Зазибал

(Рассказ)

Воскресное утро в двухкомнатной квартире панельной «девятиэтажки» пахло остывшей за ночь постелью, тяжелым матовым светом занавесок и той особенной, звонкой тишиной, которая бывает только на рассвете. За окном, сквозь частокол тополей, глухо ворчал рижский трамвай — тяжело, с металлическим скрежетом выбираясь на утренний маршрут.
Роберту было ровно пять лет и три месяца.
Он вылез из своей кроватки бесшумно, как котенок. В большой комнате стоял полумрак. На стене висел большой цветастый ковер с восточным узором — в темноте его орнамент казался загадочным лесом. Родители спали — оба разом, раскинувшись на широком полированном диване-кровати, укрытые до подбородка выцветшим клетчатым байковым пледом. Отец лежал на спине, тяжело и ровно дыша, а мама уткнулась лицом в подушку.
Роберт проследовал на кухню. Навесной шкафчик гарнитура из светлого шпона слегка скрипнул. До ручки холодильника «Минск» удалось дотянуться с третьего прыжка — пальцы зацепились за тугую хромированную ручку, дверца подалась с характерным глухим чмоканьем резинового уплотнителя. Роберт встал на цыпочки, заглянул в синеватое морозное нутро и замер.
Она лежала на нижней полке. Настоящая докторская в натуральной целлофановой оболочке, перетянутая крест-накрест нитью, с металлической скрепкой на конце и синеватым штампиком ГОСТа прямо на шкуре. Тяжелая, упругая, пахнущая чесноком и далеким гастрономом.
Извлечь её оказалось делом чести. Метровый батон поддавался неохотно, но Роберт был настойчив. Наконец трофей рухнул ему прямо в объятия, придавив к линолеуму в мелкую крапинку. Нести обратно на кухню не имело смысла; завтракать нужно было здесь и сейчас, прямо у дивана, на ворсистом ковре.
Он уселся, с усилием уперся пяткой в мягкий бок колбасы и принялся отдирать зубами металлическую скобку. Целлофан не поддавался. Слюна капала на ковер.
Роберт подполз к дивану. Тяжелая палка колбасы легла на край родительской подушки с глухим стуком.
— Папа, — шепнул Роберт. Никакого эффекта. — Папа! Вставай!
Мальчик ухватил отца за волосатое предплечье и принялся раскачивать.
Отец открыл один глаз. Мир расплывался: серая полоса света сквозь тюль, полированная стенка в углу комнаты, чешский хрусталь в серванте и — на расстоянии вытянутой руки — монументальное сооружение из докторской колбасы, увенчанное взъерошенной макушкой сына.
Отец моргнул, прогоняя остатки тяжелого сна, шумно вздохнул сквозь усы и хриплым, прокуренным голосом произнес: — Роберт… Ты откуда это взял? С ума сойти, шести еще нет. — Ам, — безапелляционно заявил Роберт, тыча пальцем в розовый срез. — Ам-ам. Кушать.
Отец тяжело поднялся на локте, сокрушенно покачал головой. Нащупав на тумбочке круглые очки в роговой оправе и маленький складной ножик с потертой костяной ручкой и отломанным ногтевым зацепом, он щелкнул лезвием.
С сухим щелчком сталь вошла в упругую плоть колбасы. На лакированную поверхность полированного журнального столика упал первый толстый кругляш, за ним второй. Отец нарезал щедрые, массивные ломти.
— На, ешь, — пробормотал он, падая обратно на подушки и натягивая плед на плечо. — Только смотри, крошки на ковре не оставляй... И всё, давай спать. Убери колбасу в холодильник.
Роберт сгреб добычу в охапку. На лице отца уже снова проступала печать глубокого сна.
— Роберт, — строго, сквозь сон повторил отец, не открывая глаз. — Колбасу — в холодильник. Слышишь?
Мальчик посмотрел на отца снизу вверх, прижал к груди пахнущую специями драгоценность и четко, с абсолютной детской безапелляционностью отрезал: — Зя… Зя.
То есть — нельзя. Холодильник закрыт, ночь закончилась, закон суверенитета колбасы вступил в силу.
Отец, уловив эту железобетонную логику, понял, что мира не будет. Он резко, без предупреждения, рывком сел на диван и протянул руки, намереваясь конфисковать батон в пользу государства.
Роберт отпрыгнул назад, заслонив колбасу всем своим маленьким телом. В его глазах вспыхнул первобытный огонь сопротивления. Он прижался спиной к дивану, обхватил колбасу обеими руками и, глядя отцу прямо в глаза с полным осознанием трагизма момента, звонко, отчетливо и совершенно по-взрослому бросил в утреннюю тишину квартиры:
— Зазибал!
Отец замер с протянутыми руками. На секунду в комнате повисла абсолютная тишина — только за окном трамвай звякнул на стрелке, отмеряя начало нового буднего дня. А потом взрослый мужчина откинулся на подушки и затрясся от беззвучного, знойного смеха, сотрясавшего весь диван.
От этой тряски проснулась мама. Она сладко зажмурилась, приподнялась на локте, протирая глаза, и вопросительно посмотрела на содрогающегося от смеха мужа. Потом перевела взгляд на ковер: перед ней стоял насупленный сын с исполинской палкой докторской колбасы наперевес, вокруг валялись нарезанные кругляши, а воздух наполнился густым ароматом чеснока.
Мама все поняла с первого секунды. Она уже открыла было рот, чтобы строго сказать: «Опять ребенка раскармливаете с утра пораньше…», как вдруг Роберт, всё еще не выпуская добычу из рук, смерил маму тяжелым, уставшим от взрослых взглядом и повторил с нажимом:
— Зазибал…
Мама моргнула, переглянулась с мужем — и в ту же секунду они оба покатились по дивану, уже не сдерживаясь, заполняя всю комнату громким, утренним, заразительным смехом.
Роберт нахмурился еще сильнее, но спорить со взрослыми больше не стал. Он победоносно откусил первый толстый кусок и зашаркал в кухню. Жизнь удалась.