Внутри и снаружи

 Лепестки розы своей мягкостью ласкали и даровали долгожданый покой, Орлео с наслаждением полностью погрузил свое припухлое бледное лицо в ароматные вельветовые недра.
Стояло раннее утро, если снизойдет благословение- небо будет затянуто тучами. Больше всего на свете он не выносил голубого неба, его губительной праздности, яркости, бессмысленности, разверженности и открытости. Забраться глубже в темный и безопасный угол, под землю, в нутро сомкнутых стен, лишь бы защитить себя, спрятаться и сокрыться. Забраться глубже в благоуханное лоно розы. Обнаженное небо полно невидимых глаз, и только с наступлением сумерек он может выбраться из своего укрытия.
Назойливый голос вновь прорывается сквозь слои и внутренние невидимые мембраны, тянется к свету как упрямый живучий росток. Покрывшие влажную траву лепестки помялись и поблекли. Если бы можно было остановить время и момент вечного цветения- Орлео покорно забальзамировал бы себя в этих мгновениях. Но цветы неизбежно умрут. Одна лишь мысль об этом прокалывала его сердце как тщательно отполированная острая серебряная вилка.
Скоро будет накрыт стол, а его волосы тщательно причесаны и зализаны маслом, из кухни будет доносится бессмысленный смех. Да, они приспособились и научились жить в новых условиях, адаптировали это запустевшее изобилие под свои нужды и даже ухитрились получить некоторое удовольствие от процесса. Можно сказать, они заново обрели свои жизни. Тому, кто проклевывается глубоко внутри, этого недостаточно, и он вновь будет пытаться выкарабкаться и наконец сделать свой первый полноценнй вздох.
Орлео корчился в зарослях густой напитанной росою травы посреди бархата опавших розовых лепестков. Стоило бы подняться с земли и как можно скорее вернуться в дом, ведь в любой момент небо может очиститься, и тогда ядовитая голубизна словно радиация прожжет его насквозь. Орлео знал, что они были ему обязаны, посему проявляли должное уважение и почтение, хотя в других обстоятельствах он непременно вызвал бы у них лишь небывалое отвращение.
Орлео почти что закричал от охвативших его волн подступающего раскола и грядущего разветвления, но чьи-то заботливые руки помогли ему встать, бережно смахнули липкие розовые пленки с помятых штанов и зеленые огрызки газона с волос. Он был заперт в изнеженном белом рыхлом теле, неуместно чувствительном и бесполезном. Медлительное, неповоротливое тело, белый кит, на тонкой коже которого от малейшего прикосновения распускались синяки словно облака выпущенного осьминогами яда в подводных глубинах. Орлео знал, что его никогда не бросят, ему обязательно окажут помощь, и более того- с него будут сдувать пылинки всю оставшуюся жизнь. Его отведут от мерцающего экрана, вызывающего приступы внутреннего эпилептического содрогания, отвлекут его внимание от подступающей небесной синевы, острыми лезвиями кромсающей его изнеженный мозг, ему помогут преодолеть разрозненность и разобщенность. Ему не нужно ни о чем беспокоиться. От него лишь требуется одно- продолжать искать.
Чистые белые диски тарелок, посуда без единого узора, пятен и следов, выцветшие обои и начисто выбеленные потолки проплывут мимо. Потом его возьмут под руки, попросят забыть об умирающих цветах и отведут в бесконечные лабиринты галерей. Ведь именно так все и началось. Им достался этот мир простым и незапятнанным. И они присвоили его себе, впитали его выбеленность словно с молоком матери.
То отдельное и обособленное, что обитало в глубоководье его существа, обязательно потерпит фиаско при попытке придать себе голос, и Орлео вновь сможет обрести временное спокойствие. Но все же порой необходимо давать этому внутреннему созданию возможность обретать голос на несколько мгновений- и все ради того, чтобы найти. Но делать это нужно с крайней осторожностью во избежание каких-либо попыток полностью завладеть телом, пусть хоть и таким нежеланным, грузным и малоподвижным.

Его оставят в покое за наглухо закрытой дверью. Орлео знал этот алгоритм наизусть.
Коридоры по-прежнему бесконечны, и он врят ли найдет в себе силы дойти до конца. Ему подготовят его величественный бархатный королевский трон цвета переспелых гранатов и помогут на него взойти во имя созерцания. В день он обязан созерцать не менее десяти картин. Ключ повернулся в двери.
Здесь безопасно, сухо, темно и прохладно, все элементы благополучия присутствуют в достатке. Он провел рукой по своим изрядно поредевшим волосам, совсем скоро их покроет пепел седины. Эти лабиринты галерей- самодостаточные системы, которые могут утолить любой вид голода и сенсорных ощущений. И главное- они есть укрытие, в котором он может переждать приступы распахнутого наполненного светом неба и дождаться, когда небесная голубизна наконец исчерпает себя. Картины, роскошные, изысканные и элегентные, вызывали частичное помутнение рассудка. Десятки, сотни и тысячи картин в увесистых золотых рамах, тяжеловесные и масляные. Шедевры самых разных эпох. А Орлео- их созерцатель.

 Мы просим тебя. Пожалуйста, постарайся нас спасти. Помоги нам совершить переход.

Он слышал эти просьбы ежедневно. И, осознавая их тщетность и невыполнимость, молча продолжал подыгрывать в этом действе. Сегодня перед его взором возвели относительно небольшую по размерам картину. Принесли вместительные фарфоровые чаши, полные фруктов. Его личность должна удержаться и не рассыпаться, а иначе его сознание расползется во все направления и потребуется время, чтобы собраться воедино. Время же для них было на вес золота.
Орлео порой слышал приглушенные свисты и даже взрывы, но они были настолько редкими и случайными, что ему не удалось постичь причин и следствий.
Сегодня его обслуживала молодая светловолосая девушка. Она, прибыв в галереи, проникновенно посмотрела ему в глаза и с придыханием произнесла, что он- их последняя надежда. Он просто обязан найти выход. Точнее, вход.

Если не получится с этой картиной- не страшно. Картин огромное множество, они неисчерпаемы. Чего у нас в избытке- так это картин. Но вот времени в обрез. Постарайся, прошу.

В ее глазах лихорадочно блестели слезы. При виде их Орлео ощутил, как то, что таилось в самой его сердцевине, готово было уползти в темный угол и там высохнуть. Девушка тотчас осознала свою глупость.
Она кончиками пальцев коснулась стоящей перед ним картины: мраморные статуи в роскошных дворцовых ваннах-купальнях частично преображаются в прекрасных молодых девушек. Орлео был готов погрузиться всецело в картину, просканировать ее на предмет внутреннего импульса. Он дотронулся до шершавой поверхности, ощутил плотную шероховатую текстуру масляных красок и одновременно невероятную шелковую мягкость, некоторую заковыристость, и какой-то подвох. Но картина упрямо не желала откликаться и раскрываться.

Ты сможешь. У тебя уже получалось раньше, значит, получится и сейчас. Попытайся. Сосредоточься.

Почему одни картины раскрываются как двери домов гостеприимных семей, а другие остаются закрытыми словно двери древних склепов? Почему он не властен над картинами? Отчего не может силой разбить их панцирь?

Внезапно Орлео обвел глазами свою мятежную собеседницу. Ничем не примечательные незапоминающиеся мышиные черты лица, обобщенные и невзрачные. Но вот на ее плече, остром и белом как кусок мела, горделиво восседал миниатюрный черный вертолет словно назойливое насекомое-кровопийца. Орлео как никто другой обладал определенными знаниями о цикле жизни черных вертолетов. Представшая перед его взором особь была взращена в глубине одной из ее клеток, она непременно попадет в кровоток, припадет своим клювом или же невидимым хоботком-губами к внутренним органам и спинному мозгу жертвы и будет пить ее жизненные соки пока не насытится. Стоит ли говорить жертве о том, что она- жертва? Не в первый раз этот вопрос посетил затуманенный разум Орлео, и он, глядя на ее бледную бесцветную кожу, едва заметные капли пота над ее дрожащей верхней губой, на расширенные изумленные зрачки и, захлебываясь ее сгустившимся отчаянным нетерпением, принял решение не говорить. Рано или поздно она сама об этом узнает. Когда ее кожа начнет чернеть и твердеть- она непременно поймет, что именно происходит. Обычно зараженные имели привычку до последнего скрывать свое состояние, прекрасно осознавая, что если им все же удастся когда-нибудь выбраться из этого места- в дальнейшем перемещении им будет отказано. Они- угроза. Необходимо оставить позади безнадежно зараженных, чтобы только не подвергать опасности тех, кто может спастись. Но у нее еще есть время пожить. Орлео был одним из немногих, кто мог видеть черные вертолеты на ранних этапах их жизненного цикла. И он был единственным, кто был в состоянии открывать картины.

Девушка с черным вертолетом на плече продолжала нервно и воодушевленно поощерять его и вдохновлять своей верой в его успех.
У нас сотни картин. Одна из них обязательно нам откроется. И мы будет спасены.

Она не знала, что была заражена еще задолго до того, как они вошли в самую первую картину. Она не знала, что все они были безнадежно заражены.

 Когда несколько месяцев назад они выпали из рамы словно из окна чужого дома- они оказались здесь. В этом необитаемом и всеми забытом месте, где болезненно голубые небеса могли вмиг сменить свой окрас, где от горизонта отламывались куски чего-то жесткого и беспросветно черного, похожего на металл, где над их головами словно доисторические подводные левиафаны проплывали колоссальных размеров летательные аппараты, угловатые, угольно-серых оттенков, с редкими вкраплениями маленьких круглых иллюминаторов. Но они привыкли, как привыкали и в предыдущие десятки раз. Главное- отыскать картину, открыть ее нараспашку, живую и трепещущую, и войти внутрь. Если надо- протиснуться и просочиться. Приспособиться к местным условиям и образам, обрести жизнь, где жизнь теоретически была невозможна.
Она похлопала его по плечу и поспешно покинула затопленные картинами комнаты. Должно быть, если она сейчас выйдет на улицу, то обнаружит, как гигантские летающие конструкции бороздят небо, почти полностью закрывая солнце массивными неуклюжими телами. Не то чей-то транспорт, не то неизвестный биологический вид, они словно высеченными из камня исполинскими геометрическими формами идеальных пропорций терроризировали небо одним своим присутствием, беззвучно и обездвиженно зависая в воздухе. Их угрюмая угловатость, невероятные размеры, карнавальный желтый блеск иллюминаторов и огней завораживали, очаровывали и внушали дикий необузданный первородный страх. Давящая неопределеннось- это то, что они всем своим видом символизировали. Просто символ, метафора, средство выражения и на этом- все. Они не нападали, не предпринимали каких-либо попыток приземления, не проявляли интерес и не выходили на прямой контакт. Они периодически появлялись и на этом- все. Сам Орлео неистово радовался и даже ликовал при их появлении- они непременно закроют собой пронзительную кричающую синеву небес, погрузят окружающее пространство в приятный обволакивающий прохладный полумрак, привнесут спокойствие и гармонию. Когда они вошли в эту картину, летающие конструкции уже частично закрывали собой отвратительную голубизну, будучи неотъемлемой частью того микромира, в котором они оказались. Как и буйно цветущие ароматные розы, бархат кроваво красных лепестков которых заворожил Орлео с первого взгляда.
 Необузданная тайная его часть, своеобразное альтер-эго, нередко брала бразды правления в свои руки. Наверное, именно благодаря этому осколку его личности Орлео мог лицезреть живые картины. Ожившие картины? Картины, которые были оживлены им? Или же картины отчасти взломанные?

 Именно в этот день красный вельветовый трон, обрамленный позолотой, показался ему крайне неудобным. Орлео в него не вмещался, вытекал словно вышедшая из русла река. Картина, заботливо расположенная перед ним, не проявляла ни малейших признаков жизни. На ее вратах висели замки. Если так будет продолжаться- они врят ли смогут проникнуть в новые пространства. Фрукты неприятно благоухали, их аромат казался абсолютно неуместным в этих темных прохладных бесконечных комнатах.
Если Орлео в скором времени все же найдет вход- то что дальше? Бежать из картины в картину, окончательно и бесповоротно погружаясь в дебри и глубины? Какой в этом смысл? Они все давным-давно заражены, споры черных вертолетов еще много лет назад проникли в самую глубь ДНК, в ядра клеток. Правда заключалась в том, что мир картин, как они все наивно полагали, не способен был защитить их от заражения. Глупо было надеяться на то, что картины послужат барьером и фильтром. Перемещение никогда не было спасением от эпидемии черных вертолетов. Рано или поздно кому-то придется это признать. Это не может так больше продолжаться. Все эти транзиты были абсолютно бессмысленными. Или же все-таки имели смысл?

 Орлео, пересиливая себя, неторопливо поднялся с трона и на своих раздутых отекших ногах направился в темное нутро коридоров. Галерея-лабиринт, стены которой были увенчаны вариативностью картин, завораживала своей неисчерпаемостью. Так уж и быть- он постарается как можно быстрей отыскать искомое. Нужно лишь позволить своему скукожевшемуся внутри осколку выйти наружу, отпустить контроль и забыть на время о том, что в этот самый момент высоко над ним раскинулось ядовитое голубое небо. Где-то глубоко внутри словно отворились створки, изнутри полился мутный свет. Отдаленный силуэт чего-то неминуемого неотвратимо приближался, заполняя собою все.
Когда это началось? Где была исходная точка? Кто принял это роковое решение- спрятаться внутри картины от губительной эпидемии? Есть ли шанс вернуться обратно? Медленными неторопливыми шагами он продвигался все дальше, будто погружаясь в недра пещер. Тусклый грязно-желтый свет обрамлял увесистые рамы, порождая нездоровые блики.
Ему бы остаться. Существовать в унисон с прекрасными горделивыми розами, каждый день вдыхая их аромат. И не страшно, что небо может в любой момент обернуться жгучей голубизной, Орлео все вынесет и приспособится. Лишь бы больше не убегать.
Он на несколько мгновений лишился себя самого и отдался во власть того, что обитало в глубине его собственной личности. Внутренний радар зафиксировал пульсацию. Если последовать на этот зов и откликнутся на сигнал- картина будет найдена. Орлео, хоть и был вытеснен на периферии, почувствовал всем своим существом- картина наконец явила себя. Она, накалившаяся внутренним жаром жизни и бешеной пульсацией, отворилась и была готова принять в себя инородные тела и сознания. От картины его отделяли лишь несколько шагов. Раздвоенность его личности постепенно спиралью сворачивалась внутрь себя словно молодой росток папоротника. Ладони нагрелись, сердце сбилось с ритма. Он мог позвать их прямо сейчас. Они бы тотчас сбежались и с неутолимой жаждой нырнули бы вглубь, сгинув там как в бездонной морской впадине.
Когда он вновь собрался воедино и обрел утраченную цельность, то вообразил, как через пару часов они все сгинут в картине. Он дождется, когда от них не останется и следа, когда выветрится шлейф и заглохнут звуки. Они будут уверенно полагать, что он непременно последует за ними, как и всегда.
Но не в этот раз. Орлео останется здесь один на один с благоуханной красотой роз.