7. В поисках музы

Базуев обмирал от забавы, проникая в творческую литературную среду. С некоторых пор один архитектор устроил в своей художественной мастерской нечто вроде встреч начинающих творцов прозы и поэзии. С организатором этих посиделок он познакомился еще несколько лет назад в Доме писателей на студии Евгения Гущина. Архитектора звали Милешко Евгений Сергеевич. Целеустремленный оригинал широкой натуры, объять необъятное, видимо, было его дерзновенной мечтой. И надо заметить, что многое из его почти фантастических устремлений, так или иначе, осуществлялось. Высокий рост, проникновенный и трезвый ум, чуть насмешливый взгляд, высокий лоб и взлохмаченный ус создавали образ некого монументального творца. А на литературном поприще и даже в графической портретистике он высекал искры юмора, где-то взрывного и яркого, а где-то проходящего. Так и хочется сказать; все не вечно под луною, но дух бесконечен.

А в мастерской его скудная обстановка способствовала простору идей и глубоких мыслей. Старый диван, покрытый бардовым пледом, журнальный столик, большой и емкий, кресло под стать древности дивана, и несколько затертых стульев венского пошиба. Там же тумбочка в конце дивана со столовыми принадлежностями и в углу, возле широкого во всю стену оконного проема, стоял кульман на тощих ножках, а радом две картины маслом, хозяйского исполнения.

В присутствии обустроились порядка семи человек. Происходило движение лиц, неприхотливый шумок голосов.
Когда Базуев в свете своих очей узрел этот скромный уголок мыслителей, в душе засияло какое-то пьянящее веселье.
Рассекая просторы, освещенного мутной желтизной света, вышагивал почти строевым шагом поэт Аркадий Семибратов. Его длинные прямые как солома пряди волос взъерошено взлетали и непослушно хлестали его бледное носатое лицо, синева глаз мерцала почти безумием, руки взлетали в такт его осенивших строф:

Я волком бы выгрыз ваши души
Значения им — нету!
Бросаю беспечному миру в уши
Вызов!
Как медную монету!!!

Я колок, упрям и спесив,
Поклонник Венеры и Канта!
Вам смелый, величественный императив —
От моего таланта!!!

- Аркаша! Светоч, Люцифер! Нет, ты не падший ангел — ты утренняя звезда! – с восторженным лицом и смеющимися глазами заявил Милешко. - Мы знаем, что в амурной философии и поэзии ты силен, но не с такой же силой! Ни с таким же императивом?!
Семибратов с достоинством непревзойденного маэстро опустился на стул, небрежно закинул ногу на ногу и, как бы ставя точку на своем экспромте, заявил:
- В муках рождаются философы, поэты и только молнии Аполлона даруют им озарение!..
- А иной раз и убивают! – с ехидцей вставил кто-то.

Рядом с Милешко, на диване сидела молодая скромного вида девушка, не броская внешностью, но с вздернутым носиком на милом, с откровенно открытым взором лице. Ее звали Ольгой Вариной, а была она прозаиком. С регулярной последовательностью приносила свои рассказы и тихо, почти монотонно читая их самоутверждалась.
Милешко обжигающим взглядом объял ее и вдруг предложил;
- Ольга, предлагаю эксперимент. Вот изволь! Ты на память излагаешь свой прошлый рассказ. Я тебя перебиваю… и делаю вставки на своё усмотрение. Что из этого получится – посмотрим. Оля, согласна?
Та сначала смутилась как бы, но потом, оправившись, ответила:
- Я не уверена, но можно попробовать.
- Тогда пробуй. Поехали!..
Он с лицом хитреца, поерзал на диване, как бы готовясь в нетерпении оглушить своим сюрпризом публику.

Ольга неуверенно, предчувствуя какой-то подвох и в то же время доверясь ему, начала:
-  Рассказ называется «Маша и Паша». «Маша сидела у окна. Угрюмо и уныло смотрела на увядшую пожелтевшую листву берёзы. Той берёзы, что помнила ещё с малолетства, когда ещё только открылись глаза на этот новый для неё загадочный мир. Берёзка тогда торчала жиденькой голой стрункой, с тонкими гвоздиками веток. А на этих гвоздиках причудливыми бабочками трепетали вскрывшиеся из почек смолистые листики. Грустно было оттого, что Паша не пришёл на последнее свидание…»
Она цитировала свое детище медленно, тщательно выкапывая из своей памяти каждое слово, как некое сокровище и любя их млела.
Милешко приставил указательный палец к губам и вставил свое:
- Паша был пунктуален. Он, как стреляный щегол, поджимал раненую лапку к белой грудке, садился меж пожухлых листочков берёзы и щебетал Маше сердечные песни о главном! Как он был красив при этом! Одной Маше было только это известно.
Варина как-то виновато заулыбалась и обронила:
- Ну, Евгений Сергеевич?!
- Продолжай, продолжай, Оля, – подталкивал он.

- «За берёзкой, через улицу, сосед дядя Яков рубил дрова. Отчётливо видно было, как за плетёным тыном полумесяцем летала его тяжёлая кувалда. Тук-тук, трещали, отлетая от очередной чурки, поленья. Дядя Яков при каждом взмахе громко крякал и ожесточённо сдувал с бархатных усов капли пота. Маша вздрагивала при мысли о том, что в дверь так же стукнет любимый. Замирала в ожидании… и ждала… Ждала – непостижимого…»
Милешко вновь указательным пальцем остановил ее, как бы перехватывая струну повествования, продолжил:
- В русских селеньях девушки томятся разгадыванием таинств жизни. Яков стучит: тук-тук, а Паша где-то рядом бродит. Или как щеголушка – летает! Непременно рядом, и летает! Пёрышки крыльев с чёрно-жёлтым оперением распускает и клювиком с малиновым ободком щебечет всё громче и громче. А дядя Яков всё тук-тук, тук-тук…
Ольга, покраснев, как бы взвизгнула:
- Евгений Сергеевич, издеваетесь?
- Дальше давай, заканчиваем…

- «Плетень дяди Якова усыпан разнообразными горшками и чугунками. В народе есть поверье, что они отгоняют диких животных и птиц, оберегая домашний скот. В детстве Маша любила бегать вдоль этого забора с обломком сухой палки, стучать ей по горшкам, как по клавишам, и петь. Петь так же задорно и весело, как Утёсов в фильме „Весёлые ребята“. Это было так занятно и увлекало, что однажды в запарке Маша разбила горшок… Было не до веселья».
Милешко с улыбкой падшего ангела, продолжил:
- Маше сейчас было грустно. Желание увидеть любимого было выше всяких её сил… И вдруг из уголка окна блеснул ослепительный луч солнца – она крепко зажмурилась. А когда протёрла ладонями глаза – увидела в окне Пашу! Он скакал вдоль плетня, так же как она в детстве, но не с сучковатым обломком палки, а на крыльях. Он прыгал с горшка на горшок, но уже не как красавец щегол, а как орёл с гордо поднятым клювом. Маша замкнула дверь на крючок и подумала: «Если придёт – духу открыть не хватит, и не буду…» Дверь сыграла: тук-тук-тук. Силы Машу покинули, но на крючок хватило… Маша любила Пашу, а стервец Паша – полюбил Машу!..
- Вот и сказке конец…
Раздались жиденькие аплодисменты, сопровождаемые робким разноголосым хохотком.

Вдруг отчего-то вскочил Лаванов и забегал по комнате с каким-то трагическим надрывом. На его загорелом лице гневно подпрыгивали уголки бесцветных бровей, из глаз, казалось, выплескивались брызги горного источника, пальцы рук от избытка чувств потрясывало, шаг был тяжелым, но верным, как гвозди каблуками забивал. Казалось, он носил в себе тяжелый груз целого роя нереализованных идей.

- Друзья, не могу взять в толк: отчего всякие мерзавцы и недоумки должны мешать спокойно, продуктивно жить и творить умным людям? По мне так, всё должно исполняться в мироустройстве очень просто. Всех умных прописать в городах – пусть дерзают, изобретают инженерные проекты и ищут великие смыслы, пишут картины маслом и радуются жизни! Недоумкам и рукастым сделать прописки в сёлах и деревнях, а физический труд заставит их мыслить и, вполне возможно, облагородит, разовьёт их мышление. И из многих сделает вполне благочестивых людей! А уж мерзавцам – посёлки таёжного типа, и с применением современных методов радиолокации. Чтобы некое контрольное министерство, например министерство внутренних дел не выпускало их из виду. Пусть пашут, интригуют в своём муравейнике и, занимаясь самоедством, освободят остальных от скверностей жизни! А главное – пашут, пашут и ещё раз пашут! И, как результат, вся эта слякоть, беспечная серость производила бы национальный продукт! А вот окультурившиеся умники и пахари дерзали бы на благо цивилизации в культурном раю и двигали бы вперёд технический прогресс!
Он остановился и с каким-то испуганным недоверием посмотрел на публику.

-  Да уж, бахнул сурово?! Подозреваю, что ты проснулся в одной бричке с Горьким, когда тот пел гимн безумству храбрых! ГУЛАГ – это вершина твоего сознания? В экстазе переплюнул сына попа, грешника Кобу! Он невинный птенчик пред тобой! – ужаснулся Базуев, присев на свободный стул, почувствовал, как волосы на голове шевельнулись и, видимо, встали.
Лаванов сверкнул на него неугомонными брызгами глаз и готов был наверняка освежить пыл своих идей новым водопадом слов.
Но вмешался Липин. Молодой человек небольшого роста, последователь духовной прозы, причем эпической.
- А я уже представил себе твой эпохальный роман, например «Путь к гуманизму» или, допустим, «Очищение Мира»!..
- Евгений Сергеевич, твой долг чести перенести нашего идейного вдохновителя новой жизни на широкое эпическое полотно… и непременно маслом! - несмотря на болезненные волнения оратора Базуев с не скрываемым подвохом обратился к Милешко.
- Окуджава был прав, – заметил Милешко и напевно произнес, - «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли!..» А впрочем, прав Андрей… Мы ждём от тебя в ближайшие годы романа с глубокой социально-политической подоплёкой – «Путь к гуманизму», и только… Не рассказ, не повесть, а только роман – по всем правилам литературоведения! И никакого пацифизма!..

Лаванов поостыв благодушно согласился:
- Скажу прямо: это и есть замысел того, что я уже делаю.
Липин решил вступить в незамысловатую игру из мультика: «Кто похалит меня больше всех?!»:
- То, что ты человек дела, мы знаем давно по твоим рассказам! Поэзия труда, например геологов. Прелести природы и таёжной жизни. Ну чем ты хуже Евгения Гущина?!
- Ну, ты уж хватил, - слегка опешил Лаванов, но мгновенно оправился, - А кстати, хотя я пишу это в стиле платоновской притчи, и вопреки его утопии у меня антиутопия… Однако думается мне, что егерь и геолог – синонимы, как в тайге, так и в литературе. Куда ни кинь, а помыслы-то родственные!..
До этого момента Семибратов сидел отрешенно, углубившись всецело в недра своей бурлящей гениальности. Но последние значения слов коллеги его пробудили.
- Вот и я тоже о помыслах, - он сделал многозначительную паузу и как-то почти шепотом, вкрадчиво произнес. - Стала мучить меня навязчивая идея – построить мост от Барнаула до Бобровки!.. Да-да, это не иллюзия, а дер-зно-вение!..
Последнее слово он произнес в растяжку с каким-то показным пафосом и благоговением.

Милешко вскинул было потухший взгляд на мудреца:
- Это как же понимать? Где Барнаул, а где Бобровка?!
- Евгений Сергеевич, Евгений Сергеевич! – как-то разочарованно повторил Семибратов. - Но вы же архитектор, а не ретроград – по статусу вам положено! Строить мост не поперёк русла Оби, а вдоль! Китайцы уже об том подумывают, а мы что, не гиганты мысли?! Барнаул нью Бобровка! Тоже цивилизация на полкрая! Только вдумайтесь в размах развития её – цивилизации!.. Китайцам надо врезать по полной! Пусть нос не задирают. Вам медаль за это повесят!
- Вот это фонтан!.. На проект века тянет! – ухмыльнулся ретроград.
- Вот это помыслы! Что там, егерь или геолог? Так, мелкотравье… - заключил прогрессивный пиит и рационализатор.
- Да, друзья, заболтались мы о гуманной пропасти ГУЛАГА и о монументальных проектах! – решил с надоевших тем переключиться Милешко. - Яков Семёнович, мы знаем, что вы заняты своими «Размышлениями…», а вот как у вас насчёт поэзии? Что новенького?

Яков Семенович Громов по складу характера был как вулкан – кипящий, взрывной, а в литературе даже и бескомпромиссный. В свои пятьдесят лет он не ведал душевного покоя, метался как «гордый буревестник» среди скал и водных морских пучин, носил идеи Света и Истины непоколебимо, и страдал. Литература официальная его не принимала.  Но в помыслах его только ею он и дышал. С ясным синеоким взором, с рубленным прямым носом, с густой проседью взлохмаченной шевелюры напоминал он льва неспокойного, рычащего, но все же цепного, домашнего.

- «Размышления в конце века» у меня преимущественно написаны давненько. По Канту я ещё диссертацию писал, будучи аспирантом. А из стихов, пожалуй, можно прочесть сонеты. Встал, поставил чашку с недопитым чаем на столик, казалось, заглянул в глубь своей души, и каким-то просветленным, чистым баритоном воспроизвел свои сонеты, как молитву:

Всему – свой срок: У жизни – свой черёд,
У смерти – свой…

Давно пора душе остепениться,
Остыв, понять, что на дворе зима:
В снегах – глава, в седых дымах – дома.
Волшебный мир, в тебя готов влюбиться!
Видать, пришла пора, как говорится,
Прозренья духа, доброты ума.
И с полок к сердцу тянутся тома,
Бери, читай: вот Пушкин, вот – Петрици.
А вот – Платон! Скажи, солидный том,
Какой наукой хочешь поделиться?
Ты, мудрый эллин, скажешь мне о чём?
Кто твой «Тимей»? Простец или пророк?
Смогу ль понять, где сток, а где исток?
Душа моя! Перед тобой – граница.

Душа моя, перед тобой граница,
Где нет ни благ, ни связей, ни алчбы,
Превечный мир, живущий без судьбы,
В нём всё – одно, в одном – всего частица.
Взыскуя, рыщет Дантова волчица.
Все перед ней – холопы и рабы:
Склоняя выи, бьются об пол лбы.
Звучат мольбы: «Не обездоль, царица!
Утешь и дай!» – и всяк к себе гребёт.
Взывает сердце к суете постылой:
Кубышка – вздор! Да много ли в ней силы?
Ведь смерть – не люди, взяток не берёт.
Как ни хватай, у краешка могилы –
Черта времён, где золото не в счёт.

Черта времён, где золото не в счёт, –
Предел всему: Дельцу, творцу, поэту.
Скорбит душа: какую спустит смету
Делам моим незримый счетовод?
Жизнь – путь к любви. Я этот мир и тот
Спешу понять, переступая мету:
Какую мзду, везя нас через Лету,
Харон на переправе предпочтёт?
Спрошу его: «Любезный, за душой,
Поверь, обола ломаного нету.
Так как же быть, приятель, с беднотой?»
И спросит он: «Что прихватил с собой?»
И я ему: «Всегда готов к ответу:
Любовь к добру – мой слиток золотой».

Он опустил голову, и грива волос осыпалась на лицо. В зале воцарилась тишина, он сел на скрипнувший стул. И только после этого все задышало, пришло в движение…
Липин Андрей – любитель изысканного художественного слова вдруг ожил. Но на сей раз с идеей.

-  Есть у нас здесь два полярных мнения. Если хотите – два разных мира! Мир Великого Инквизитора в образе мыслей нашего Влада Лаванова и понятие духовной свободы эллинского прагматичного Запада. Как вам такая приправа?!
Яков Семенович вскинул равнодушный взгляд на Лаванова и заявил:
- Но я бы не стал тягаться с пещерной человекофобией. С духом свободы связи здесь не может быть никакой.
- Яков Семёнович, мы не о связи, а, наоборот, о борьбе противоположностей, - пришел на помощь соратнику Милешко.
- Ну, если эту фобию можно называть взглядом? То ради бога…
Лаванов почти вскрикнул:
- Какая же это человекофобия?! То ленинизм, батюшка, а не брызги мокрот в свободном полёте!

- Давайте не будем бодаться, а поговорим по существу, - продолжил навязывать Липин. - Тема-то заманчивая!.. Все мы бредим поиском справедливости. Мало того, это понятие будоражит мир с сотворения человечества. Ведь ещё Бог наказал Адама и Еву за непослушание. А это Его решение и есть вопрос о справедливости… Кто бы мог подумать, что это понятие будет вечным странником в помыслах людей и будет будоражить каждого из нас всю жизнь!
Милешко со свойственным ему юмором вставил:
- Если есть желание не покидать младенческий возраст!
 - Ну, Евгений Сергеевич, - напомнила о себе Варина, - комментарии у вас как у Мефистофеля! А если вычеркнуть из сознания мечту о справедливости, то и река жизни потечёт в обратном направлении. К деградации личности и общества?! В таком случае станем лицемерами и только…

- Возьмём хотя бы идеологию ленинизма в творческой интерпретации Лаванова! – предложил Базуев. - А идеология эта вовсе не ленинская – она стара как мир, так же, как понятие и мечта эта. Великий Инквизитор Достоевского тоже мечтал о ней, мало того, обратил эту мечту в принцип цезарей – дай хлеба страждущим, а потом разделяй и властвуй! Что нужно смертному – хлеба?! Хлеб – это высшее проявление справедливости.
- А не примитивная ли это трактовка ленинизма?! Пятьдесят пять томов – это гигантский труд о совершенствовании, преобразовании общества!.. – наконец как бы вышла из тихой заводи Гаврилина Люба – женщина поэтически одаренная и страстная в своих убеждениях. С цыганскими жгучим взглядом, с пучком пружинистых волос под стрижку «Каре» и с татарской выпуклостью щек.
-  И эсеровский террор – преобразующая сила идеи! – кто-то обранил в пылу зарождающейся полемики.
- Лес рубят – щепки летят! А как вы хотели? Иначе изменить ничего не возможно… - не унимался Лаванов.

Наконец Громов не выдержал и начал раскручивать всю силу своих убеждений: 
- Да будет вам о пустом звоне понятий… Как говорят, пора бы и о душе подумать! Душа, согласно Платону, – обиталище ума. Но если ум лишается главной своей опоры – стремления к духовности, без божества, без вдохновенья, то он становится постепенно бездомным, как бродяга. Шатаясь разными дорогами, он определяет степень своей бессодержательности и бытие своего времени. В таком случае эта бессодержательность несёт в себе больше игру поэзии, чем историческую правду. Какими бы ни были привлекательными разговоры о прогрессивном движении, они несут в себе зерно заблуждения, потому что сознание, зачарованное стайерским искусством, ничего не создаёт. Как всякий кочевник, его вечное движение превращается в движение вечности. Им некогда, они не задумываются, куда заводит их вечная беготня. А остановившись, они видят обычные тупики, куда заводит их, играя, разум! Культурно-исторические мытарства ничего, кроме усталости, не приносят. Жизнь – это мудрость! Мудрое всегда движется, когда захочет, и, никуда не бегая, всюду бывает. Эта точка зрения более соответствует истине! С отказа от идеального и начинается омирщение практического и творческого сознания. Признавая власть реального, самоволием совершается самое гнусное посягательство на всё, что сопричастно с духовными началами и нравственными ориентирами. Истоки обеднения жизни – гонение на дух и подавление стремления к свободе.
Тут и Базуев не сдержался. Заманчиво стало опровергать друг друга.
- Да, лекторий о душе примечательный! Но если без обетованного ума? Не по-эллинскому, а по-православному? Марксизм тоже исходит из западного понимания духа и свободы. Только Платон против омирщения духа, а Маркс о мирском духе. Надо признать, что Марксу плевать было на вот это понимание духа. Его столбовая дорога – экономическое равенство духовных и бездуховных винтиков общества! Понятно всем, что его религия о душе мирской, хлебосольной, без Царя в голове, о власти экономического равенства…

А у Гаврилиной накипело свое. Оставаться в стороне не ее кредо. Она уже разгуливала вдоль длинного окна и, приближаясь к форточке, запускала туда тонкие струи сигаретного дыма. В пальцах она умело крутила сигарету «Интер».
- А что произошло на современном Западе? Ничего! Ничего не изменилось со времён инквизиции. Если не считать более сытую жизнь и опрощённые бредни о свободе… Кто нам сейчас преподаёт уроки об устройстве общества?! Если Европа грабила мир с такой же эффективностью, как и Америка, то у Европы хоть какое-то моральное право есть кивать на себя. У ней культура глубокими корнями уходит в историю. Толпы русских безумцев рванули, как стаи перелётных гусей, не только в Европу, но и туда. Обогреться от зимних заморозков из России и вдоволь набить желудок?.. И что же есть Америка – Сияющий Град на Холме?! Мечта русского вольнодумца?! Чьи потомки пытаются диктовать нам своё мировоззрение? Штаты обустраивали выходцы из Европы, но не те, кто веками возводил западную культуру, а пираты, каторжане, беглые и рабы… Всего-то четыре поколения! Потомки этих ничтожеств теперь разрушают не только наше понимание своих корней, но и европейскую культуру насилуют и истребляют! Теперь страдают парафренией – психической бредятиной и исключительностью! Варвары не на Востоке – варвары на Западе!..

- Хорошо сказано о разложении Западной культуры, - возразил Базуев, - но в первую очередь разлагаемся-то мы с натянутой за уши теорией коммунизма. В ней нет никакого духа, кроме омирщения его. Соборность реорганизовали в коллективизацию. Одну религию подменили другой…
А Ольга Варина, как бы вторя тому вставила:
- А как превознесли маленького человека по Белинскому!.. А маленькому человеку только позволь стать городничим! И будет горе другим, хоть городничий родом из маленьких, но уже большой хлыст! А позволь городничему стать генералом – и всем будет трагедия!.. И позволили! А что случилось? Умопомешательство!
 - Эллинская культура Запада далека от нас и не ложится на нашу православную почву. Пропасть между ними, - продолжил гнуть свою линию Липин. - Красиво и глубоко сказано Харону-гробовщику: «Любовь к добру – мой слиток золотой!» Да, Яков Семёнович, брависсимо! Но у Платона дух исходит из ума – «душа – обиталище ума!», а в православии – наоборот! Там Разум управляет духом, а у нас дух управляет разумом!..
- Но, в конце концов, не Платон, а Гегель определил конечную точку миропонимания – это Истина! – не сдавался Громов, - Потребность в ней и составляет отличие духовной природы от природы чувственной и наслаждающейся…

Базуев бродил по комнате вдоль окна, протянул руку к Гаврилиной, взял дымящую сигарету у нее, выдохнул дымок, закашлялся с непривычки, вернул сигарету и каким-то скрипучим голосом заговорил:
- Соглашусь с вами. Все ищут истину, но не все знают как. Апостол Павел указывал, что душевный человек не принимает Духа Божия и считает это безумием; и не понимает, что об этом надо судить духовно. Утверждает он то же, что и Гегель. Душа – это чувственный мир, а дух обращён к познанию Бога, самого себя и мира духовного. Всё это вмещается в одно понятие – душа. Одно в высшую сферу души – дух, другое в низшую, чувственную. Но высшая сфера души – дух, познаёт истину, а не разум ищет её… Хотя, честно говоря, в практическом смысле ставку в поиске истины я делаю больше на разум.
Наконец посетило откровение Варину.
- Боже! Это только подтверждает сказанное! – воскликнула она. - Там разум обращён к душе, а у православного душа сердечна, а дух – генератор любви и веры. Дух, встроенный в душу, подвигает разум к добру и свету!.. Но не к суете!..

- Католик Арий утверждал: Христос начален, Бог безначален, - загорелся Липин. - Сын – это не Бог, а просто его творение! И был проклят Востоком… Восточное христианство утвердило иное – Сын Един с Отцом: Святой Дух Един с Отцом и Сыном. Мы несём миру единосущность понятий – Запад разделяет. У нас Церковь – это Христос, там – это Папа Римский, посланник Петра. И что из всего этого следует? Очевидное – это чистой воды прагматизм Разума! Они делят Единую Сущность, а потому та истина не обожествлена. А Папа – человек грешный, для католика замещает собой Бога, а то, что Папино, – не Богово и не Истина!

Гаврилина судорожно затушила сигарету, раздавив ее в пепельнице и критично заявила:
- Замысловато вы нагородили, друзья, однако – это церковь! А нам, атеистам, русский дух надобен, и душа – чувственная, да без всяких апостолов! Вот и все фигли… Послушаешь, так вас пинками из церкви не вышибешь!
- Из храма души, Люба! – с мягкой улыбкой, почти мурлыкнув, поправил Липин.
-  Для кого храм души, а кто в попы чешется! Что ж тут надувать щёки и напрягаться. Истина – это и есть любовь! И тут я с богословами едина! И к чертям эти все ваши софизмы!..
-  А моя бедная мама всегда говорила: у меня душа в груди трепещется, когда давление вскакивает… и дух захватывает, душа мерцает христовым порывом, будто под купол храма улетает -  заключил разговор Семибратов.

Когда Базуев покидал это суетное сообщество, в памяти лица мелькали непрерывной чередой, мысли пленниками витали в этой литературной обители, а муза творчества уносила его куда-то в горы Парнаса и Геликона.