена и даже совершил кругосветное плава-
ние. Так что морская болезнь, бич всех непривычных к кач-
ке морских путешественников, не была ему сколько-нибудь
страшна. Не страдал морской болезнью и граф Павел Алек-
сандрович, хорошо знавший морскую службу и не раз чув-
ствовавший под ногами палубы различных судов.
Другое дело Софья Владимировна. До сих пор ее путе-
шествия по воде сводились к прогулкам на лодке по Неве
или Москве-реке, а опыт морских путешествий был ограничен увеселительными пикниками на яхте в тихую погоду
по маршруту Дворцовая пристань – Петергоф. Уже на вто-
рой день пути, когда фрегат вышел из относительно спокойного Финского залива в более бурное Балтийское море, она
впала во все прелести морской болезни и теперь под опекой
корабельного врача лежала больная.
* * *
В кают-компании тихо. Оба пассажира – генерал-лейте-
нант от инфантерии и генерал от Духа Святого – сидели
за большим столом в центре помещения. На столе стояла початая бутылка ямайского рома, два стакана и тарелка с квашеной капустой. Все остальные офицеры были на палубе.
Переход через Балтику всегда дело ответственное и полезное
при практическом плавании. Тем более что большая часть
команды выходила в большой поход впервые. Новоиспеченные выпускники Морского корпуса во главе с только что
произведенном капитаном первого ранга Тулубьевым суетились на палубе. Матросы, все тоже недавно призванные,
неумело и медлительно возились со снастями, получая замечания, а порой тычки и подзатыльники от опытного бы-
валого боцмана Тарасыча. Вчерашние гардемарины, а ныне
мичмана флота российского отдавали первые свои команды, управляя развертыванием и набивкой парусов. С палубы
то и дело доносился басок боцмана: «Была команда „бейде-
винд“, что ж ты, корова некрытая, бакштаг готовишь? Запо-
минай, Емеля, твою …!» Из-за присутствия на фрегате дамы
капитан провел специальную воспитательную беседу с мат-
росами и особенно с боцманом, дабы привычных в обращении между собой бранных слов не произносить и рукоприкладства избегать. Если бы не это, нерадивый матрос не от-
делался бы сравнением с яловкой и получил бы хорошего ту-
мака. В общем, весь экипаж корабля был сильно занят в это
время. Корабельный доктор, единственный из членов коман-
ды не участвующий в управлении судном, находился у посте-
ли Софьи Владимировны. И это было очень кстати. Ведь ес-
ли бы неосторожное ухо подслушало, о чем говорилось меж-
ду двумя генералами, то волосы от ужаса зашевелились бы
над этим неосторожным ухом.
– Умереть, любезнейший Павел Александрович. Толь-
ко смерть избавит тебя от страданий твоих. Только тогда
ты сможешь освободиться, – басил архимандрит, наливая
из бутылки себе в стакан коричневой жидкости. Плеснул он
и во второй стакан и добавил: – Знаю, не любишь, но выпей,
ваше сиятельство, мозг прочистит, поймешь меня лучше.
Строганов, сидевший за столом, понуро положив голову
на руки, устало приподнялся, взял стакан, заглянул в него и,
скептически посмотрев на плескавшуюся в нем подозрительного вида жидкость, тем не менее выпил, поморщился и, как
ни не хотел, но схватил щепоть изрядно прокисшей прошло-
годней квашни и захрустел ею. И чудо – в задумчивом и бессмысленном взгляде генерала сверкнула искра. То ли оско-
мина пробила слезу, то ли до графа начал доходить смысл
слов попа. Закончив жевать, он все еще тем же уверенным
тоном, что возражал клирику до этого, произнес:
– Но я не верю в Бога. Как не веруя-то?
– А для этого то, что ты называешь верой, и не нужно.
Вера, брат, это процесс, а не состояние. Вот войдешь в про-
цесс веры, многое поймешь. И то, что ты называешь верой,
сейчас придет к тебе. А смерть, знаешь ли, что для верующего, что для атеиста – одна. А вот воскрешение в жизнь веч-
ную – это уже не для всех. И поймешь ты это, только взглянув на эту жизнь со стороны, с той стороны! – Гедеон ука-
зал пальцем в потолок кают-компании. Затем налил стаканы в другой раз. – Ну давай, Пал Александрович, за ясность
мысли.
Они выпили и захрустели капустой. Глаза графа еще боль-
ше оживились. Он с минуту помолчал, думая о чем-то, и за-
тем сказал:
– А это как же – от живой жены, от детей?
Священник посмотрел на собеседника с укоризной и от-
ветил:
– Нет хуже греха, чем уныние, коему предаешься ты,
граф! Уныние – вот тяжкий грех. А ведь, по сути, ты совер-
шаешь своим унынием самоубийство – вот уж грех тягчай-
ший. А о жене и детях что беспокоиться тебе? Все, что мог,
ты для них уже сделал. К тому же сказано: враги человека –
домашние его! И ведь не без прокормления же ты их оста-
вишь, в самом деле. И сам ведь говоришь, что уже третий год
с Софьей не спишь. Что от тебя, такого мужа, толку? – архи-
мандрит улыбнулся в бороду и толкнул Строганова в плечо,
показывая, что шутит.
Долго сидели приятели за беседой многоумной. Гедеон
цитировал Старый и Новый заветы, святых отцов, западных
и восточных религиозных философов, Строганов же сла-
бо возражал, ссылаясь большей частью на Вольтера, Дидро
и общепринятые нормы. В диспутах на подобные темы он
был явно слаб. Счет стаканам уже был потерян, и когда в ка-
ют-компанию, управившись с маневрами и поставив на курс
корабль, вошел капитан со старшими офицерами, все глав-
ное уже было сказано, нить беседы давно отошла от столь
необычного предмета и никто не заметил ничего странного
в поведении подвыпивших пассажиров.
* * *
– Нет, Пал Алексаныч, я дело говорю. То не пьяная бол-
товня была. Загнешься ты от чахотки своей… Да и нет у тебя
никакой чахотки. Я знаю, что говорю. Нагляделся я на чахо-
точных. Стержня в тебе нет, вот в чем загвоздка. Много пла-
вал, много видел я болящих, лучше докторов это понимаю.
Убьет тебя инфлюэнца твоя постоянная, если не обретешь
покой душевный. А пока мечешься между верой и безверием, вот она, суета и томление духа, как Соломон-проповедник сказывал.
Строганов молча смотрел на бьющую в борт волну, по-
груженный в свои мысли и неприятное состояние похмелья.
Утром, а скорее уже ранним днем, мучимый головной болью,
он зашел в кают-компанию, застал там святого отца, употребляющего капустный рассол. На этот раз отказываться
присоединиться к трапезе не стал и, доверившись опыту мо-
наха, выпил стакан этого пойла, по этой поре особенно кис-
лого и с запахом прелости. Но заставил себя, как заставляют пить горькое лекарство. Как ни странно, помогло. Пуль-
сирующая боль в голове прошла, мутить перестало. И сейчас
обдуваемый соленым морским ветром граф Строганов раз-
мышлял над странным предложением епископа…
…Вот уже три года, как он был мучим неизбывной тос-
кой и нежеланием жить. С того самого дня, как француз-
ское ядро оборвало жизнь его любимого сына. Произошло
это почти на его глазах. В деле при Краоне в 1814 году он
командовал дивизией, в которой служил его единственный
сын и наследник. Когда французские батареи открыли ура-
ганный огонь по деревне Айлес, где в этот момент находился
его Саша, у Строганова закололо в груди и появилось неистовое предчувствие беды. Но осознать, что так взволновало
его, что за страх сковал грудь и подавил волю, в этот момент
он не мог. Прискакал адъютант от Блюхера с приказом отходить. Хлопоты по организации отступления на время притупили ощущение надвигающейся на него катастрофы.
Но вот все было кончено. Образцово выполненный отход русских дивизий не дал возможности Наполеону, потерявшему в деле четверть своей армии, разгромить корпус Воронцова и Строганова. Когда отступающие остановились
недалеко от городка Лан, наступила передышка, во время
которой к Строганову подъехал генерал Удом и скорбным
голосом сообщил, что его сын пал.
Мир померк перед глазами отца. Все виденные им ранее
смерти были ничто по сравнению с тем, что случилось тогда.
На следующий день после отхода войск Наполеона из Айле-
са ему удалось найти своего мертвого сына. С тех пор все
время виделся ему труп его Саши, с разбитой ядром, почти
начисто оторванной головой и раскинутыми в стороны рука-
ми, одна из которых крепко сжимала эфес сломанной шпаги,
а другая беспомощно свисала в рытвину, оставленную разорвавшейся гранатой, в которой валялся его пистолет со взведенными курками.
Вторым видением, которое мучило его, был укоризнен-
ный взгляд жены, когда он вернулся из похода. Тогда он
жестко ответил ей, что сын ее был храбрый солдат, а солдат
иногда убивают. Но сам он полностью отдался своему горю,
оставил службу и поселился в Санкт-Петербурге. В прошедшие три года он редко выходил из дому, часто простужал-
ся и болел. Наконец кашель стал почти постоянным, и вра-
чи, заподозрившие у него чахотку, посоветовали отправить-
ся на лечение на Канарские острова. Как раз в это время
несколько фрегатов российского флота, в их числе и «Пат-
рикий», были проданы испанскому правительству и должны
были отправиться в Кадис, где предполагалась передача су-
дов. Узнавший о состоянии Строганова Александр Первый
приказал отправить корабль незамедлительно…
…Долго молчал граф, вихри мыслей пролетали в голове
его. И каждая все ближе подталкивала его к этому шагу, еще
вчера казавшемуся ему безумством. Молчал и священник,
справедливо полагая, что все слова уже сказаны, семена бро-
шены, земля подготовлена добротно, уже колосятся всходы
и скоро вызреет единственное правильное решение. И дей-
ствительно, через четверть часа размышлений лицо Строганова просветлело, он взглянул на монаха острым своим
взглядом и, вспомнив почему-то мирское имя собеседника,
резко сказал:
– Ну, будь по-твоему, Гаврила. И как же это ты видишь,
чтобы нам учудить сие?
– Да дело-то, Паша, не такое уж и трудное, особливо в Ко-
пенгагене. Город этот грешен, и грешные дела тут творятся
всякий день. Тут, Паша, бродяг разных безвестных престав-
ляется дюжины по две, а то и по три на день. Так что будь
покоен, все будет в виде наилучшем, да и знакомец хороший
в местном мортариуме имеется, и другие помощники оты-
щутся…
* * *
В порту Копенгагена на берег сошли иеромонах Геде-
он, сопровождавший его монах Осия, Павел Александрович,
Софья Владимировна с горничной девушкой и денщик гене-
рала. Еще на корабле в последние часы плавания граф угово-
рил супругу оставить его путешествовать далее одного, а са-
мой сухопутным путем вернуться в Россию. Та, чрезмерно
страдающая от морской болезни, должна была согласиться.
К тому же ее успокоил вид и настроение супруга, который
изрядно пободрел в последние дни плавания. Сославшись
на необходимость пущего бережения, отправлял он с женщинами и своего денщика.
Последний день жизни Павел Александрович Строганов
провел в хлопотах. Через русскую миссию была организована карета, которая должна была доставить супругу с приближенными до Вильны. Граф хотел убедиться, что графи-
ня покинула Копенгаген, поэтому сопровождал карету вер-
хом до пригородов. И окончательно простился с уезжающими, только когда экипаж выехал на первый большой перегон.
Затем он посетил один из кораблей Российского флота ра-
ди инспекции соблюдения всех предписанных правил пре-
бывания за рубежом, о которой просил его лично император.
Найдя все в надлежащем виде, он отправил о том соответствующий рапорт в Петербург.
Ближе к вечеру, переодевшись в потрепанное партикуляр-
ное платье, Павел Александрович в сопровождении Гедеона
и монашка Осии оказался в портовом районе, где располагались матросские кабаки, бордели и лачуги тех, кто в этих
кабаках и борделях работал, а также и заведение, по-рус-
ски называемое божедомом, по-английски мортарием, а по-
французски моргом. В самом деле, что таскать свежие тру-
пы за тридевять земель, когда источник их наиболее частого
возникновения был рядом. Именно к моргу и направились
наши герои. Проходя мимо одного из переулков, компания
вдруг увеличилась на еще одного персонажа. Из темной под-
воротни к ним шагнул высокий старик, весь в черном, в чер-
ной же шляпе, с окладистой черной бородой и черным сак-
вояжем в руках. Только белый горбатый мясистый нос, вы-
дающий в нем еврея, был единственным светлым пятном.
Никто не проронил ни звука. Видно было, что все знают, что
это за человек и зачем он присоединился к ним.
На происходящее вокруг морга местные чаще всего внимания не обращали (лишь бы самому там раньше времени не очутиться). Местных покойников отдавали туда ред-
ко. Кто своего усопшего в казенный дом отдаст? Как по-
мрет, так по христианскому обычаю и хоронят. И к чему этот
морг, спрашивается? Так что служило это заведение боль-
шею частью для временного хранения никем не востребованных мертвяков, не имеющих родственников гулящих дам
и мужчин, зарезанных в пьяных драках, которые в избытке
случались в местных увеселительных заведениях. Редко ка-
кой боцман зайдет, чтобы поглядеть, не здесь ли обретает-
ся пропавший на днях матрос. Пропал и пропал, ну и бес
с ним, наймем другого. Зато частыми гостями были доктора и студенты-медики, которым отдавали вылежавших поло-
женный срок невостребованных покойников для анатомических упражнений.
Так что появление теплым вечером нескольких человек
в этом скорбном заведении никакого интереса не вызвало.
Кому нужен мелкий чиновник, ищущий пропавшего род-
ственника, да чернорясный поп в компании с таким же чер-
норясным монашком – тоже гости в заведении по понятным
причинам частые. Самой загадочной фигурой во всей компа-
нии мог бы быть пожилой еврей с саквояжем. Но и он не вы-
звал вопросов у местного сброда, так как был он доктором
и фигурой в этой части города весьма известной.
В сыроватом холодном подвале, освещенном тусклой лам-
пой, лежали два десятка покойников. Стоял запах мертвечины, и каких-то препаратов, видимо, применяемых для замедления разложения тел.
– Ищите, который тут ваш, вот эти сегодняшние, отдам
любого по сходной цене за фунт мяса, – проворчал служи-
тель, захихикал над собственной гнусной и глупой шуткой
и ушел. Еврей откинул рогожки с указанных тел, критически осмотрел их. Все были мужчины различного возраста.
Наконец ткнул пальцем в одного:
– Этот подойдет.
Оформив необходимые формальности и щедро накинув
служителю чаевых сверх положенного, компания погрузила
покойника, упакованного в черный гробовой ящик, на дро-
ги и отбыла от скорбного места в неизвестном направлении.
Впрочем, неизвестным это направление осталось только для
властей, которые, по правде сказать, мало интересовались
судьбою матроса, зарезанного в пьяной драке. Полусонный
клерк в муниципалитете еще днем сделал запись, что покой-
ный Эрик Расмуссен передан на руки родственникам для захоронения на родине в шведском портовом городке Мальме.
На самом деле мнимый Расмуссен и сопровождающие
его лица отправились совсем в другую сторону от приста-
ни, c которой часто отваливали корабли до Мальме, а имен-
но в пригород Копенгагена, в небольшую усадьбу, стоя-
щую на самом берегу пролива Эресунн, которую старый
еврей снимал для встреч со своими любовницами и занятий неофициальными практиками, которых было в арсена-
ле пройдохи немало. Здесь, закрывшись в одной из комнат,
компания занялась делом, ради которого и прибыла.
Открыв положенный на стол ящик с покойником, ста-
рый еврей раскрыл свой саквояж и принялся выкладывать
из него на специальный медицинский столик на колесиках
предметы, которые совсем не подходили официальной про-
фессии Моисея Фенкеля. Предметы эти позволяли актерам
перевоплощаться на сцене, а преступникам избегать цепко-
го взгляда полицейских агентов. Клей и пластическая мас-
са, пудра и краски пошли в ход. И не прошло и часа, как
на присутствующих из гроба смотрело лицо генерала Строганова. Старый еврей работал не хуже заправского театрального гримера.
– Вот и все, уважаемые. Через час всю эту красоту можно
будет смыть только изрядной порцией горячей воды со ще-
локом. Но я таки склонен думать, вряд ли кто-то станет его
умывать, а если станет, то это таки ваши проблемы, Моисей
на этом умывает руки, простите за каламбур, – и старый ев-
рей действительно принялся мыть руки в тазу с теплой во-
дой, которую по его просьбе уже приготовил расторопный
Осия. После того как, вымыв и тщательно вытерев руки, Моисей уложил весь инструмент обратно в саквояж, он сказал:
– Старый Мошка не спрашивает вас, зачем вам это нужно, но он бы хотел, чтобы вы добавили за этот странный гешефт3 несколько монет за «не хочет» и за «не знать», чтобы
я не проболтался своей жене Сарре. А когда я выпью деше-
вой водки, я имею неосторожность болтать. А чтобы не бол-
тать, мне нужно пить дорогой коньяк, а то я, не дай Иегова,
наговорю лишнего, а то, что знает Сарра, то знает вся округа.
– Получи-таки уговоренное, Моисей, – ответил Гедеон
слегка насмешливо и передразнивая легкую картавость док-
тора, – и смотри, чтобы твоя Сарра узнала только за твой
гешефт, а не за твои шашни с различными гретхен на этой
милой даче.
– Ах, святой отец, зачем такие неуместные подозрения,
грех вам, – проворчал еврей, пряча кошелек с ригсдалера-
ми где-то в недрах широкого лапсердака. – Но про совесть
старого еврея может стать нечиста. А время течет. Годы уже
не те, и я боюсь, что скоро мне придется переселиться в луч-
3 Гешефт – выгодное, удачное дело (идиш).
ший мир. А что мне делать в этом лучшем мире с нечистой
совестью? Скажите хотя бы, за какой грех мне просить Его
простить меня. От кого бежит этот молодой человек и что
он натворил?
Моисей скосил взгляд на внимательно слушающего разго-
вор Строганова. Конечно, на самом деле старому грешнику
нужна была только некая согласованная версия назначения
тех манипуляций, которые ему пришлось производить этой
ночью. Гедеон помолчал с минуту и с иронией в голосе по-
чти весело ответил:
– Успокойся, Моисей. Этот гешефт не отяготит сколь-
ко-нибудь еще твою и без того незавидную долю в Шеоле4.
Этот человек много чего натворил в своей жизни. Но вот
ведь какая штука: все его поступки оцениваются современ-
никами как благородные и нравственные. Хотя они не явля-
лись такими на самом деле. – Строганов слегка вздрогнул
при этих словах, но ничего не сказал. – Но тем не менее ему
незачем скрываться от людей. И не от дел, которые ему сле-
дует закончить, он бежит, ибо все дела его здесь закончены.
И не от счетов, что могут предъявить ему люди, ибо все сче-
та его оплачены. Да и не бежит он вовсе. Напротив, он пре-
кращает бег. Он возвращается к себе, чего я, кстати, и тебе,
ребе Моисей, желаю. Суетный ты человек, Моисей…
На этом деловая часть закончилась. Они вынесли гроб
на улицу и вновь водрузили его на дроги, после чего пути
4 Шеол – местопребывание душ умерших в иудаизме.
их навсегда разошлись. Печальная процессия направилась
обратно к порту, а доктор Фенкель направился по тропин-
ке к небольшой роще, находящейся неподалеку от усадьбы.
Внимательный глаз мог углядеть две смутные фигуры, при-
соединившиеся к путнику с саквояжем, как только он зашел
за деревья. Никому не доверял старый грешник. Приятная
тяжесть кошелька и пейсы, развевающиеся на ходу у двух
крепких молодых людей, внушали ему спокойствие и хоро-
шее настроение. Сарра останется довольна за этот гешефт
и не станет допытываться, где это иногда пропадает ее му-
женек.
Утро уже вовсю начинало шуметь. Хлопали открываемые
ставни, беззлобно ругались из-за мест уличные торговки.
Выползали, почесываясь, на дневной промысел нищие. Все
было как всегда. В ворота портовой таможни въехала телега,
запряженная старой клячей, на которой возвышался лакиро-
ванный ящик – рака. Иеромонах предъявил таможеннику бу-
магу, из которой следовало, что власти не имели возражений
против вывоза тела православного дворянина Антона Блу-
дова, умершего две недели назад от удара, согласно его за-
вещания, для похорон в его имении Спасское-Телешево. За-
спанный таможенник не стал открывать гроб. Ему как про-
тестанту была смешна возня православных со своими покой-
никами, кусками дерева и камня и прочими глупыми фети-
шами. Да и запах двухнедельного трупа вряд ли облагородил
и без того нечистый портовый дух. Двое дюжих портовых
грузчиков внесли ящик по трапу и отнесли в каюту иеромо-
наха. И каждый матрос знал, что в ящике находятся остан-
ки какого-то недавно причисленного к лику местночтимых
святых полкового священника из Тамбовской губернии, мо-
щи которого недавно удалось обнаружить в Моравии, где тот
был убит шальным ядром во время битвы под Аустерлицем.
Отбытие дело волнительное… И никому из команды
не было дела до того, чем были заняты пассажиры в этот мо-
мент. А занятия их были таковы, что в каюте Строганова, об-
ряженный в ночное белье, появился очень похожий на него
покойник, а сам Павел Александрович исчез. Зато появился
уже вписанный в судовые документы монах Зосима, сопро-
вождающий мощи из Моравии, где и был захоронен ново-
воссиявший подвижник.
Наутро, уже в море, Гедеон сообщил Тулубьеву, что за-
стал бездыханное тело Павла Александровича Строганова.
Судовой врач засвидетельствовал смерть генерала. В Дувре
тело упаковали в цинковый ящик, а ящик – в приличествую-
щий сану покойника гроб. В соответствии с обстоятельства-
ми план плавания был изменен, и «Патрикий» лег на обрат-
ные галсы.
* * *
– Так вот оно, значит, – проронил до этого внимательно
слушавший собеседника светлобородый монах. – А меня вы
так же вот изготовили?
Он нахмурился своим мыслям, но взгляд его выражал ско-
рее любопытство, нежели негодование. Чернобородый спо-
койно и не обращая, как казалось, внимания на реакцию
приятеля продолжил, словно следуя давно намеченному пла-
ну:
– Сегодня такой день, милостивый государь Александр
Павлович, когда всем тайнам надлежит быть открытыми. И я
надеюсь, что теперь уже можно рассказать то, что я не ре-
шался тебе поведать полгода. Я в эту историю сам бы не по-
верил, если бы в ней непосредственно не участвовал. А вот
самое начало я собственными ушами услышал от человека,
который и устроил все. И не доверять ему нет никаких при-
чин. И как раз напротив, все указывает именно на то, что
оно так и было. И не иначе как все это Божий промысел. По-
иному такого бы случиться не могло. Впрочем, ты сам в этом
убедишься. Но об этой самой удивительной части истории я
смогу рассказать только в самом конце. Сначала – как оно
с тобой вышло. Давай вспомним о маленьком кровососе…