Сибериум Глава 2

За заиндевевшим окном в густом тумане тонули кривые тени, а поезд беззвучно катился к следующей клетке игрового поля.

Внутри вагон напоминал плод порочной любви викторианского катафалка и плацкарта «Москва — Воркута». Стены, обшитые морёным дубом, соприкасались с потолком из потемневшей меди, по которому вились чугунные узоры из чертополоха и вороньих лап. Вдоль узкого коридора горели газовые рожки, но вместо огня в стеклянных колбах метались бледно зелёные болотные светляки. Пахло пыльным бархатом, сушёной полынью, паровозной гарью и почему то корвалолом — главным парфюмом безысходности.

Компания, отчаянно стараясь не касаться стен, протиснулась в ближайшее пустое купе. Пустое, если не считать затянутой серебристой паутиной клетки под потолком, в которой сидел скелет канарейки.

— Уютненько, — нервно хихикнула Тома, плюхаясь на диван, обитый сукном цвета запёкшейся крови. От дивана поднялось облачко пыли, чихнувшее в ответ. — Чисто лофт в стиле дарк винтаж. Если выживем, тегну дизайнера. Зоя, раздай билеты, мне нужно что то помять в руках, чтобы не начать орать.
— Да да, сейчас, — Зоя, всё ещё бледная после побега от лесной хтони, запустила руку в бездонный карман своей бархатной юбки. — Только учтите, бумага там на ощупь как кожа старого грешника… Ой.

Она вытащила кулак и с сухим стуком высыпала содержимое на лакированный столик между сиденьями.
Бумажных билетов больше не было. На столе, покачиваясь в такт плавному ходу поезда, лежали четыре знакомые костяные фигурки: ворон, аптекарские весы, фонарик и медвежий череп. Более того, трещины на деревянной столешнице вдруг налились тусклым багровым светом, складываясь в точную копию карты из коробки «Сибириума».

— Прекрасно, — Глеб с видом человека, которому в борщ плюнула сама Вселенная, снял запотевшие очки и принялся тереть их краем свитера. — То есть мало того, что мы оказались внутри коллективного психоза, так мы теперь ещё и безбилетники. Всю жизнь мечтал получить административку в чистилище.
— В смысле — безбилетники?! — взвизгнула Тома, тыкая розовым когтем в костяной фонарик. — Они же были! Я сама видела!
— Видимо, за пределами перрона карета превращается в тыкву, а проездной — в инвентарь, — мрачно заметила Зоя. Её готический апломб дал серьёзную трещину, сквозь которую проглядывала обычная тридцатилетняя женщина, очень желающая домой под плед.
— Тихо, — буркнул Илья. Он сидел у двери, положив огромные ручищи на колени, и прислушивался. — Идёт кто то. Тяжело идёт. Сапоги несмазанные. Или копыта.

В коридоре действительно раздались шаги. Неспешные, грузные, сопровождаемые металлическим лязгом и сухим шелестом, будто по ковровой дорожке волокли мешок с осенними листьями и старыми костями. Светляки в газовых лампах при виде приближающейся фигуры в ужасе прижались к донышкам колб, отчего вагон погрузился в густые, прыгающие сумерки.
Дверь купе со скрежетом отъехала в сторону.

В проёме возвышалась нелепо длинная, узкая фигура, затянутая в прожжённую искрами дореволюционную шинель с медными пуговицами в виде пауков. Вместо головы над воротником ворочался, перетекая сам в себя, плотный сгусток тумана — болотный, маслянистый, насквозь не просматриваемый, словно кто то зачерпнул из трясины самую темноту.

Сгусток не застывал ни на миг: он тяжело дышал, вздуваясь и опадая, как неспешный прибой болотной воды, а в глубине его неспешно тлели два угольно оранжевых огонька. Стоило существу повернуться, как туман лениво отставал и догонял, роняя за плечами шлейф, пахнущий жжёной тыквой и ладаном. Из глубины этой хмари нет нет да вылетала искра, впрыгивала на воротник и гасла, оставляя на шинели новые прожжённые дырочки. Венчала же всё это безобразие продавленная железнодорожная фуражка с мутным козырьком: её держали три тонкие пряди тумана, и потому казалось, что она парит сама по себе.

На груди проводника висел огромный чугунный компостер, подозрительно напоминающий челюсти капкана, а из рукавов шинели вместо пальцев торчали узловатые, почерневшие корни дерева.
— Граждане опоздавшие, — проскрежетал проводник голосом, похожим на скрежет ржавой лопаты по гравию. В глубине его туманной башки что то уютно булькнуло, будто со дна болота сорвался пузырь. — Вагон не резиновый, ночь не бесконечная. Предъявляем проездные документики. Чётко, быстро, без истерик.
В купе повисла тишина, нарушаемая лишь звоном скелета канарейки, качающегося в клетке.

— Эм… добрый вечер, — Глеб откашлялся, решив, что в любой непонятной ситуации главное — сохранять тон вежливого превосходства. — Видите ли, уважаемый… работник транспорта. У нас возникла небольшая бюрократическая коллизия. Наши билеты на станции выглядели как билеты, а после посадки регрессировали в костяные артефакты настольной игры. Вот, полюбуйтесь, — он указал на стол.
— Вы мне тут зубы не заговаривайте, — прогудело существо, и его древесные пальцы угрожающе щёлкнули чугунным компостером. Звук был такой, что у Томы свело скулы. — Каждую осень одно и то же! То у них «это просто сон», то «мы случайно пентаграмму начертили», то «игра барахлит»! Знаю я вас, халявщиков! Нет билета с печатью — значит, зайцы! А с зайцами у нас разговор короткий.
— И что нам теперь за это будет, позвольте узнать? — нервно спросила Зоя, вжимаясь в стенку. — Штраф в пятьсот рублей или выговор?
— Зачем же так бюрократично, барышня, — туман головы лениво свернулся воронкой и издал звук, похожий на свист ветра в телеграфных проводах, что, вероятно, означало смех. — Через две версты будет полустанок «Гиблая Падь». Там как раз Дикие привал устроили, гончих кормить нечем. Ссажу вас прямо там, и бегите до утра, резвитесь! А которые поупитаннее… — два угольных глаза выразительно уставились на Илью, — тех мы к кочегарам. Из безбилетников, особенно с жирком, отличный пар выходит! Тяговитый!

— Эй, слышь, туман с глазами! — возмутилась Тома, у которой страх всегда трансформировался в базарную агрессию. — Это что за фэтшейминг и абьюз?! Мы вообще то готовы оплатить проезд на месте! По терминалу можно? У меня стикер на телефоне!
Она сунула проводнику свой смартфон, всё ещё покрытый инеем, — прямо в туманную хмару, под самые угли глаза. Прядь тумана лениво облизала экран; иней сошёл мгновенно, но телефон лишь жалобно мигнул мёртвым пикселем и захрипел, будто наглотался болотной воды.

— Стекляшки бесовские себе оставьте, — фыркнул проводник, выплюнув из глубины тумана клок чёрной гари прямо в лицо Глебу. Тот закашлялся, проклиная антисанитарию потустороннего мира. — В Междумирье валюта твёрдая. Беру только то, что у вас за тридцать с лишним годков осело на дне души.
— Чем чем? — переспросил Глеб, вытирая слезящиеся глаза. — Камнями из почек, что ли?
— Осадком душевным! — назидательно прогремел проводник. — Лицемерием вашим, понтами дешёвыми, тайнами постыдными, в которых вы даже себе под одеялом признаться боитесь! Вы же после тридцати как старые чердаки — снаружи сайдингом обшиты, а внутри один хлам да дохлые голуби. Вот этим хламом и платите! С каждого — по одной правде. Соврёте — компостером ухо отхвачу и в котёл брошу. Ну! Кто первый на обилечивание?

Друзья переглянулись. В глазах каждого читалась паника, причём перспектива душевного стриптиза пугала их явно больше, чем гончие Дикие.
— То есть, — медленно произнесла Зоя, — чтобы не сдохнуть, мы должны устроить тут филиал ток-шоу? Как низко.
— Три минуты до «Гиблой Пади», — равнодушно заметил проводник, постукивая корнем по циферблату висящих на цепочке карманных часов, в которых вместо стрелок ползали две сороконожки. — Гончие сегодня голодные, злые…

— Ладно! Я скажу! — Зоя трагически вскинула руки, зазвенев браслетами, и зажмурилась, будто прыгала с тарзанки в чан с кипятком. — Я никакая не потомственная ведьма и не готическая принцесса ночи! Я работаю старшим бухгалтером в мытищинском «Водоканале»! Чёрный бархат я ношу, потому что он стройнит после шести вечера, запах пачули перебивает запах котлет из столовой, а по ночам я плачу под песни Ирины Аллегровой и сплю с ночником в форме розового мишки, потому что боюсь темноты! Доволен, чудовище?!

В купе повисла звенящая тишина.
Проводник довольно загудел, и туман в его голове на миг сгустился до черноты. Из груди Зои вдруг вытянулась тонкая, переливающаяся перламутром и пахнущая дешёвым вином струйка дыма. Проводник ловко перехватил её узловатым пальцем, сунул в пасть своего чугунного компостера и со смачным лязгом щёлкнул. Из компостера вылетел плотный билет с выжженным штампом: «Оплачено. Тариф: Стыдоба».
— Качественный осадок, нажористый, — похвалил проводник, и сгусток над его воротником заметно потяжелел, налившись чужой стыдобой. Билет упал на стол рядом с фигуркой ворона. — Следующий! Ты, жердь очкастая! Выворачивай карманы совести!

Глеб побледнел так, что слился со своим серым свитером. Он посмотрел на билет Зои, потом на клокочущую туманную голову проводника, сглотнул ком в горле и высокомерно вздёрнул подбородок.
— Это шантаж и насилие над личностью, — процедил он. — Но, руководствуясь чистым прагматизмом… Ладно. Я не читал ни «Улисса» Джойса, ни Пруста, ни даже «Войну и мир» дальше первого тома. Все глубокомысленные цитаты я беру из пабликов «ВКонтакте» для разведённых философов. А в этих очках… — голос Глеба предательски дрогнул, — в них простые стёкла без диоптрий. У меня стопроцентное зрение. Я ношу их, потому что без них у меня лицо как у растерянного хорька, и меня никто не воспринимает всерьёз!
— Ого, — прошептала Тома. — Глебушка, да ты у нас инфоцыган от мира филологии!
— Заткнись, Тома! — рявкнул Глеб, густо краснея, пока проводник со свистом втягивал из его ауры клубок серого, душного тумана, пахнущего нафталином и комплексом неполноценности. Сгусток над воротником принял эту добавку без остатка и сделался ещё плотнее. Клац! Второй билет лёг рядом с аптекарскими весами.

— Хорошо пошло, — пророкотал проводник, у которого туманная башка уже разбухала, как грозовая туча. — Теперь ты, пигалица крашеная. Давай, не томи, скоро семафор.
Тома судорожно вцепилась в свой кислотно розовый худи. На её лице шла титаническая борьба между инстинктом самосохранения и страхом потерять остатки репутации.

— Вы никому не расскажете! — пригрозила она друзьям дрожащим пальцем. — Короче… Мой успешный бизнес по продаже авторских гайдов — это пшик, я живу в однушке с мамой и котом, у которого лишай! А те фотки с Бали в прошлом месяце, где я якобы медитирую у океана с кокосом… Я сделала их на фотообоях в солярии в Бирюлёво, а кокос купила по акции в «Пятёрочке» и потом три дня открывала его молотком на балконе! И я… я ем майонез по ночам, когда никто не видит! С хлебушком!
— Боже, какая драма, — фыркнула Зоя, уже оправившаяся от своего позора. — Майонез с хлебом — это база, дорогуша, тут даже бесы не осудят.

Проводник, однако, оценил: струйка дыма из Томы вышла ярко розовая, с блёстками и отчётливым ароматом «Провансаля». Компостер лязгнул в третий раз, и билет упал у костяного фонарика.
В купе остался только один необилеченный пассажир. Все три пары глаз — и два тлеющих уголька в тумане — синхронно уставились на Илью.

Огромный бородач сидел невозмутимо, как гранитный валун, случайно занесённый в вагон поезда. Проводник навис над ним, обдавая жаром тлевших внутри углей и сыпля пепел на его фланелевую рубашку.
— Ну, медведь? — проскрежетал контролёр. — С виду ты мужик кремень, а у таких скелеты в шкафу самые костистые. Колись давай, пока в топку на растопку не пошёл! Кого загубил? Чего украл?

Илья медленно поднял тяжёлый взгляд на клубящийся туман над воротником проводника. Почесал густую бороду. Вздохнул так, что в газовых лампах чуть не погасли светляки.
— В прошлом годе, — басовито и очень серьёзно начал Илья, — в мае месяце… я у тёщи на даче триммером траву косил. И случайно срезал под корень всю её элитную рассаду петуний. Сорт «Ночное небо», по триста рублей за кустик.
В купе повисла пауза.
— И всё? — разочарованно прогудел проводник. — А где же грех? Где бездна падения?
— Я ей сказал, что это землеройки сожрали, — мрачно закончил Илья и впервые за весь вечер слегка побледнел. — И соседа Семёныча подставил. Сказал, что видел, как он через забор с тяпкой лазил. Они теперь судиться хотят. А я молчу. Потому что если Зинаида Павловна узнает правду — мне ваши псы Диких покажутся щенками спаниеля. Она меня этой же тяпкой в компостной яме и прикопает.

Проводник долго молчал. Внутри его туманной башки угли перекатывались с каким то уважительным треском.
— Сильно, — наконец резюмировал он, даже слегка поклонившись так, что с туманной макушки слетела стайка сажных хлопьев. — Зинаиду Павловну мы знаем, она у нас в списках запасных всадников Апокалипсиса числится, в кадровом резерве. Такую тайну носить — стальные нервы иметь надо!
Компостер клацнул с особым почтением, выплюнув четвёртый билет прямо на медвежий череп.

В ту же секунду билеты вспыхнули синим пламенем и растворились. Нарисованные на столешнице рельсы засветились ярче, а все четыре фишки одновременно скользнули по карте вперёд, преодолев участок с надписью «Гиблая Падь», и остановились у мрачного рисунка.
— Проезд оплачен, — проскрипел проводник, пятясь в коридор. — Приятного путешествия, господа. Чай не предлагаю — у нас в титане грешники варятся, на любителя бульончик. Следующая остановка — по требованию игры!

Дверь купе с грохотом захлопнулась. Тяжёлые шаги затихли вдали.
Некоторое время четверо друзей сидели в полной тишине, избегая смотреть друг другу в глаза.
— Значит, «Водоканал» и Аллегрова? — осторожно уточнил Глеб, поправляя на носу свои бесполезные очки.
— Только пикни, хорёк с пустыми стёклышками, — устало огрызнулась Зоя, но без прежней злости. — Я тебе тогда такую порчу наведу — всю жизнь будешь Донцову в оригинале цитировать.
— А у меня в рюкзаке, кажется, сырок плавленый остался, — задумчиво произнёс Илья, глядя на двигающиеся по столу фигурки. — Будете? Всё равно помирать, хоть поедим, правда, без майонеза.

Тома нервно всхлипнула, потом прыснула со смеху, размазывая по щекам осыпавшиеся стразы, и протянула руку за сырком. Поезд тем временем заложил крутой вираж, набирая скорость.

За заиндевевшим окном в густом тумане тонули кривые тени, а поезд беззвучно катился к следующей клетке игрового поля.