Сибериум Глава 1

Дружба после тридцати часто напоминает банку с домашними соленьями, которую забыли в дальнем углу погреба: открывать страшно, выбросить жалко, а внутри давно зародилась новая, агрессивная форма жизни.

Именно это думал Глеб, с хирургической брезгливостью протирая бумажной салфеткой край гранёного стакана. Длинный, сутулый, в очках с оправой такой тонкой, будто она была сделана из паутины и снобизма, он напоминал грустную цаплю, застрявшую в болоте провинциального быта.

— Напомните мне, — произнёс Глеб голосом, которым обычно зачитывают приговоры или лекции по матанализу, — в какой именно момент коллективного помешательства мы решили, что снять этот склеп в СНТ «Металлург» на тридцать первое октября — блестящая идея для встречи выпускников?
— Ой, задушнил! Глебушка, открой форточку, а то от твоего токсичного вайба сейчас обои отклеятся, — фыркнула Тома.

Она стояла посреди комнаты на цыпочках, вытянув вверх руку со смартфоном, как статуя Свободы, но в кислотно розовом худи. На её голове красовался небрежный пучок цвета бешеной моркови, а на лице — выражение человека, у которого отняли смысл жизни, то есть третью палочку LTE.
— Тут вообще связь ловит? Или этот дед глушилки поставил, чтобы мы его закрутки в сеть не слили? — Тома страдальчески закатила глаза, сверкнув стразами на веках. — Илья, ну скажи!

Илья никому ничего не сказал. Илья был занят делом. Огромный, бородатый, похожий на медведя шатуна, на которого насильно надели рубашку, он сидел на корточках у чугунной батареи и методично ковырял её ржавый вентиль столовой ложкой.
— Воздух в системе, — басовито резюмировал он, даже не повернув головы. — Ща спущу. Или трубу сорвёт. Пятьдесят на пятьдесят. Бутерброд передайте. С колбасой который.

Их дивную компанию, связанную одинаковыми дипломами и взаимным нежеланием видеться следующие пять лет, завершала Зоя. Пока остальные страдали, она, с видом чёрной вдовы на распродаже антиквариата, копалась в недрах скрипучего хозяйского серванта. На Зое было столько слоёв чёрного бархата, кружев и звенящих серебряных побрякушек, что при каждом шаге она напоминала цыганский табор, уходящий в небо.

— Вы мыслите слишком материально в ночь, когда истончается грань между мирами, — пропела Зоя грудным, театральным шёпотом, от которого пахло пачули и глинтвейном. — Сегодня Самайн, котики. Ночь, когда мёртвые приходят погреться у огня живых. А вы про вай фай и колбасу. Как пошло. О, смотрите, что я нашла!

С глухим стуком, поднявшим в воздух облако вековой пыли и иссохшие трупики давно почивших мотыльков, на покрытый клеёнкой стол рухнула коробка.
Она была огромной, сколоченной из потемневшего от времени дерева, с углами, обитыми позеленевшей медью. Никакого картона, никакого пластика. Крышку пересекал кривой шрифт выжженных букв с твёрдым знаком на конце: «СИБИРИУМЪ».

— Ого, — Тома опустила телефон и с подозрением ткнула коробку длинным акриловым ногтем. — Это что за крафтовый кринж? Монополия для староверов?
— Судя по весу, внутри расчленённый предыдущий арендатор, — Глеб поправил очки указательным пальцем, но к столу всё же подошёл, снедаемый нездоровым любопытством интеллектуала. — Илья, у тебя там ложка под рукой? Вскрой этот «ящик Пандоры», пока Зоя не начала читать над ним заклинания на латыни.

Илья тяжело вздохнул, отложил бутерброд, подошёл к столу и просто поддел медную защёлку своим широким, как лопата, большим пальцем. Защёлка жалобно хрустнула и сдалась.
Внутри не было ни кубиков, ни ярких пластиковых фишек. Игровое поле представляло собой кусок старой, потрескавшейся кожи, на котором тушью и, кажется, запекшейся смолой была нарисована ветвистая карта железной дороги. Пути извивались через чёрные кляксы лесов, болота и горные хребты, сходясь в одной точке в самом центре. В воздухе мгновенно запахло чем то странным. Не затхлостью старого шкафа, а прелой хвоей и холодным железом.
В углублениях по краям лежали четыре фигурки, вырезанные из чего то желтоватого, пугающе напоминающего кость: крошечный череп медведя, аптекарские весы, миниатюрный фонарь и ворон с расправленными крыльями. В центре поля, прямо на нарисованном полустанке, торчал медный компас без стекла, но с длинной, похожей на жало комара, воронёной стрелкой.

— О-о-о, — протянула Зоя, и её глаза заблестели, как у сороки, увидевшей золото. — Какая эстетика тлена! Я — чур ворон. Он отражает мою мрачную, непонятую натуру.
Она схватила костяную птицу и со стуком поставила её на стартовую клетку с надписью «Станция Тайга Сортировочная».
— Только если эта натура сейчас не начнёт каркать, — пробормотал Глеб, но сам, повинуясь какому то странному, зудящему под коркой мозга импульсу, потянулся к аптекарским весам. Фигурка оказалась обжигающе холодной, словно её только что достали из сугроба. — Ладно. Допустим, это концептуальный арт объект. Поставлю сюда. Чисто ради симметрии.

— Мне фонарик! Буду нести свет просвещения в ваши тёмные массы, — хихикнула Тома, пристраивая свою фигурку рядом. Она тут же навела на поле игры камеру телефона. — Блин, ну хоть для сторис контент будет, когда вернёмся в цивилизацию. Илья, бери черепушку, она прям под твой фейс подходит.

Илья молча взял медвежий череп. В его огромных пальцах костяшка казалась молочным зубом. Он поставил её на карту.
В тот же миг все четыре фигурки издали тихий, едва уловимый щелчок, будто внутри доски провернулся невидимый часовой механизм.

— На компасе что то написано, — Глеб наклонился ниже, щурясь. По медному ободу вилась тонкая гравировка. — «Коли стрелка путь укажет, пеший конному не товарищ. Кто на поезд опоздает, тот в ночи с гостями стает». Какая очаровательная графомания. Рифма «товарищ — стает» заставляет мои уши кровоточить.
— Крути давай, критик, — буркнул Илья и, не дожидаясь ответа, щёлкнул толстым пальцем по воронёной стрелке компаса.
Стрелка сделала один оборот и со скрежетом вонзилась остриём в нарисованный полустанок. И в эту же секунду звук в комнате просто выключили.

Скрип половиц, шум дождя за окном, гудение старого холодильника — всё это словно втянуло в гигантскую, невидимую трубу пылесоса. Наступила тишина такой плотности, что её, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Жёлтый свет от тусклой лампочки под потолком вдруг сгустился, превратившись в вязкий янтарный кисель, повис в воздухе каплями и с тихим звоном осыпался на пол мелким битым стеклом.

Тома открыла рот, чтобы завизжать, но вместо крика из её губ вырвалось облачко густого белого пара. Обои в мелкий цветочек на стенах дачи вздулись, почернели и начали стремительно сворачиваться, как береста на огне, обнажая за собой не брёвна, а бескрайнюю, клубящуюся пустоту. Старый диван и сервант рассыпались в миллионы чёрных мотыльков, которых тут же унёс налетевший ниоткуда сквозняк, пахнущий каменным углём, болотной тиной и полынью. Пол под ногами качнулся. В коренных зубах у каждого из четверых вдруг заныло, и этот зубной гул перерос в далёкий, тоскливый вой паровозного гудка.

Когда зрение вернулось, дачи больше не было. Они стояли, окружив трухлявый пень, на котором всё так же покоилась открытая коробка игры. Под ногами вместо вытертого линолеума скрипели гнилые, покрытые серебристым инеем доски деревянного перрона.
Вокруг царил туман, похожий на густое серое молоко, в котором тонули звуки и съедалась перспектива. Сквозь пелену проступали очертания покосившегося станционного домика с заколоченными крест накрест окнами и ржавый скелет семафора, на котором раскачивался единственный фонарь. Свет в нём был болезненно оранжевым, как гнилая тыква, и выхватывал из темноты кривые, голые берёзы, тянущие свои ветви к перрону, словно руки утопленников.

— Так, — сказал Глеб. Его голос звучал глухо, будто он говорил из пустой бочки. — Илья. Что было в той колбасе?
— Свинина. Кажись, — Илья медленно огляделся, выдыхая клубы пара. Он машинально похлопал себя по карманам, достал оттуда столовую ложку, посмотрел на неё с глубоким философским недоумением и спрятал обратно. — Доски гнилые. Не прыгайте.
— Какая свинина, вы что, совсем ку-ку?! — Тома наконец обрела голос, и он сорвался на ультразвук. Она лихорадочно тыкала в экран смартфона, который покрылся морозными узорами изнутри стекла. — Где мы?! Почему у меня вместо времени на экране какие то руны?! Это пранк? Зоя, это твои готические дружки нас усыпили и в Мытищи вывезли?!
— Если это Мытищи, то тут явные недоработки по благоустройству, — Глеб попытался опереться о перила перрона, но дерево под его ладонью рассыпалось в труху, пахнущую грибами и старым кладбищем. Он брезгливо отряхнул руки. — Но вынужден признать, галлюцинация на редкость детализированная. У меня даже ноги промокли.
— Это не Мытищи, идиоты! — Зоя стояла, раскинув руки, и в её глазах плескалась гремучая смесь из первобытного ужаса и нездорового восторга. Её бархатные юбки развевались на ледяном ветру. — Вы чувствуете? Воздух мёртвый! Это изнанка! Это Самайн!

Как будто в подтверждение её слов, ветер донёс из тумана странный звук. Будто кто то перебирал сухие костяшки счётов, а следом раздался тихий, шелестящий шёпот на десятки голосов сразу. Там, за границей света ржавого фонаря, в белёсой мгле между берёзами начали сгущаться тени. Они были слишком высокими и слишком узкими для людей. У некоторых над головами ветвились силуэты, подозрительно напоминающие оленьи рога, а в том месте, где должны были быть лица, вспыхивали тусклые зеленоватые болотные огоньки.

Тень поближе сделала шаг к перрону. Под её невидимой ступнёй с хрустом сломалась промёрзшая ветка.
Энтузиазм с лица Зои сдуло как ветром.
— Окей, признаю, концепция так себе, — быстро заговорила она, пятясь спиной к широкой спине Ильи. — Мне больше не нравится этот квест. У этих ребят в кустах явно недружелюбная аура.
— Там было написано… на компасе, — зубы Глеба отбивали чечётку, то ли от собачьего холода, то ли от того, что его рациональный мозг пытался совершить харакири. — «Кто на поезд опоздает, тот в ночи с гостями стает». Кажется, «гости» пришли по расписанию. И у меня нет ни малейшего желания обсуждать с ними культурную программу.

— Слышите? — вдруг глухо уронил Илья. Он замер, слегка наклонив голову к рельсам, которые уходили в туман и обрывались в никуда.
Сначала это была просто вибрация. Мелкая дрожь, передававшаяся через гнилые доски перрона в подошвы ботинок. Костяные фигурки на доске «Сибириума» вдруг сами собой сдвинулись на миллиметр вперёд, издав противный скрежет.
А затем из тумана вывалилось оно.

Поезд не ехал — он рассекал пространство, как огромный чугунный утюг, набитый раскалёнными углями и ночными кошмарами. Это был гибрид дореволюционного бронепоезда и сумасшедшей фантазии. Массивный чёрный локомотив, покрытый заклёпками и инеем, дышал клубами густого сизого дыма, в котором искрились багровые угли. Вместо прожектора спереди горел огромный фасеточный глаз из мутного жёлтого стекла.

Самым жутким было то, что эта многотонная махина двигалась совершенно бесшумно. Не стучали колёса, не лязгали буфера. Только тяжёлое, астматическое шипение пара, вырывающегося из под днища, да шелест мёртвых листьев, закручивающихся в вихри.
Поезд поравнялся с перроном и замер. Тени в берёзовой роще синхронно качнулись вперёд, и их шёпот перерос в голодный, нетерпеливый гул. Болотные огоньки глаз стали ближе.

С тяжёлым металлическим вздохом дверь ближайшего вагона, обшитого тёмным деревом, с окнами, затянутыми морозным кружевом, приоткрылась. Изнутри пахнуло теплом, старым бархатом, угольной пылью и крепким чёрным чаем. На латунной табличке у входа значилось: «Вагонъ для опоздавшихъ».
— Я туда не пойду! — взвизгнула Тома, вцепившись в рукав фланелевой рубашки Ильи. — Вы видели этот поезд?! Там же наверняка проводница — Баба яга с тесаком, а туалет закрыт на санитарную зону до самого Ада!
— Тома, дорогая, включи логику, если она не замёрзла вместе с твоим смартфоном, — Глеб уже стоял у первой ступеньки вагона, нервно поправляя очки, которые запотели от пара. — У нас очень богатый выбор: либо мы садимся в этот филиал РЖД из преисподней, либо остаёмся на перроне и выясняем, что именно те рогатые джентльмены в тумане делают с опоздавшими туристами.

В тумане что то утробно щёлкнуло, и костлявая серая ветвь — или рука? — протянулась из мглы, схватившись за край деревянного настила станции.
— Убедил, — пискнула Тома и первой, забыв про гордость и осанку, рыбкой нырнула в тёмное нутро тамбура.
— А коробку брать? — деловито уточнил Илья, кивая на пень.
Когда они посмотрели туда, пень был пуст. Только на припорошенных инеем досках лежали четыре билета из плотного желтоватого картона с пробитыми компостером дырочками в форме черепов.

— Кажется, игра перешла в формат выездной сессии, — мрачно усмехнулась Зоя, подбирая билеты дрожащими пальцами в серебряных кольцах. — Ну что, мальчики? По вагонам. Надеюсь, там хотя бы наливают, потому что трезвой я эту мистику не вывезу.

Глеб закатил глаза, пробормотал что то про деградацию и шагнул на подножку. За ним скользнула Зоя. Илья задержался на секунду, смерил приближающиеся из тумана тени тяжёлым взглядом человека, у которого в кармане есть как минимум столовая ложка, сплюнул на промёрзшие рельсы и последним поднялся в вагон.

Дверь с шипением захлопнулась прямо перед носом соткавшейся из тумана рогатой фигуры. Поезд вздрогнул, беззвучно тронулся с места и растворился в сером молоке Самайна, унося четырёх крайне недовольных пассажиров навстречу следующему ходу игры.