и за борт её бросает в надлежащую волну

     Удельни, как и цоцкий, не знача, в принципе, ничего, а будучи просто неправильно произнесёнными вполне конкретными наименованиями, всё же навсегда вошли в историю государства Российского, в конце концов, никто же ведь до сих пор не знает, каким  именем назывался Ахиллес среди девушек или о чём именно пели сирены Одиссею, но эти реальные события древнего мира составляют точно такую же часть обещмировой истории человеческой цивилизации, как и упомянутые выше ( см. выше, курсив мой ) удельни и цоцкий. Причём удельни должны были именоваться с прописной буквы, но попав в народ, они умалились не только словом, но и значением этого слова, а цоцкий, являясь самым обыкновенным сотским, приобрёл с наступлением новой эры путинизма с прямой подачи Мидинского куда как больший смысл, нежели имел при старом режиме.
    - Пишут как по зубам бьют, - вздохнул буфетчик, шумно ворочаясь в гамаке, - а за что и почему - непонятно.
    Я уже привык к этому его высказыванию, ведь каждый вечер непременно заканчивался яростью буфетчика, почему - то всегда вмещавшейся в тяжкие пинки матросскими сапогами в мой зад, когда я, визжа и причитая, полз по узкому трапу на палубу, где боцман, красивый и злой мужик, останавливал моего мучителя точным ударом смуглого кулака в зубы. Он свистел в свою медную трубочку, висевшую на его загорелой шее на витой серебряной цепочке, и прибегал Йонсон с уже припасённым заранее ведром забортной воды. Он окатывал ей лежащего на палубе буфетчика, но когда появлялся Волк Ларсен, отбегал к фальшборту, неловко пытаясь спрятаться от бешеного взора нашего капитана. Ларсен долго топтал буфетчика ногами, хватал Йонсона за грудки и швырял за борт, ну, а потом доставалось и мне.
   - А ! - орал Ларсен, обнаружив меня возле штормтрапа. - Горбун Вайн - Вейден ! Я так и знал, что без тебя не обошлось.
   Он бил меня в живот, душил и скрежетал зубами, а боцман, подкравшись к нему на цыпочках, прицельно ударял его дубовой вымбовкой в затылок. Волк хрипел, пуская слюну, и опадал на палубу. Но на следующий день всё повторялось заново.
   Многочисленность фальсификаторов объяснялась величественностью и духовной составляющей самого великого народа в джунглях, лишь по присущей ещё от дедов излишней скромности таимых под кальсонами и ватиновым азямами народонаселения, уныло снующего возле проруби, в которой о прошлом годе утоп сазан. У проруби сидел, свесив в неё хвост, традиционный волк, ловящий по навету и обету того самого сазана, который утоп ещё о прошлом годе.
   - Слышь, - цедил сквозь зубы буфетчик, а я вздрагивал, никак не умея привыкнуть к творимому на этом корабле, - чего говорю - то.
   Он с шумом падал на палубу, перекатившись из гамака, топал сапожищами, а затем пинал меня в зад. Я вновь удирал по трапу, боцман точно так же, как и вчера, останавливал моего гонителя, Йонсон и ведро забортной воды, бешенство Волка Ларсена - всё было как и вчера, но с небольшими отличиями, которые, накопившись за неделю, и привели меня к неожиданному выводу, сделавшему мою жизнь на шхуне ещё более кошмарной.
   - Они же все сумасшедшие ! - осенило меня в трюме, куда меня послал буфетчик за урюком и изюмом, хранившимися в волглых мешках между шпангоутами рангоута. - Сука, рангоуты шпангоута, знать бы ещё, что это такое, - бубнел я, шарясь в полной темноте, так как фонарь буфетчик мне никогда не доверял, объясняя моей недоразвитостью в моряцкой жизни, - но без урюка и узюма можно и не возвращаться, боцман шкуру спустит линьками.
   - Мы не сумасшедшие, - раздался скрежещущий голос Волка Ларсена. - Да ты вконец обезумел, парень !
   Тьму трюма пронзил яркий луч никелированного фонарика, зажатого в руках провокатора. Я понял и даже увидел, что нет никакого моря, никакой шхуны и никакого Ларсена, а есть колхозный амбар, за которым притаились мы в с провокатором, ожидая сигнала от Длинного Якова и таракана, орудовавших под покровом ночной темноте в избе избача Курдеца. А хули, товарищи, листуар пур лямур отечества всей России.