И больше он не возвращался

 И зачем он только решил вернуться?
Бледно-зеленая полноводная вздувшаяся река окружила его со всех сторон, сжала в тиски своими высокими малахитовыми водами. Пики исполинских причудливых зеленых холмов источали пряную сырость и со стороны выглядели как бугристые мхи ядовитого зеленого оттенка. Разлившаяся горечь зелий, болотная вода, мутное содежимое пробирок. Отвратительная наглая и всепроникающая красота. Сказка, закончившаяся смертельным отравлением и интоксикацией. Ему ли не знать этих мест? С каждым вздохом казалось, что невидимые микроскопические споры пробуждаются от многолетнего сна и вновь прорастают в его легких.
А эти феерверки! Махаон закрыл руками уши и зажмурился. Как будто совсем недавно, словно еще вчера. На пологих склонах холмов безудержно взрывались красные трубки с жгучим порохом внутри, густой белесый дым как ненасытный туман пожирал листву и вплотную подступал к реке. Липкая влажность сковывала тонкой пленкой, хотя еще стояла только ранняя весна. И снова- громкие взрывы и облака густого дыма. Вернуться в такое время- недальновидно. Махаон решился на этот шаг исключительно ради дела, которому посвятил всю свою незначительную и ничем не примечательную жизнь.
Эти взрывы- способ почтения. Необходимо создать как можно больше шума и дыма, усеять траву разорванными красными лоскутами и провозгласить во всеуслышание свое уважение к мертвым.

Махаон был нетерпелив. Но, судя по всему, его возвращение в эти края не сулило ничего хорошего. Его обутые в изысканные шелковые сапоги ноги непременно увязнут в жирной плодородной земле и полусгнивших листьях. Река в любой момент была готова выйти из берегов, в рассеянных лучах тусклого солнца она выглядела так, словно кто-то расплавил на огне серебряное блюдо и разлил это жидкое серебро посреди вечнозеленых холмов. Когда-то в далеком детстве Махаон предпринимал попытки сосчитать все эти холмы. Но им не было числа. Они простирались до самого горизонта во все стороны и направления, а между ними блестящими змеями струились и петляли реки. В далеком и отнюдь не беззаботном детстве Махаон был абсолютно уверен в том, что по ночам эти холмы оживали и меняли свое местоположение, ныряли вглубь, чтобы затаиться на мутном илистом дне, уплывали в дальние края или просто прятались от глаз посторонних.
Это место словно порабощало, придавливало к земле, создавало чувство неимоверной тяжести. Густой покров облаков вместе с сырыми туманами, плотным благоуханным дымом и сочной пышной растительностью лишали воли и частично парализовали. По реке медленно скользили многочисленные деревянные лодки как местных жителей, так и странствующих торговцев и чудотворцев. Кем был он сам? Он тоже находился на борту одной из таких лодок, но не мог причислить себя к какой-либо из этих категорий. Он- преобразователь.
Махаон все еще помнил, какое великолепие создавали по вечерам эти лодочные фонари, подобные рою светляков, спустившихся с гор на почерневшую поверхность вод. Вечером река оживает, наполняется светом и искрами. А днем- лишь создает видимость жизни. Ему всегда так казалось, и это ощущение сохранилось и по сей день.

 Наконец они причалили к берегу. Пришлось идти по скользким узким тропам и отбиваться от высокоствольных трав. Под ногами громко шлепала грязь, и Махаон предусмотрительно придерживался за влажные ветви деревьев. Он поранил пальцы об острые края каких-то хищных листьв и пригубил собственную кровь.
Сейчас бы вернуться обратно в обитель безмолвия и благородной тишины. Пройтись бы по коридорам из небесных кристаллов, восхититься незамутненным блеском и высокими сводами дворца. Но именно ради благополучия дворца он сюда и прибыл. Вернулся туда, куда не намеревался возвращаться.
Вид деревянных лодок, мерно покачивающихся на зеркальной глади бухты, вернул ему почти что утерянную сосредоточенность. Он торопился, чтобы вновь обрести долгожданный покой и окунуться в прохладу драгоценных камней. Местные жители, облаченные в поношенные грязные одежды бросали на него изумленные и даже несколько озлобленные вгляды, всем своим видом давая ему понять, что он здесь- чужак, и ему не место в этом месте. Но Махаон лишь презрительно задирал нос и упрямо продолжал свой путь. Его официальное торжественное одеяние из нежного шелка цвета наступающих сумерек частично порвалось и испачкалось. Он постепенно терял свою презентабельность. Ему еще предстояло продолжительное время трястить в деревянной повозке на узких ухабистых горных дорогах.
Красота местных бухт и заливов была чрезмерной, от нее становилось плохо и неуютно. Махаон в какой-то момент даже хотел остановить повозку и отдышаться, присловниться к прохладной коре деревьев, погрузиться в мякоть густых сырых мхов или нырнуть с головой в прозрачное полноводье, но, внимательно рассмотрев повозку, это недоразумение, чем-то похожее на увешанную выцветшими тряпками древнюю колесницу, сдержался, понимая срочность своего дела. К взрывам он так и не привык, каждый раз вздрагивал. Его одежда и волосы пропитались едким и сладковатым запахом дыма.
Какая же чрезмерная сырость! Ветви деревьев отяжелели от переспелых фруктов, и их никому не нужные плоды падали на землю и медленно возвращались в почвы. Ветви ломились под тяжестью того, что не могли больше вынести. Повсюду мелькали крохотные фрукты цвета восходящего светила. Детство- как прошлая жизнь. Когда-то давным-давном в уже теперь не существующем мире Махаон жадно и поспешно собирал эти фрукты в свои маленькие ладони. Горсти плодов не вмещались, благоухали и дразнили изобилием. Сладко-кислые и сочные, и каждый год- в переизбытке. Чересчур плодородная земля. Она дает больше, чем нужно, но и жадно поглощает все, что попадается на ее пути. Это земля в свое время чуть не поглотила и его.

 Местные семьи толпились у открытых склепов и бережно омывали белесые кости предков. В этом климате земля ненасытна, она в короткие сроки очищает кости почивших и придает им беслоснежное сияние. Махаон знал, что эти семьи ни за что не отдадут ему выбеленные кости цвета новорожденной луны даже в обмен на целое состояние. Останки вскоре будут запрятаны в семейных склепах, что покоятся в глубинах холмов, а в следующем году ритуалы омовения будут проведены вновь, и сотни торжественно-траурных красных громокласных петард взлетят на воздух во имя поминовения, орошая землю густым багряным порохом и разорванной на части тонкой бумажной плотью оберток цвета свежей крови.

 Чтобы принять пожертвование дворцу Махаону предстояло подняться на чрезвычайно высокий холм, в нутре которого покоилось искомое захоронение. Пики, вершины и крутые склоны были наиболее благоприятными местами для возведения семейных склепов. Махаон приготовился к крутому подъему ввысь по узкой и бережно очищенной от густой травы тропе. Перед великим днем омовения семьи усердно расчищали тропы и воскуривали благовония. Затем торжественно вскрывали печати старинных склепов, извлекали останки почивших родственников и омывали их с почтением. Далее на своих спинах они покорно несли кроваво красные стволы феерверков, и взрывали их в благословенном молчании. Трухлявые размякшие в непроходящей влажности трубки разлетались как взорванная плоть, нежная и податливая, и расползались, окровавленные, покрывая землю и траву своими догорающими останками. Склепы заново запечатывались, а вместе с ними- уста. Сохранить в памяти, и в тайне.
Его же задача- превратить истлевшее в драгоценные камни. Обесцененное- в бесценное. Принять пожертвование, а в случае сомнений и колебаний- убедить и настоять. Как только появляется намек на возможность дара- он мчится на зов вопреки препятствиям. Таких как он не жалуют в подобных местах. Он- словно стервятник в шелковой мантии, хищник, облаченный в сошедшее небо. Он должен проявлять крайнюю осторожность, но риски во имя вечной красоты уже априори оправданы. Его собственная семья отвернулась от него, предав его забвению и отлучив от рода. То, чем он занимается- кощунство и святотатство.
Но сам Махаон прекрасно понимал, что он- алхимик. Он был способен преобразовать останки в блеск драгоценных камней, сделать их частью величественного прекрасного дворца, обители вечной красоты в мире, где ничто не вечно.

 Почвы под ногами окрасились томным багрянцем. Воздух преисполнился необузданным влажным теплом, и сочные листья пресыщенно шелестели при почти что полном отсутствии ветра. Махаон прибыл в пункт своего назначения, чтобы даровать этому миру больше красоты и смысла. Ему навстречу тотчас вышла маленькая скукоженная женщина, завернутая в тонкие платки как луковица в шелуху, несмотря на густую духоту. Это, должно быть, Лира, подумал он про себя.
- Да, это я,- ответила она вслух, словно прочитав его мысли.
Какой звонкий голос, и как он ей не подходит, поразился Махаон. Однако его в первую очередь интересовало, не изменила ли она своего решения. Он заранее приготовился уговаривать и переубеждать.
- Вы можете забрать их прямо сейчас. А вечером мы уедем на юг и больше не вернемся в эти края,- уверила она его, опустив ненужные формальности и отказавшись от напускной ложной вежливости. Бескомпромиссная прямолинейность.
И все же в ее глазах вместе с невыплаканными слезами блестела и искрилась грусть.
- Мы преобразуем их и...- он по привычке принялся оправдываться и перечислять достоинства подобного действа.
Но Лира незамедлительно его перебила в каком-то грубом нетерпеливом отчании.
- Я не хочу знать, что вы с ними сделаете. Главное- проявите уважение и позаботьтесь.
Махаон обескураженно кивнул. Очень часто родственники, совершающие пожертвования, не желали обсуждать какие-либо детали и особенности происходящего. Он мог это понять, но все же ответ Лиры насторожил его и даже вызвал некоторое внутреннее смятение. Поэтому он, чтобы скрыть свою очевидную растерянность, быстрыми ловкими движениями извлек специальную объемную сумку из плотного шелка, вышитого причудливыми цветастыми узорами, и приготовился к перенесению в нее останков.
- И еще,- неожиданно, словно резко проснувшись от дурманного сна или же опомнившись от приступа сомнабулизма, с какой-то неохотой произнесла она,- Больше сюда не возвращайтесь.
Он невольно ухмыльнулся. Знает ли она, что он уже вернулся? Что конкретно этот момент, окрашенный их предельно личной встречей- и есть его возвращение? Он обратил внимание на ее грубые рабочие руки и шершавые красные ладони. Ее щеки тоже вмиг зарделись румянцем. Она будто и сама была взорванной поминальной петардой, растратившей весь свой пыл на взрыв. Что заставило ее отречься от останков предка и совершить пожертвование? Наверняка, это не было желанием стать частью большего и вечного, приобщиться к надземной красоте или же выразить таким образом принадлежность идеологии. Но тогда что? Чистый прагматизм и отсутствие выбора? Куда она бежит? От кого?
Он всматривался в ее маленькое сморщенное лицо, на которое тенями легли отпечатки лишений и горестей.
При взгляде на это лицо у Махаона возникло предчувствие, что в него на обратном пути будут бросать камни озлобленные местные жители. Это единственное, что они могли сделать. В этих камнях- их гнев и желание добиться справедливости. Если бы они могли- они бы добрались до дворца, снесли бы его подчистую, но они были бессильны, порабощенные бесконечными пиками своих сказочных холмов, почти насмерть задушенные коварным волшебством этих мест и одурманенные тихим плеском малахитовых бухт. Они были раздавлены липкой духотой и вечнозеленым буйством растительности. Они ломались под тяжестью своих родных мест, как ветви фруктовых деревьев под тяжестью переспелых плодов. И не с кем было поделиться излишеством и плодородием, не на кого скинуть этот груз чрезмерных даров. Поэтому все что они могли- кидать в него камни.

 Камни действительно были в него брошены местными детьми, грязнощекими оборванцами. Но он старался этого не замечать. Перед его взором до сих пор стояло скукоженное лицо той женщины, завернутой в слои платков. Она словно бы хотела уменьшиться и сжаться, высохнуть и обесцениться, чтобы только не занимать места, не загрязнять воздух и таким образом очистить дальнейший путь для тех, кто будет после нее.
Махаон с важностью и достоинством погрузился в одну из лодок и занял положенное ему место. Его ценный груз покоился на теплых прелых деревянных досках. Скоро воспламенеет закат, водная гладь постепенно наливалась томными огненными бликами, взрывы по-прежнему разрывали воздух, и Махаон в предвкушении воображал очередной обряд долгожданного преобразования.
Таких как он было немало. Посланцы новой эры грядущей красоты, они наводнили территории дворца, пребывая со всех концов света, и клятвенно обещали стать частью дворца после своей кончины. Идрис принял многих из них в свои объятия, внимательно выслушав их всех и уделив внимание каждому без исключений, пообещав заботиться о них до конца своих дней. Стоит признать, Идрис был отменным властелином. Кем же он являлся на самом деле- не знал никто. Когда он начал возведение дворца- также оставалось тайной, и никто из послов не осмелился попытаться эту тайну раскрыть. Возможно, был и тот, кто задолго до рождения Идриса открыл технологию преображения и начал возведение дворца. Махаон смиренно нес свою службу, давно подавив в себе на корню все зачатки природного любопытства. Ему повезло оказаться там, где он оказался. Порой он даже завидовал самому себе.
 Предстоял долгий обратный путь. Густые тяжелые тучи, отягощенные лиловыми сумерками, спустились почти что к самой поверхности воды, и Махаон оказался в эпицентре всепроникающей туманной мороси. Сначала он тщетно старался укрыть себя старой изношенной тканью, потом и вовсе бросил какие-либо попытки защититься от этой навязчивой водяной завесы. Лиловое свечение сгустилось настолько, что неотвратимо начало свое превращение в обволакивающую тьму ночи. Махаон нервно касался поверхности старой шелковой сумки, чтобы убедиться в целости и сохранности драгоценного груза. Шелк изрядно вымок, но упорно сохранял свою плотность. Махаон в непроглядной тьме смог нащупать вышитые узоры. Наконец в недрах лодки зажглась небольшая лампа, и создалось ложное впечатление, что они были единственно выжившие в недавно почившем мире. Последняя жизнь во вселенной. Полноводная река извивалась и петляла, и Махаон приказал лодочнику приглушить сияние лампы. Почему-то этот единственный источник света, мутного и тусклого, зарождал в его душе гнетущее чувство и приоткрывал дверь в бесконечную пустоту бытия. Наверное, это было связано с тем, что к утру они достигнут области омута, бездонного и вечно окутанного легким полупрозрачным туманом.

 Ему всегда было более чем неприятно ступать на эти берега, ноги вязли в мягкой грязи и красноватой речной глине, сырость порабощала. Но самым неприятным была необходимость следовать по дороге, что полукругом обрамляла впадину разлома, темного и сырого колодца, дикого омута, в котором тонули все возможные и невозможные звуки. Эта дорога была единственной в окружающей ее дикой местности, вокруг нее сгустились скалистые холмы и острые скалы. Махаона всегда охватывало гнетущее волнение, когда он проходил мимо омута. Звуки постепенно затихали, задушенные давящим безмолвием, шаг значительно ускорялся, а вместе с ним и дыхание. Он почти хрипел- но не слышал звуков своего дыхания. Он чувствовал крупную гальку под ногами- но не слышал ее хруста. Иногда он наблюдал мелькающие в лиловых тяжелых туманах силуэты. Он знал не по наслышке, что местные жители прибывали в это место для окончательного избавления от ненужного. Он мысленно вслушивался в их шаги, и ему представлялось, как они тащат по сырой гальке и песчаной крошке безжизненные тела, сбрасывают их в этот бездонный омут, чтобы навсегда предать забвению. Омут жадно поглощал все, что в него было сброшено, при этом никогда не наполняясь до краев, да и вообще, скорей всего, не имея дна как такового. Посему он неизбежно стал местной легендой и способом окончательного избавления от почившего и отжившего свое. Все, что туда сбрасывалось, не могло быть извлечено обратно, изъято или восстановлено. Оно необратимо стиралось с лица земли. Идрис был во многом повинен в происходящем, своей деятельностью и возведением дворца он необратимо подталкивал местных жителей на отчаянный шаг. Они были готовы навсегда упокоить останки своих предков в бездонном омуте нежели позволить Идрису использовать их для строительства дворца. Они преисполнились убеждения в том, что стервятник Идрис не остановится не перед чем, лишь бы возвести свой дворец. И, предавая останки ненасытному туманному омуту, они таким образом оберегали их от губительной алхимии и нежелательного преображения.
Махаон почти что пустился в бега. Порой во время пребывания рядом с омутом у него возникало непреодолимое желание отказаться от своей деятельности и навсегда оставить этот этап жизни позади. В этих краях его могли схватить, послов Идриса многие презирали и желали отправить на растерзание диким птицам. Его в любой момент чьи-то цепкие руки могли выловить из тумана и бросить в омут. Если бы бросили- то где бы он оказался? Иногда у него возникали безумные мысли о том, чтобы добровольно прыгнуть в пасть омута. А что, если забвение, затаившееся в нем- не монстр и не чудовище, не конец и даже и не забвение вовсе?
Наконец, как оно обычно и бывало, звуки вновь пришли в движение, громко и резко заголосили птицы и зашуршала листва, вездесущий стрекот сверчков защекотал уши. Скоро Махаон достигнет желанного озера и окажется в самой его сердцевине, где словно экзотичесий цветок холодным пламенем пылал дворец из дымчатых кристаллов цвета небесного пепла.


 Идрис, окутанный плотными слоями дыма, словно пепельными одеялами, нетерпеливо и грациозно ходил из стороны в сторону как неупокоенная душа.
- Наконец-то!
Он, тонкий, легкий и немного изломанный, вмиг оказался подле Махаона, словно парящий над землей призрак. Радужная оболочка его глаз, малахитово-изумрудная, изрядно потемнела, и внутри нее сгустились тревожные краски.
Махаон был изрядно обескуражен. За время своей многолетней службы его еще никогда не встречал сам Идрис, да к тому же охваченный настолько отчаянной поспешностью. Идрис почти парил над грешной землей в своих дорогих изысканных одеяниях из тончайшего шелка и ароматах благоуханного дыма. Идрис был голубокровным небожителем и предпочитал не иметь прямых контактов с простыми смертными, исполнителями его воли и послами. Дворец, ослепительно прекрасный остров из небесного хрусталя, обитель искусных статуй, бесконечных потусторонних залов-храмов и, казалось бы, самого бессмертия, возносился к небу, словно являясь его продолжением.
Идрис своими изящными длинными тонкими пальцами почти что выдернул сумку из рук Махаона. Его хрупкие на вид пальцы, увенчанные многочисленными сверкающими перстнями с драгоценными камнями, с какой-то дикой звериной силой вцепились в вышитое росписью полотно, в извилистые нити и причудливые узоры. Сумка была выдрана словно дерево с корнем.
- Твоя работа выполнена.
Махаон совсем растерялся, будучи не в состоянии осмыслить происходящее. Все шло не по привычному сценарию. Словно он очутился в совершенно ином мире или теле.
 В каком смысле- работа выполнена?- этот желанный вопрос повис на его пересохших от волнения губах, как утренняя роса на тонком стебле травы, но так и не смог слететь с его уст.
 Идрис, жадно прижав к себе драгоценную ношу, снисходительно пересмотрел свое решение.
- А, впрочем, ты мне еще пригодишься.
Махаону ничего не оставалось кроме как послушно последовать за Идрисом, но как бы он ни старался, все равно не мог добиться такой же легкой поступи, такой почти что бестелесной стремительности. Тончайший шелк разноцветными парусами вздувался и поднимался к высоким хрустальным сводам дворца, и Махаон заметил в правой руке Идриса тонкую и длинную курительную трубку. Сладкий густой дым исходил именно из ее недр.
- Видишь ли, друг, мы неизбежно приближаемся к концу.
Он замедлил шаг, а затем развернулся и заглянул Махаону прямо в душу.
- Могу ли я доверить тебе одно последнее поручение?
Махаон не без содрогания обратил внимание на слово "последнее". Что означает- последнее? В каком смысле? Как ему это понимать? Не он ли посвятил всю свою жизнь этому делу, целиком и полностью? Не он ли принес клятву вечной верности и не завещал всего себя дворцу? Не он ли обошел многочисленные далекие земли в поисках пожертвований для возведения дворца и принял участие в сотнях преобразований?
Так что же все-таки значит- последнее? Неужели после всего, что он сделал для Идриса, он все еще был недостоин уведомления и посвящения в дальнейшие планы? Он настолько сделался неотъемлемой частью и продолжением этого дела, что не мог даже вообразить себя вне контекста. Он- узор на этом полотне. Выдрать его- разрушить полотно.
Идрис тем временем, готовый вступить в области преобразования, протянул тонкое как кружево блюдо с ароматными фруктами. Как жест примирения.
 Махаон от неловкой безысходности задумался и замялся, а когда все же потянулся за фруктами, момент был упущен, Идрис уже одернул протяную руку и поставил блюдо обратно на стол. Он не терпел медлительности и несвоевременности.
- Прошу,- он немного небрежным жестом указал на ранее брошенную на пол сумку.
- Мне... совершить преображение?- Махаон наконец нашел в себе силы подать голос.
- Именно так. Приступай.
Махаон не смел пошевелиться. Он словно прирос к полу и стал элементом этого грандиозного и абсолютно бессмысленного действа.
- А что потом?
Идрис с каким-то нездоровым блеском в глазах протянул ему свою болезненно тонкую курительную трубку, немного изогнутую и волнообразную, словно вырезанную из слоновой кости молнию. Махаон в этот раз отреагировал незамедлительно- схватил трубку, как утопающий хватается за спасительную соломинку, и вдохнул острый пряный одурманивающий дым.
- Что-то ты задержался. Я тебя так долго ждал, места себе не находил. Ты- последний.
- Вы хотите сказать, что дворец- достроен?
Идрис звонко рассмеялся. Его смех- как холодный колкий бархат, разбросанные по мраморному полу жемчужины.
- Достроен? Более чем!
Он взмахом руки пригласил Махаона последовать за ним. Тот, боясь выронить трубку из своих онемевших пальцев, послушно последовал.
- Ты единственный, кто увидит этот зал.
Они оба были почти раздавлены эхом, их шаги отражались от ледяных высоких обезличенных стен и потолков, их вычурной вопиющей красоты. Сколько залов и коридоров было пройдено, сколько арок, лестниц и комнат- сказать наверняка было нелегко. Но они вдвоем продолжали упрямо скользить сквозь эти блистающие минералы по зеркальным поверхностям, будто в самой гуще недостижимых океанских впадин и глубин, куда не проникает свет, сквозь недра подземных кристаллов и драгоценных камней цвета чернеющей синевы. Пока наконец не была отворена дверь и их не обволокло голубоватое сияние неизвестной природы. Это, пожалуй, был самый колоссальный по своим масштабам дворцовый зал, и Махаон тотчас задержал дыхание- перед ним воссияла статуя необычайной красоты, ее движения- застывший в полете танец, глаза, полные мольбы, и протянутые к небесам руки. Она искрилась, сияла и испускала внутренний потусторонний свет.
- Остался последний элемент- порог, ступень для сошествия с пъедестала.
- Что это?- только и сумел в изумленной растерянности вымолвить Махаон.
Идрис усмехнулся и, пожалуй, было чему: все эти долгие годы Махаон упрямо и верно нес службу, не задавая вопросов, не проявляя интерес, не предпринимая каких-либо попыток узнать, кому и зачем он всецело отдал свою жизнь. Таких как он- были тысячи, а может, миллионы. Стая слепых насекомых, чьей главной задачей было одно- выжить посредством принадлежности, за чей-то счет и под чьим-то знаменем. Пусть выживание это досталось им ценой жизни, существование- ценой свободы и осмысленности. Если у кого и были вопросы- они молча держали их при себе, в страхе лишиться покровителя и вместе с этим- почвы под ногами. Эта пьянящая власть, это раскрепощение, эти развязанные руки. Осталось лишь сделать еще один рывок- и все это завершится.

 Идрис не мог смотреть на нее без слез. Эти родные черты нельзя предать забвению, этот внутренний свет будет пылать вечным огнем, пусть и находясь в иной сфере видимости. Он почти построил этот мост. Пусть даже чужими руками и из чужих останков.
- Смысл всего этого- в ней. Все это- ради нее.
 Махаон в трепетном недоумении, очарованный такой неожиданной красотой и ее непостижимым смыслом, граничащим с бессмыссленностью и безумием, взирал на неведомое творение. Колоссальная, монументальная, она несла в себе блеск далеких звезд и галактик, дахыние тайны и саму бесконечность всего сущего.
Оказывается, был смысл. Но не в самом процессе возведения и преобразования, а в неизвестной финальной цели, которая все это время была сокрыта от взоров тех, кто возводил этот дворец потом и кровью.
- Этот дворец- не только мавзолей, но и канал. Эта статуя- не только памятник, но и сосуд.
Махаон невольно сделал шаг назад, ослепленный блеском неземного сияния. Он не осмелился задать вопрос, кому предназначался этот дворец-маволей и для кого был сотворен этот дивный причудливый сосуд. Статуя в любой момент готова была сойти со своего пъедестала, осыпать искрами, потечь жидким кристаллами цвета морских глубин и подводных течений. Она готова была его растоптать, вдавить в землю или же испепелить одним лишь своим взглядом титанов и богов.
 Он вздрогнул и затрясся мелкой дрожью, когда Идрис неожиданно схватил его за покатые плечи.
- Помоги ей сойти.
- Сойти куда? Сойти кому?
- Ей,- он неуместно торжественным жестом указал на сияющую великолепием статую.
- Ее дух, покинув бренное тело, уже много лет не может воплотиться. Знаю, что ты скажешь, друг. Это противоестественно. Это против законов мироздания. Мертвые должны оставаться в стране мертвых и не пытаться вернуться в мир живых. Но знаешь, что я тебе отвечу? Мертвые- тоже живые. Как же она тосковала по мне все эти годы! Как долго я искал для нее подходящие тела! Но плоть- так хрупка и недолговечна. Она в мгновение обращается в прах. Зародившиеся тела не выдерживали ее мощи, таяли и с кровью возвращались в землю. Развитые же тела уже имели в себе носителей и вытеснить их- задача не из легких. Если все же удавалось вытеснить, то тела через какое-то время начинали сгорать изнутри. Никакая плоть не способна выдержать жар ее существа. После очередной неудачной попытки вселения я раз и навсегда оставил идею ее перенесения в чью-то плоть, но вместо этого я нашел способ преобразовывать тленную плоть в гораздоо более устойчивые к внешним воздействиям материалы. Этот неземной мрамор- сколько тел впитал он в себя! Миллионы отдали свою бренную плоть во имя Дворца, во имя памятника ей, пристанища вечной любви и верности единственного, кто ее не забыл.
 Махаон, нервно кусая губы до крови, затуманенным взором озирался вокруг словно затравленный зверь. Из этого буйного бредового монолога Идриса одно ему стало ясно наверняка- от него непременно избавятся. Когда-то много лет назад Идрис наделил его жизнь смыслом: искать строительный материал, преобразовывать подверженное тлению сырье в нетленные драгоценные камни, вносить вклад в такое важное дело- возведение великолепного Дворца. Да, его не волновали финальные цели и потайные смыслы, ведь его собственной целью был поиск подходящих вариантов, ощущение своей нужности и причастности. Неужели он больше никогда не сойдет со скрипучей палубы на дикие берега во имя поисков? Неужели больше никогда ему не придется уговаривать упрямых родственников и с благодарностью принимать пожертвования? Неужели и ему самому никогда не стать частью дворца, что по роковой случайности оказался мавзолеем того, кого он никогда не знал и не узнает? Какой-то чужой ненасытный дух все это время пытался ограбить его, лишить самого главного- осмысленности его собственной жизни посредством причастности к чему-то гораздо большему.
 Махаон протер засохшие глаза. Он в очередной раз хотел спросить, что ожидает его после того, как сойдет этот неупокоенный дух и займет свою нишу на пъедестале. Что будет с ним?
 Идрис грустно усмехался, словно намеренно дразнил его своим нежеланием раскрывать карты. Все же Идрис обязан ему. Как минимум верностью.
- Пора действовать. Я перенес преобразователи в этот зал.
- Прямо здесь?
- Именно так. Приступай.
Махаон, прищурившись, внимательно пригляделся. Действительно, по темным углам были аккуратно расставлены полупрозрачные стеклянные пирамиды, их было нелегко разглядеть в безумных почти что божественных лучах сияния и блуждающей тьме. Слишком много кристаллов порождали мириады отблесков, и создавался эффект погружение на морское дно.
 Небрежно брошенная шелковая сумка-каркас, густо покрытая цветастыми изощренными узорами, послушно лежала у подножия статуи.
- Этот процесс обычно... происходит иначе.
- Ничего не изменилось. Если отказываешься- ступай своей дорогой.
 Махаон неуверенными дрожащими руками принялся извлекать из чрева сумки останки не то цвета седого праха, не то бледного лунного света.
- Я могу сделать это сам,- произнес Идрис, немного надменно, чуть игриво и с ярко выраженным снисходительным тоном. Вот он, его дар- снисхождение. Никто другой не будет к Махаону так благосклонен как он, Идрис. Хотя в присутствии Махаона уже несколько дней не было ни малейшей необходимости. Напротив, он стал отжившим свое атавизмом. Такие как он уже разбрелись во всех направлениях в поисках новых путей. Махаон же был последним, тяжеловесный груз, заржавевший якорь, который не позволял кораблю отправиться в дальнее плавание.
 Махаон, как и полагается, разложил на полу белесые кости и посыпал их прахом. Он всегда все делал по инструкциям и правилам, боясь хоть немного от них отступить. Он был крайне исполнительным и преданным, хоть и являлся заложником привычных действий и педантичной рутины. Но как легко скользили его пухлые изнеженные пальцы над вожделенными останками, которым, по воле ли случая, суждено было стать завершающим элементом Дворца и тем самым приблизить стадию перехода и преобразования?
- Я не случайно использую пирамиды,- каким-то надломленным голосом произнес Идрис, чуть задумчиво и вкрадчиво.
Махаон скромно промолчал. Он не знал о свойствах пирамид абсолютно ничего, но за все эти годы неизбежно пришел к выводу, что пирамиды определенно обладают некими особенностями. Была ли суть этих свойств в пирамидальной форме или же материале, из которого они были изготовлены,- он не знал.
- И форма, и материал,- словно прочитав его мысли, сказал Идрис и посмотрел на него в упор,- Важно абсолютно все. Но самое главное- здесь,- и он указательным пальцем демонстративно коснулся своей головы.
 Должно быть, именно эти кристальные пирамиды- и есть главные проводники. Они, а не сам дворец. Этот дворец- лишь вместилище, сосуд и мавзолей. Но главную роль играют пирамиды. Их роль нельзя недооценивать.
И все же он недооценил.
- Сеть пирамид простирается далеко за пределы Дворца. Тот, кто обладает знанием может организовать их таким образом, что перенаправит потоки самой жизни и основополагающих энергий. Все это- лишь малая ничтожная часть по сравнению с тем, что может быть сотворено и преобразовано.
Его голос дал предательскую трещину, пальцы сжались как когти.
- Мне надоело ждать. Ты тратишь драгоценное время,- в голосе Идриса все более отчетливо звучали нотки нетерпения и даже озлобленности.
 Махаону нечего было бояться. Все, что можно потерять- уже по сути было потеряно.
Закрыв своей тенью благородные распластанные на полупрозрачном хрустальном полу останки, он ощутил, как внутри его головы из электрических спиралей и вихрей зарождается шаровая молния, набирает обороты, силу и мощь, а затем, находя в недрах пирамид родственный импульс, со всех сил стремится в их глубины и там, врываясь в любящие объятия, раскрепощается, становится еще более мощным и почти не управляемым, обособленным и предельно живым. Пирамиды взрываются изнутри неистовыми энергиями, и эти лучистые энергии набрасываются на хрупкие изнеженные останки. В результате чего и происходит та самая необъяснимая алхимия, превращение праха в драгоценные камни, но сначала- стадия мерцающего эфемерного вещества, похожего на расплавленную желеобразную звездную пыль. Из нее, но уже иными импульсами можно вылепить какую угодно форму. Эта субстанция- словно податливая глина, а он, Махаон- скульптор. Этот дар он открыл в себе лишь только благодаря встрече с Идрисом. Создавать из аморфной бесформенной массы прекрасные формы, будоражащие воображение, собственной волей материализовать из мертвой истлевшей плоти величественную красоту и вдыхать в мертвое нетленное и вечное- что может с этим сравниться? Как мог он игнорировать это наполнившее его чувство великого таинства преображения, которое разрывало границы его собственной личности, расширяло до неузнаваемости и вселяло потусторонний ужас? Что за сила дремала в нем и как именно кристальные пирамиды пробудили ее? Из чего были сделаны пирамиды? Махаон поймал себя на мысли, что не сможет расстаться именно с ними, с бушующей в нех сокрытой неземной энергией, с их возможностью трансформировать не только материю, но и его собственную суть. Как мог он, привыкший к вечно сырым палубам лодок, полноводным рекам, мокрой грязи непроходимых горных дорог и враждебным взглядам своих соплеменников, продолжать жить дальше, потеряв то, что обрел здесь? Ему захотелось заползти внутрь пирамид, сжаться, скукожиться словно эмбрион в материнском чреве, обрести вечный покой и надежду на собственное преображение. Он со скупыми слезами на глазах продолжал наблюдать за созданием кристального порога, ступени к тому, что лежало по ту сторону, в полной мере осознавая свое поражение. Но начатое следовало довести до конца хотя бы ради удовлетворения жгучего любопытства- все же он был единственным, кого удостоили чести созерцать финальный этап своей миссии, о существовании которой его все это время держали в неведении.
Порог наконец полностью материализовался и обрел свою завершенную форму, идеально вписывающуюся в великолепие дворца и главное- стал продолжением этого зала, словно ступень для королевской кареты, в которой должна была прибыть вновь сошедшая на эту бренную землю душа. Когда она сойдет в физический мир- она сойдет со своего высокого пъедестала, и только что созданная ступень облегчит ее сошествие.

 Идрис долго разглядывал финальный элемент убранства зала и наконец удовлетворенно кивнул. Эпоха приближалась к своему завершению.
- Ты можешь идти,- немного небрежно произнес он.
 Махаон в растерянности стоял, озираясь по сторонам, будучи не в состоянии ни осмыслить произошедшие перемены, ни тем более- смириться с ними.
- Ты свободен,- почти что прокричал Идрис.
Куда он так торопится? С чего подобная отчаянная поспешность?
- Можно мне остаться и посмотреть?- все, что он смог вымолвить в свою защиту.
Неужели ему откажут? Неужели он не достоин даже увидеть завершающий этап сошествия?
- Это не входило в мои планы, но так и быть,- послушно согласился Идрис,- Тебе лучше отойти к стене. И не стой на пути у преломленных лучей.

 Все произошло слишком быстро. Может, Махаон просто потерял сознание и упустил прелюдию? Посыпались искры, пол надрывно задрожал под ногами, все вокруг было охвачено мелкой вибрирующей дрожью. Землетрясение? В такой момент? Казавшийся нерушимым мрамор пошел глубокими трещинами, Махаон же ощутил, как его собственная душа также пошла трещинами, словно разбитое зеркало или расколовшийся на части материк. Интенсивность световых вспышек была ошеломляющей, пришлось закрыть руками глаза. Что-то громоздкое и массивное рухнуло к его ногам, всеобщий неистовый грохот сопровождался заунывными завываниями. Сначала это был приглушенный голос Идриса, затем тон начал повышаться покуда не перешел на крик, а затем и вовсе не превратился в протяжный вой. Звуки голоса доносились до ушей Махаона словно сквозь толщу воды, будучи приглушенными, задавленными и искаженными.
Он осмелился открыть глаза.
Идрис в своих летучих мягких шелках был распростерт на полу среди трещин и пыли, он сам словно превратился в лужу жидкого шелка. По его изувеченному горем бледному и тонкому аристократическому лицу стекала черная словно смоль тушь. В своих израненных руках он держал теперь уже безжизненную голову, еще совсем недавно принадлежавшую великолепной блистательной статуе, драгоценному сосуду, подготовленному для сошествия неупокоенного духа. Стены и потолки продолжали рассыпаться в прах, из которого они и были созданы. Скоро от дворца останутся лишь руины.
- Мой смысл жизни...
Идрис в исступлении во весь голос завывал на коленях. Как же было горько и непривычно видеть его, такого надменного, гордого, эгоцентричного в крайне несвойственном состоянии дикого сырого отчаяния. В слезах, заливающих его перекошенное от криков и воя лицо. Он был надломлен, нет, не просто надломлен- сломлен, обращен в пыль, стерт в порошок.
Махаон тотчас рассудил, что в любой момент они оба будут погребены под слоем небесного мрамора и неистовых вспышек. Что-то пошло не так. Неприкаянный дух не смог снизойти, возможно, сосуд оказался неподходящим, как и его предшественники из плоти, либо же сгенерированной энергии оказалось недостаточно. Как бы то ни было- требовалось принимать решение.
Махаон попытался схватить Идриса за его длинные костлявые руки, но тот не пожелал быть схваченным. Как ни странно, его тело, которое все это время казалось чрезвычайно худым и в какие-то моменты даже бесплотным, отчего-то приобрело небывалый вес, и Махаон признал свое поражение. Идрис отнюдь не нуждался в спасении своей бренной плоти.
Перед тем, как стремительно покинуть это окаянное место, Махаон предпринял попытку схватить один из преобразующих кристаллов, но и эта задача оказалась ему не под силу. Очевидно, все должно было остаться в стенах дворца и быть разрушено вместе с ним.

 Махаон уже словно бы видел будущую версию себя со стороны. Вот он смотрит, как огромный величественный дворец вновь становится прахом, растворяется в туманах и дыме без огня. Он потратит годы своей жизни, чтобы предать забвению каждую его частичку, не оставив и следа. Пусть даже в своих ладонях, он самолично перенесет останки дворца, а вместе с ним и прах Идриса, в место, где не обитают звуки и господствует одурманивающая тишина. Он сбросит прах в черный бездонный омут, в котором в свое время исчезли несчислимые толпы обездоленных, бродяг и искателей приключений. А затем он, задержав дыхание, и сам нырнет вглубь этой впадины, которая не только душит какие-либо звуки на корню, но и подчиняет волю, притягивает к себе и манит в свои недра. Он совершит прыжок, и, возможно, понадобятся годы, чтобы достичь дна, или же годы, чтобы осознать, что никакого дна нет и в помине. Его падение превратится в полет, исчезнут ориентиры и направления, и он останется один на один с первородной стихией, с той изначальной точкой отчета появления материи, звука, образов, разобщенности, индивидуальности и вариативности.
А, впрочем, это всего лишь его домыслы. Махаон, пристально наблюдая, как обрушивается доселе несокрушимый дворец, почувствовал, как нечто всеобъемлющее, горячее и живое заключило его в свои объятия. Это стремительно наступало будущее со всеми возможными потенциальными вероятностями, сиюсекундно сокрушая своим наступлением настоящее.
У меня нет настоящего, подумал про себя Махаон. Есть только прошлое и будущее.
Над руинами в облаках пыли взошел тонкий и острый полумесяц.