Покаяние

Мне двадцать лет… Но в эти юны дни
Мне кажется, я самый страшный грешник,
И в глубине остывшей тишины
Я вижу: в мире не было успешней
Того злодейства, что творил я сам.
Такие, как и я, Христа сгубили,
Во мне живут все страшные грехи,
Что род людской веками истребили,
Развеяв в прах святые родники.
Быть может, кто-то, строки прочитав,
Безумцем назовёт меня в насмешку…
Но кто такие вы, чтобы судить меня?!
Не вам постичь мой тёмный, грешный разум,
Не вам препарировать, душу леденя,
Моё нутро, изъеденное сразу
Всей горечью земного бытия!
Я не пред вами голову склоняю —
Я перед Богом падаю во прах!
Я каюсь за сейчас, и за грядущий страх,
За каждый миг, что в суете сгораю…
Как жалок человек! Я слёзы лью,
Смиряя пред Творцом гордыню и печали.
Я не прошу прощенья у толпы,
Не каюсь пред людскою суетливостью —
Ведь сам я плоть от этой же среды,
С её слепой, изменчивой крикливостью.
В суде людском я вовсе не нуждаюсь,
Его я отвергаю без следа:
Кто смеет взвесить душу, не страшась?
Никто из смертных — ныне, никогда!
Да и не мне других судить поступки,
Ни чью-то жизнь, ни помыслы, ни путь —
Я сам слабей тростинки самой хрупкой,
И не дано мне в тайное взглянуть.
Кто судит ближних — тот гордец несчастный,
И ждёт его суровая расплата:
Мне страшно думать о судьбе ужасной
Тех, кто себя вознёс над грешным братом.
Я не людского жду к себе суда —
Пусть тот, кто бросить камень в меня хочет,
Сперва в стекло взглянёт без гордого стыда
И в отраженье всмотрится средь ночи:
Кто смотрит на тебя из глубины зеркал?!
К чему кривить душой и прятаться за маской?
Ведь тот, кого ты в зеркале узнал,
Такой же грешник с совестью неясной!
Да что таить: такие, как и ты, и я,
Христа распяли и на смерть предали,
Венцом терновым раня бытие
И разрывая сердце в час печали!
Тогда у тех, кто скромный труд прочтёт,
Возникнет, верно, недоумённый вопрос:
Зачем перо моё так горько жжёт
И льётся в мир поток немых моих слёз,
Коль не у вас прощенья я молю?!
Отвечу просто: это крик души во тьме!
Я не к людскому слуху песнь свою пою,
Но к Вышнему взываю в тишине!
Да, я прошу прощения у Бога —
Лишь пред Творцом склоняю я главу,
Моля, чтоб уберёг у грозного порога
И спас от зла, в котором я живу,
Чтоб душу вырвал из сетей лукавой мглы
И защитил от бездны и хулы!
Так после бури, что ломает лес,
Стихает ветер в сумраке осеннем,
И сквозь разрывы хмурых, тёмных небес
Вдруг проступает тихое прозренье.
Душа, как путник на краю скалы,
Глядит в обрыв, где плещет мрак холодный,
И понимает в глубине тиши,
Как горек плен гордыни бесплодной.
Зачем нам дан был этот горний свет,
Когда мы сами тянемся во тьму?
Зачем, приняв любви святой обет,
Мы снова строим для души тюрьму?
О, кто измерит глубину паденья,
Где человек, венцом творенья став,
В слепой гордыне, в горьком ослепленьи
Восстал на Тот, Кто дал ему права?!
И в этой тишине, сквозь толщу долгих лет,
Меня уносит мысль к библейским берегам,
Туда, где некогда пролился горний Свет,
Где Истина прошла по пыльным площадям,
Где каждый камень помнит Твой священный след.
Над древним градом — знойный небосклон,
Белеют стены в мареве пустыни,
Шумит Кедрон, и пальм недвижных сон
Хранит прохладу каменной святыни.
Но душен воздух в Иерусалиме,
Где пыль дорог взвивается столбом,
И тучи собираются над ними,
Предчувствуя грозы тяжёлый гром.
О, как изменчив и коварен род!
Вчера, стеля одежды под ногами,
«Осанна!» — восторгался весь народ,
Встречая Царство мирными ветвями.
А нынче те, кому Ты свет дарил,
Кого исцелил словом благодатным,
Кричат: «Распни!» — забыв, как Ты любил,
И платят злом за дар Твой невозвратный.
Куда ж девалась прежняя хвала?
Где те сердца, что плакали от счастья?
Неужто злоба в миг один смела
Всё то, что согревало их в ненастье?!
Зачем толпе чужая чистота?
Она ей жжёт ослепшие зеницы,
И легче ей распять Саму Любовь с Креста,
Чем пред Святым в раскаяньи склониться!
Так на Руси, в былые времена,
Мой царь любимый — мудрый Годунов,
За троном правя, как гроссмейстер сна,
Державу спас от гибельных оков.
Он в шахматы с судьбою играл тонко,
Народ кормил, и тот его носил
На вытянутых руках, славя звонко,
Боготворил, пока он в тени был.
Но стоило ему венец надеть —
И тот же люд, что ел из рук царёвых,
Предал его, готовый лицезреть
Паденье власти в смутах бестолковых…
И точно знаю: в той толпе бурливой
Был кто-то на меня похожий там —
Такой же резвый, юный и кудрявый,
И столь же лживый, как и я сейчас,
Кто клеветою погубил державу
И проклял то, чему молился в час!
Подобно морю, что в полуденный покой
Ласкает берег тихою волною,
Но в миг единый, вздыбившись стеной,
Крушит гранит слепою, дикой злобой, —
Так и душа людская без руля
Меняет нежность на холодный камень,
И кружит над пучиной бытия
Неукротимый, разрушающий пламень.
Так было всюду, в каждом уголке:
В Афинах мудрый старец выпил яду,
Отвергнутый толпою вдалеке,
Что славила вчера его наградой.
Так Рим бросал в забвенье и позор
Своих вождей, добывших мир мечами,
И в пыль топтал вчерашний приговор,
Меняя лавр на камень под ногами.
Толпа всегда слепа и холодна:
Ей нужен хлеб, позор и зрелищ пламя…
И эта ярость тёмная видна
В моей душе, изъеденной страстями.
Не веселят меня ни лесть, ни крик толпы,
Их сладкий яд давно мне горько знаком:
Я знаю тайный смысл восторженной гурьбы,
Где каждый мнит себя пророком иль царем.
Мне ль не постичь игру коварных, лживых уст,
Мне ль не прозреть в похвалах хищный голод?
Когда я сам, в пылу лукавых чувств,
Кричу: «Всё это к благу!» — в сердце холод.
Я сам плету узор из пышных, громких фраз,
Надевши маску праведного гнева,
И потому легко, не отводяще глаз,
Я узнаю предательское древо.
Под шкурою овцы мне слышен волчий рык,
Под кротким взором — алчность и измена:
Кто сам в искусстве лжи возвышен и велик,
Тот видит сразу, где гнилая пена.
Мне не страшны ни свист, ни рукоплесканий гром,
Я знаю цену этому угару:
Мы все одним грехом, одной мечтой живём
Прикрыть корысть святым, высоким даром.
Но в этой стае волчьей, жадной до кровей,
Где каждый друг готов вонзить кинжал в лопатку,
Я чую зверя за улыбкою своей
И не вступаю с подлостью в украдку.
Таков удел прозревшего в пустыне:
Не пить из чаши, где налит дурман,
Не греть ладони у чужой гордыни
И не вплетать свой голос в общий стан.
Пусть я один на этой круче голой,
Зато мой дух не продан за гроши —
Мне надоел сей балаган весёлый,
Где ложью травят соблазнённы души.
Устал я сам плести тенета лести,
Носить личину, пряча горький яд,
Играть в игру без совести и чести
И лгать себе, потупив тёмный взгляд.
Обман — как цепь, что впилась в тело ржаво:
Сковав других, неволишь сам себя,
И душу жжёт фальшивая отрава,
Живой огонь в груди моей губя.
Но вдвое тяжелей мне видеть тех глупцов,
Что мнят себя пророками от неба:
Вещают с высоты надутых облаков,
Судя весь мир за кус сухого хлеба!
В их громких речах — лишь гордыни смрад,
В их праведности — зависть и корысть;
Они клеймят других, не глядя в свой же ад,
Где змеи лжи в клубок тугой сплелись.
И тут прозрел я: мудрый Вышний Бог
Нам ставит зеркало в лице порочных братьев!
Чтоб каждый в ближнем разглядеть бы смог
Свой тайный грех, свои былые пятна.
Когда я злюсь на чью-то спесь и фальшь
Я в них своё же отраженье вижу,
И тем сильней меня бросает в дрожь,
Чем ближе к истине я подхожу, всё ближе
Господь, молю! Сними с души оковы,
Прости мой блуд, гордыню и обман,
За каждый шаг, за каждое злословье,
За этот мной же сотканный дурман.
Ты в каждом встречном, как в живом кристалле,
Мне обличал моих же мыслей мрак —
И я прозрел в мучительной печали,
Что сам себе я был жестокий враг.
Не дай мне сгинуть в пламени геенны,
Где вечный скрежет и кромешный дым,
Где по делам моим, грехам нетленным,
Я должен пасть отверженным, нагим!
Пролей на душу тихий свет прощенья,
Открой врата в Твой благодатный край —
Не по заслугам, но по милосердью
Впусти раба в Твой нерушимый Рай!
И посему в житейской круговерти
Я не ищу ни славы, ни суда,
И перед чернью, жаждущею смерти,
Главы не преклоню я никогда!
Пусть вьётся пыль над шумною дорогой,
Пусть режет слух толпы безумный крик —
Я гордый взор подъемлю только к Богу,
Чей вечен свет и нерушим язык.
Ведь человек — как флюгер над обрывом,
Чей ржавый скрип зависит от ветров:
То он горит восторженным порывом,
То в брызгах пены камни грызть готов.
Его сужденья зыбки, словно тени,
Что пляшут у погасшего костра,
И логика его — лишь дым мгновений,
Рассеянный порывами утра.
Взгляд смертного пленён кривым зеркалом,
Где правды свет преломлен и разбит:
Он видит лишь, что сердцем обветшалым
Давно желает, теша свой аппетит.
Как мутный пруд, затянутый тиною,
Не отразит небесной синевы,
Так ум людской, подёрнутый виною,
Не примет чистой истины, увы.
Лишь Вышний Судия бесстрастным оком,
Как горный пик над суетой долин,
Взирает сверху на поток жестокий,
Объективен, премудр и един.
Сквозь тучи лжи и бури заблуждений
Его луч проникает до глубин
И только перед Ним, отбросив тени,
Я преклоню колени как один!
Когда ж умолкнет шум веков и площадей,
И стихнет суетный, неблагодарный спор,
Тогда пред Тайною извечною Твоей
Смиренно преклонится мой мятежный взор.
Да молчит трепещущая плоть,
Словно лист, озябший под луною:
В скорбный сумрак входит Сам Господь,
Осенив нас тихой глубиною.
Замер мир над бездною ночной,
Где сплелись и ужас, и смиренье,
И струится ладан над землёй,
Как предсмертной тайны дуновенье.
Се, Жених грядёт в полуночи глухой,
И чертог украшен дивным светом…
В чём же я предстану пред Тобой,
Нищий духом, с сердцем неодетым?
Помрачённый суетной тоской,
Я и сам, как Иуда в ночи тёмной,
Променял Твой горний, неземной
Свет любви на звон монеты скромной.
Во мне живёт Иудина душа —
Расчётливая, хитрая, глухая,
Что, к выгоде своей всегда спеша,
Проходит мимо, ближних забывая.
Я о нуждах людских в суете забывал,
Искал похвалы и дешёвой награды,
Улыбкой лукавой я правду скрывал,
Считая в уме серебро и преграды.
Как он, притворялся заботливым я,
Но в тайном ковчежце корысти и лести
Таилась измена — отрава моя,
И холод расчёта на совести месте.
Целую устами — а в сердце обман,
Торгую душой, словно мелкий меняла,
И совесть моя — как ночной ураган,
Где алчность давно благодать растоптала!
На что ж мы тратим краткий жизни срок?
Зачем копим бессмысленное злато,
Когда за каждый суетный порок
Нас ждёт в веках ужасная расплата?!
Какой ценой измерить Божий взгляд?
Неужто звон презренного металла
Дороже тех, кто рядом с нами спят,
И выше Неба, что нас призывало?!
Но Ты, провидя этот горький яд,
Не оттолкнул предателя от Чаши,
И, устремив на нас прощальный взгляд,
Склонился тихо к немощам Ты нашим…
В горнице, где светится свеча,
Ты склонился, ноги омывая, —
Царь царей, без гнева и бича
Гордость нашу кротостью смиряя.
Хлеб преломлен, Чаша на столе,
Но в груди кипят земные страсти,
И блуждает тень по полумгле,
Предавая Свет лукавой власти.
Научи меня, Господь, молиться
И о грехах моих плакать в тишине,
Дай душою в покаяньи слиться,
Смыть слезами скверну в глубине!
Я не знаю, в час какой нежданный
Ты придёшь судить земной мой путь,
Сколько дней отмерил Мне Желанный —
Но молю: очисти в скорби грудь!
Покаянья двери отвори мне,
Жизнодавче, в этот постный час!
Словно блудный сын в чужой пустыне,
Я взываю, слёз не пряча глаз:
Помоги мне, Боже, крест мой донести!
Я великий грешник, я ропщу и плачу.
Тернии и камни на моём пути,
И душа озябшая слёз своих не прячет.
Ведь в светлый час, когда тепло и тихо,
Легко клянусь я верность сохранить,
Но стоит лишь приблизиться к нам лиху —
И рвётся страхом тоненькая нить…
Я кричал: «Не отрекусь вовек!» —
Но, как Пётр у хладного кострища,
Снова пал, ничтожный человек,
Потеряв в душе святую пищу.
Крик петуший режет тишину,
Совесть жжёт, как пламя в тёмной бездне,
И в слезах я горько утону,
Если Ты не сжалишься, Небесный!
Чего боимся мы в земном пути?
Насмешек черни? Холода? Изгнанья?
Зачем спешим от Истины уйти,
Страшась принять минутное страданье?!
Что стоит суд ничтожной суеты
Пред тем судом, где взвесится дыханье,
Где сгорят все призраки-мечты
В огне святого, вечного сиянья?!
Как пред рассветом стелется туман,
Окутывая холодом долины,
И стынет сердце от душевных ран,
Не находя ни мира, ни причины, —
Так в час измены стынет в жилах кровь,
И мир вокруг становится пустыней,
Где гаснет человеческая любовь
Под ледяною, безнадёжной стынью.
Над Елеоном — серебристый сад,
Оливы гнутся под дыханьем ночи,
Где капли пота, словно кровь, блестят,
И скорбь земная застилает очи.
А наутро — гул толпы слепой,
Где кипит безумья чёрный пламень.
Там, где вышел к площади Пилат,
Вспомнив древний праздник и прощенье,
Я по духу был среди тех, кто рад
Был кричать в слепом ожесточенье:
«Дай Варавву! А Христа — распни!»
Был бы там — и я, в толпе бурлящей,
Погубил бы Праведника дни,
Малодушьем душу омрачивший.
И как сам Пилат, что власть берёг,
Дважды Он пытался дать свободу,
Но страшился потерять чертог
И предал Невинного народу, —
Так и я, трусливый пред людьми,
Умываю руки в час суровый…
Господи, прости меня, прости!
И прости всех нас, под грех готовых!
Над Тобой глумилась злая рать:
В багряницу царскую рядили,
И в лицо плевали, чтоб попрать
Ту Любовь, что в мире не вместили.
Впился в лоб терновый жгучий круг,
Трость вложили в связанные длани,
Били по ланитам без заслуг,
Смехом заглушая стон страданий.
А потом — сквозь сумрак первых лет,
Под багровым небом древней славы,
Где дымился в Риме кровью след,
Шли на смерть за веру без лукавства.
В Колизее, где ревела чернь,
Где закат багрянил камни сводов,
Их терзали звери в страшный день
На потеху жадного народа.
В катакомбах, в сырости ночной,
На кострах, пылавших, словно факел,
Умирали верные с хвалой,
Не предав Твой светлый, дивный лик…
А я, в тёплой комнате сидя,
Ропотом душою изнываю,
И, ничтожный, сам себя щадя,
Каждый день Тебя вновь распинаю!
И, как вечерний затухает жар,
Роняя пепел на сырую землю,
Так в сердце гаснет беззаботный дар,
И я тоске мучительной внемлю.
Ложатся тени на уставший ум,
Сгущая мрак над памятью о прошлом,
И слышен только глуховатый шум
Того, что в жизни прожито ничтожно.
У меня болит, болит душа,
И томится сердце, тихо ноя,
Словно путник в сумерках, дыша
Тяжестью предвечного покоя.
Скорбь сжимает грудь железным льдом,
Мысли бьются, словно птицы в клетке,
И о прошлом, горьком и пустом,
Плачет сердце в сумраке нередко.
И, не в силах вынести тоски,
Я спешу к подножию Голгофы,
Где любви святые родники
Омывают страшные эпохи…
Вот на древе крестном Царь небесных сил
Распростёр израненные длани —
Не призрак, но живая плоть и кровь
Земной, беспомощной, пронзённой ткани!
Железный гвоздь прошёл меж тонких костей,
Вонзившись в нерв, как огненное жало,
И каждая минута всё лютей
Огнём судорог тело разрывала.
Иссякла кровь под беспощадным зноем,
Запеклись губы в смертной, жгучей жажде,
И грудь сдавило тяжким, душным боем —
Вздохнуть возможно было лишь однажды,
Упёршись в гвоздь пробитою стопой,
Рвя раны рук под тяжестью паденья,
Чтоб хоть глоток вдохнуть над пустотой
И вновь повиснуть в муке удушенья!
Не выдержало сердце той тоски —
Разорвалось в груди от скорби и страданья,
И хлынули из ребра родники
Живой воды и крови в час прощанья.
За что, о Боже, эта крестная мука?!
За что Творец безмолвно принял казнь?!
Какая ж в том непостижимая наука —
Любить того, кто втаптывал Тебя в грязь?!
О, кто ответит мне у подножья Креста:
Как мог Бессмертный умереть за тленных,
И с высоты кровавого помоста
Простить убийц Своих, в грехах согбенных?!
Солнце скрыло свой багряный лик,
Завеса раздралась в храме с треском,
И потряс вселенную тот крик,
Озарив Голгофу грозным блеском.
Слышу я, как плачет у Креста
Матерь, озарённа скорбным светом,
И разбойник шепчет сквозь уста:
«Вспомни обо мне в чертоге светлом!»
А над миром, словно вздох зари,
Вдруг восходит дивное сиянье:
Смертью смерть поправший, в гробе до зари
Спит Творец, принявший все страданья.
Да молчит вся плоть в этот страшный час,
Ничего земного пусть не помышляет:
Царь небесной славы, умирая за нас,
Врата рая снова грешным открывает.
И когда затихнет шумный день,
И уснёт земля под звёздным сводом,
Я в ночи, отбросив страха тень,
На колени встану перед Богом.
В тишине лампадку я зажгу,
Озарив лики святых мерцаньем,
И, склонившись, шепотом скажу
Слово покаянья и прощанья.
О, Пречистая, Владычица Небес!
Матерь Света, кроткая Заступница!
Умоляю, в этот час чудес
Покровом Своим укрой мою семью,
Отведи от дома беды и напасти,
Сохрани родных в Своём святом краю,
Защити от зла, от скорби и от страсти!
И пусть слёзы горькие, чисты,
По щекам моим беззвучно протекают —
Омывая душу от тщеты,
Пусть они грехи мои смывают,
Чтобы сердце, очистившись от зла,
Обрело покой в тиши ночной,
И душа, прощённая, светла,
Примирилась с Небом и с собой.
В начале мира Ты сказал: «Да будет Свет!» —
И в шесть великих дней создал Вселенную,
Вложив в творенье Свой святой завет
И красоту, бессмертно-нетленную.
Твердь небеса, светила и моря,
Дыханье жизни в прахе сотворённом —
Всё пело славу, радостью горя,
В Эдемском саде, светом озарённом.
И в завершенье вековых скорбей,
Когда свершится суд над старым миром,
Откроется в сиянии лучей
Град Божий над небесным, новым пиром.
Где Альфа и Омега — Сам Творец,
Где смерти нет, ни плача, ни страданья,
Где Сам Господь отрёт слезу с сердец
И станет вечным Светом мирозданья.