Слово вместо меча

     СЛОВО ВМЕСТО МЕЧА

     Летний день 1866 года стоял на редкость ясным. Жанхот неспешно поднимался по знакомой с детства тропе, уводящей всё выше по лесистым склонам к верховьям благодатной речки Март. Старая рана в животе – память о грозовых сороковых годах, когда горели аулы, а горы содрогались от орудийных залпов, – сегодня почти не тревожила, лишь изредка отзываясь глухим, тупым напоминанием на крутых подъёмах.

     После долгих месяцев телесной немощи и утомительного врачевания — тяжкого удела, ставшего для него в последние годы привычным – Жанхот наконец вырвался из родного Март-аула (Ачхоя), где на каждом шагу теперь ощущалась чужая, тяжёлая рука новой власти. Он ушёл туда, где царила вековая тишина, под густую сень исполинских буков и чинаров.

     Ещё в далёком теперь 1848 году, зная о высоком авторитете и известности Жанхота среди соплеменников, местная царская администрация не раз пыталась склонить его на свою сторону, суля место аульного наиба. Эту мысль разделяли и многие аульные старейшины, надеясь в непростое время видеть во главе села человека чести. Но Жанхот остался непреклонен. Да и как мог он возложить на себя подобное бремя, пойдя в услужение к тем, кто долгие десятилетия планомерно истреблял его народ, предавая огню родную землю и всё живое на ней? Нет… Свой остаток дней, отпущенный ему Всевышним, он решил посвятить иному: творить благо, беречь в чистоте своё честное имя и не запятнать правдивого слова.

     И вот теперь он был здесь – один на один с первозданной природой. Ощущая с ней глубокое, кровное родство, он твёрдо знал: эти древние горы, шумливый лес и сама земля Отчизны принимают его, укрывают от мирской суеты и берегут. Здесь к нему наконец пришло умиротворение. Впервые за долгие, полные тревог годы.
Когда густой полог леса расступился, перед ним открылась та самая панорамная картина, ради которой он проделал этот нелёгкий путь. Внизу, глубоко в ущелье, меж белых отполированных валунов, пенясь и сверкая под полуденным солнцем, несла свои воды Март-река. Над ней, уходя в прозрачную синюю дымку, поднимались крутые, поросшие изумрудным лесом хребты. Воздух был густым и сладким – пахло нагретой хвоей, диким чабрецом и влажным мхом. И можно ли было сейчас, глядя на эти знакомые с детства кручи, не вспомнить о далёких днях молодости? Именно здесь, в сумраке этих горных ущелий и вековых лесов, он вместе с верными друзьями – доттагIий – некогда выслеживал чуткого тура, благородного оленя и пугливую косулю. В ту пору они читали лесную чащу, словно раскрытую книгу. Даже по едва примятой весенне-летней траве юноши безошибочно угадывали, какой зверь прошёл здесь на рассвете, а по оставленному помёту и едва заметным звериным тропам безошибочно определяли пути их кочёвки. Но эти походы были не просто охотничьей забавой. В суровых условиях горно-лесного рельефа юноши постигали науку выживания и оттачивали воинскую тактику, порой не возвращаясь к родному очагу от нескольких дней до двух недель и более.

     Жанхот опустился на прогретый солнцем выступ скалы, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дуба. Тепло древней земли медленно вливалось в его уставшее тело, словно вытягивая остатки хвори и горечи былых поражений. Он закрыл глаза, вслушиваясь в мерный рокот реки и шелест листвы, и перед его внутренним взором, будто сквозь рассеивающийся утренний туман, проступили очертания того места впереди по ущелью, где когда-то возвышалась ТIеман-ГIап. От того грозного воинского укрепления теперь не осталось и камня на камне – время и войны сравняли его с землёй, но в памяти Жанхота, живыми нитями связанной с далёкими предками, оно стояло несокрушимо. Он мысленно видел эту каменную твердыню, видел лица дедов и прадедов, стоявших за него насмерть, слышал их голоса и звон клинков. И самым тяжёлым, самым болезненным в этих видениях было воспоминание о том далёком, роковом дне, когда защитники ТIеман-ГIап – доблестные Ашхойцы во главе со своим мудрым правителем и талантливым военачальником Хорсой – приняли неравный, смертный бой против несметных полчищ Хромого Тимура, ведомых полководцем Мирза-Пашой. Жанхот словно наяву видел эту сечу, в которой сам Хорса и его храбрые воины полегли поголовно, не сделав ни единого шага назад и предпочтя славную гибель позору плена. Лишь горстка людей уцелела тогда – те, кому сам Хорса в решающий час битвы властно приказал покинуть обречённую крепость и уйти в непреступные горные теснины, чтобы сберечь семя жизни, чтобы не пресёкся род самого Хорсы и всех Ашхойцев, чтобы было кому помнить и возрождать эту землю. «Тогда они ушли в горы, в Тумсойн-Мохк, чтобы сохранить наш род – думал Жанхот, глядя на далёкий гребень горного хребта. – Сегодня же, когда оружие выбито из наших рук, а народ обескровлен и вынужденно притих под чужим ярмом, спасти нас способна только память. Если не сохранить слово, завтрашние дети забудут, чья кровь течёт в их жилах, забудут Хорсу и его воинов, забудут, за что лежат в этой земле их деды». В этот миг усталость окончательно отступила, уступив место ясному, твёрдому решению. То, что годами копилось в его сердце в виде разрозненных преданий, рассказов стариков у ночных костров и собственных воспоминаний, вдруг выстроилось в чёткий, стройный порядок. Он мысленно увидел будущие страницы своей хроники-тептара: здесь он назовёт имена отцов и дедов, уходящие вглубь веков; здесь опишет древние эпохи и историю рода; здесь запечатлеет битвы и имена героев, не склонивших головы, чтобы ни одна нить не оборвалась.
 
     Вечером того же дня, вернувшись домой уставшим от долгой дороги, но с удивительно лёгким и бодрым сердцем, Жанхот не стал медлить. Он подошёл к деревянному шкафу, достал с полки плотный чистый лист бумаги (на такой бумаге он вёл готовые – чистовые записи), отточенное тростниковое перо – калам – и небольшую медную чашу, в которой содержались густые, специально приготовленные по старинному рецепту чернила. Бережно расположив всё это на низком столике, он придвинул свой стул-табурет и опустился на него, едва слышно выдохнув, когда отозвалась привычной болью старая рана. Некоторое время Жанхот сидел неподвижно, собираясь с мыслями и вслушиваясь в вечернюю тишину за окном. Затем он обмакнул перо в чернила и твёрдой рукой, ровной и изящной арабской вязью – так, как писали учёнейшие чеченские алимы , – вывел в самом верху чистого листа первые священные слова: «БисмиллахIир-Рохьманир-Рохьим» («Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного»). Написав это, Жанхот аккуратно положил рядом с чашей с чернилами своё пишущее перо, внимательно и трогательно всмотрелся в выведенные им святые слова намерения, в каждую плавную линию арабской вязи. Перед его внутренним взором вдруг возникло мужественное и в то же время доброе, светлое лицо его отца Жаьнги – истинного хранителя устной памяти рода, передавшего ему мудрость и заветы ушедших отцов. Вслед за образом отца в мыслях Жанхота один за другим, словно живая, неразрывная цепь поколений, прошли все имена его славных предков. Благоговейно приняв эту невидимую эстафету памяти, он произнёс чуть слышно вслух:

     – АлхьамдулиллахI.

     В этом тихом слове благодарности Всевышнему было всё: и признательность за то, что Господь сохранил ему жизнь в пламени сражений и дал пережить тяжёлые годы недуга, и радость от того, что рука всё ещё тверда, а разум ясен, и глубокое, светлое облегчение от сделанного в этот час первого шага. Главная черта была уже проведена. Начало труду его жизни – будущему «Жахотан тептар», его долгу перед ушедшими предками и грядущими поколениями – было положено. 

     Жанхот бережно взял лист бумаги – едва тронутый чернилами, но уже хранивший в себе печать большого и важного начинания – и положил его на верхнюю полку шкафа, поверх стопки таких же девственно-чистых листов. Этому листу суждено было пролежать здесь в тишине до самых первых дней января следующего 1867 года. Лишь тогда рука Жанхота вновь коснётся его, чтобы доверить ему строки своей хроники – того самого труда, ради которого он за минувшие два-три месяца уже успел исписать беглым почерком целую кипу шершавой, желтоватой бумаги, предназначенной для черновиков.