Сибериум Глава 4

Жизнь после тридцати приучает человека к тому, что за красивой вывеской обычно скрывается подвох: за табличкой «Вкуснейшая выпечка» — позавчерашний беляш с изжогой, за обещанием «дружного молодого коллектива» — серпентарий с переработками, а за дверями советского Дома Культуры… Впрочем, к такому жизнь их всё равно не готовила.

Илья, выставив вперёд столовую ложку как штык-нож, толкнул массивную деревянную створку и шагнул внутрь. За ним, зажмурившись и задержав дыхание, ввалились остальные.

Ожидаемого фойе с бюстом Горького, облезлым фикусом в кадке и вахтёршей, способной взглядом остановить танк, не случилось. Вместо натёртого мастикой паркета под ногами оглушительно чавкнула ледяная жижа, мгновенно залившись в кроссовки и ботинки. Густой воздух мгновенно забил ноздри смрадом стоячей воды, гниющих водорослей, сырой рыбы и старого железа.

Глеб пошатнулся, взмахнул руками, как подстреленный альбатрос, и едва не сел в грязь, удержавшись только за капюшон розового худи Томы.
— Эй! — возмутилась Тома, отплёвываясь от набившегося в рот тумана. — Где буфет?! Где паркет?!
— Кажется, у местного министерства культуры закончился бюджет на этапе еще строительства, — глухо произнёс Глеб, оглядываясь назад.

Друзья синхронно повернули головы. Никакого здания Дома Культуры не существовало. За их спинами возвышалась гигантская, сколоченная из гнилых горбылей и фанеры театральная декорация. С лицевой стороны она притворялась монументальным сталинским ампиром, а с изнанки держалась на кривых подпорках из сухих стволов борщевика, перетянутых ржавой колючей проволокой и синей изолентой.

В карманах у всех четверых требовательно и зло щёлкнули костяные фигурки. Они больше не просто грели бедро — они ощутимо колотились о ткань изнутри, словно пытались прогрызть путь на волю, и тянули своих хозяев вперёд, к воде. Игра сделала новый ход, безжалостно сменив декорации.

Они стояли на пологом берегу огромной, теряющейся в бесконечности реки. Граница между «ещё трепыхается» и «уже отмучился». Над водой лежал тяжёлый, неподвижный туман Самайна, похожий на грязную хирургическую вату, пропитанную хлороформом. Сама же вода была пугающе гладкой и густой, как отработанное машинное масло. Она совершенно не отражала ни тусклого неба, ни синих всполохов болотного газа за спиной, ни склонившихся над берегом фигур. Глядя в неё, человек видел лишь бездонную чёрную пустоту, в толще которой, словно замороженные в смоле насекомые, медленно плыли бледные человеческие сны, обрывки старых писем и опавшие листья цвета мертвецкой синевы.

Берег под ногами устилал вовсе не песок и не галька. При каждом шаге под подошвами жалобно хрустела странная россыпь: в прибрежный ил были вмяты тысячи потерянных перламутровых пуговиц, забытых ключей, ржавых номерков из гардероба и почерневших советских копеек. Чуть поодаль, прямо на полузатопленных бетонных плитах со ржавой арматурой, сидели на корточках сгорбленные старухи в выцветших ситцевых платках. Их лица скрывала седая спутавшаяся тина, а длинными узловатыми пальцами они деловито полоскали в чёрной воде чьи-то пустые, полупрозрачные тени, отжимая их, как простыни после стирки.

— Очаровательно, — прошептала Зоя, чувствуя, как под её бархатной юбкой от ужаса и сырости начинают непроизвольно подгибаться колени. — Девочки на набережной устроили большую стирку. Тома, умоляю, скажи, что ты писала продающий текст про этих милых дам, и ты знаешь, как не стать их следующим пододеяльником!
— Писала, — голос Томы сел до сиплого шёпота, а глаза стали размером с юбилейные рубли. — Это Прачки Брода. В кельтских записях если видишь, что такая хозяюшка стирает твою рубаху в реке — всё, заказывай панихиду, из боя не вернёшься.

Вдруг густого тумана у старого, полусгнившего причала снова донёсся тот самый звук, что заманил их в ДК: бодрый, но фальшивящий на басах перебор баяна и следом — гулкий, утробный смех, похожий на треск ломающегося весеннего льда и перестук бильярдных шаров из слоновой кости.

Туман у причала лениво разошёлся, открывая широкий плоскодонный паром, сколоченный из старых досок и просмолённых шпал. Посреди парома на перевёрнутом оцинкованном корыте сидел сам музыкант.

Огромный, широкоплечий силуэт в дождевике из грубого брезента, намертво пропитанном рыбьей чешуёй и речным илом. На коленях он держал повидавший жизнь перламутровый баян «Тула», мехи которого были заплатаны синей изолентой. Но когда фигура подняла голову, у Глеба сами собой подкосились колени. Вместо лица из воротника дождевика торчала гигантская, выдолбленная изнутри кормовая брюква. Корнеплод был старым, морщинистым, поросшим сизым морозным пушком, а в прорезанных треугольником глазницах и кривом, зубастом рту тлел и дымился настоящий болотный торф. Венчала эту ботаническую жуть выцветшая фуражка речного флота.

— Опаньки! А вот и свежий улов! — радостно пророкотал паромщик, и из его брюквенной пасти вылетело облачко сизого дыма с запахом печёной пареной репы и старого склепа. — А я сижу, скучаю, «Барыню» разучиваю. Здравствуйте, граждане!

Перевозчик отложил баян на палубу, с хрустом потянулся и опёрся на длинный багор, похожий на косу старухи Смерти.
— Товарищ перевозчик, — осторожно начал Илья, загораживая собой притихших дам. — Нам бы на ту сторону. По игре положено. Вон, костяшки наши на тот берег кажут.
— Мало ли чего вам положено! — захохотал перевозчик, и его голова из брюквы провернулась вокруг своей оси на все триста шестьдесят градусов, осыпав воротник сухими корешками. — Переправа туда — это вам не на трамвае до рынка доехать, это инициация! Переход! Кто реку переплывёт, тот для мира живых помрёт.

— Умеете вы замотивировать, — мрачно заметил Глеб, нервно поправляя на носу очки. — И сколько стоит билет в один конец до вашего филиала преисподней? Только сразу предупреждаю: душевный осадок и грязное бельё мы уже сдали вашему коллеге в поезде. У нас осталась только заниженная самооценка и полторы тысячи рублей мелочью на всех.

— Деньги свои себе в саван зашейте, — пренебрежительно фыркнул паромщик, ковыряя толстым пальцем в перчатке свой тлеющий глаз. — С проводником мы в одной конторе служим, он мне по телеграфу уже отстучал, какие вы фрукты гнилые. Значит, так! Живыми на тот берег нельзя — утонете, как котята в ведре. Чтобы паром вас удержал, должны вы на себя обеты мёртвых принять. Гейсы. Как раз по мерке вашей стыдобы, которой вы в вагоне расплатились! Нарушите обет на том берегу — вмиг ко мне на вечную прописку пойдёте! Согласны?
— Это какие такие гейсы?! — взвизгнула Тома, у которой от одного этого слова начался нервный тик. — Я не подписывалась на этот лютый кринж! Это вообще какой-то буллинг и газлайтинг!

Перевозчик хищно прищурил горящие треугольники глаз и наставил на неё остриё багра:
— А вот тебе, сорока бирюлёвская, и первый обет! Так как врала ты людям про заморские острова и слова русские на бесовский лад коверкала, слушай свой гейс: ни единого словечка басурманского, вроде «кринжа» твоего, сказать не смеешь! И врать, даже по мелочи, для красоты, не моги! Только чистую правду-матку и только чистым слогом, как в классической литературе! Скажешь хоть один «вайб» — язык отсохнет!

Тома схватилась за горло, беззвучно открывая и закрывая рот, как выброшенный на берег карась. Для её словарного запаса это было равносильно обету молчания.
— Потрясающе. Наконец-то в нашей компании воцарится тишина и филологическая гигиена, — злорадно ухмыльнулся Глеб.
— А ты чего лыбишься? — тут же повернулся к нему паромщик. — Зануда с пустыми стекляшками! Любишь нос задирать да критику разводить? Вот тебе твой гейс: очки свои фальшивые сейчас же в реку брось! И не смей ничего и никого ругать, критиковать или с кислой миной разглядывать! Всё, что увидишь, даже если тебя упыри жрать начнут, должен хвалить восторженно, от чистого сердца, как малец на новогодней ёлке! Скривишь губу в сарказме — челюсть отвалится!

Лицо Глеба вытянулось. Дрожащей рукой он стянул оправу и с выражением человека, топящего в проруби родную Муму, бросил её в чёрную воду. Очки исчезли без единого всплеска.
— А мне что? — обречённо вздохнула Зоя, скрестив руки на груди. — Заставите вслух годовой баланс «Водоканала» читать?
— Почти угадала, ведьма мытищинская! — прогудел перевозчик, явно наслаждаясь процессом. — Раз прятала ты свою натуру бухгалтерскую за тряпками чёрными, да темноты боишься, вот тебе ярмо: любой свой страх свой только песней перебивать будешь! И не какими-нибудь заклинаниями, а репертуаром своей ненаглядной Ирины свет Аллегровой! Стало жутко — пой во всё горло! А замолчишь и задрожишь — тени тебя вмиг под землю утащат! И никакого ночника!
— Лучше бы сразу утопили, — простонала Зоя, закрывая лицо руками. — Императрица на минималках, блин.

Паромщик перевёл тлеющий взгляд на Илью. Богатырь стоял молча, хмуро разглядывая гнилые доски причала, которые явно требовали замены и хорошей пропитки антисептиком.
— Ну а ты, медведь? — усмехнулся перевозчик. — Петунии. Сорт «Ночное небо». Гейс: ни слова неправды Зинаиде Павловне.
В повисшей тишине Илья побледнел, затем тяжело вздохнул, убрал столовую ложку во внутренний карман от греха подальше и мрачно кивнул:
— Понял. Не дурак. Грузимся, граждане проклятые.
Они по очереди перешагнули на борт парома. Стоило последнему из них — Глебу — ступить на скользкие доски, как костяные фигурки тихо, но отчетливо щелкнули.

И в то же мгновение весь привычный мир для них просто перестал существовать. Пространство схлопнулось до размеров собственных лёгких, куда со свистом ворвался ледяной, обжигающий бронхи воздух, густо замешанный на запахе речной тины, гнилой кувшинки и старого, проржавевшего насквозь железа. Кто-то вцепился в рукав Ильи — кажется, Тома, её пальцы были холодными, как сосульки, и мелко, дрожали. Под подошвами мерзко скрипели промёрзшие доски, которые с каждой секундой становились всё более склизкими, словно палубу щедро поливали рыбьим жиром. Справа, совсем рядом, тяжело и астматически вздохнули мехи баяна, выдав протяжный, фальшивый аккорд, от которого заныли пломбы в зубах, а следом раздался тяжёлый плеск — будто в воду рядом с бортом уронили мешок с мокрым песком.

Паром вдруг круто накренился, уходя куда-то вниз, и у всех четверых внутри всё оборвалось, как на сломанном аттракционе. В уши, забивая перепонки, хлынул многоголосый, влажный шёпот — сотни невидимых губ прижались вплотную к их щекам и шеям, обдавая кожу кладбищенским сквозняком и ароматом прелой хвои. Чьи-то ледяные, разбухшие от долгого пребывания в воде пальцы ласково мазнули Глеба по лодыжке, проверяя, крепко ли он стоит, а в лицо Зое пахнуло чем-то сладковато-приторным.
В груди у каждого вдруг на секунду остановилось сердце — оно словно наткнулось на невидимую преграду из колючего инея, пропустило один удар, второй, заставив ощутить себя пустой, выпотрошенной оболочкой, летящей сквозь толщу ледяной паутины, и лишь когда в карманах с оглушительным треском, похожим на выстрел, щелкнули костяные фигурки, сердца с болью толкнулись вновь, выталкивая по венам тяжёлую, загустевшую кровь.

Нос парома с глухим ударом врезался во что-то твёрдое и каменистое. Густая пелена неохотно отступила, сползая обратно в чёрную воду, и зрение вернулось — резкое, колючее, будто глаза протёрли наждачной бумагой.

Они стояли у другого берега. Здесь не было ни камыша, ни советских панелек. Над кромкой воды, усыпанной не галькой, а гладкими серыми голышами, подозрительно напоминающими окатанные водой черепа, возвышался угрюмый, до самого неба, лес из чёрных сосен.

Перевозчик стоял на корме, опираясь на багор, и его голова едва-едва дымилась, словно угли внутри догорали.
— Приехали, — прохрипел он, указывая широким рукавом на узкую тропу, уходящую в чащу. — Выгружайся! Да про гейсы свои не забывайте.

Друзья, пошатываясь и ощущая странную, звенящую лёгкость в теле — будто они и впрямь оставили половину своего веса на середине переправы, — выбрались на каменный берег. Паром тут же беззвучно растаял в тумане вместе с баяном и своим жутким капитаном.

Некоторое время все четверо молчали, приходя в себя и боясь пошевелиться. Наконец Тома посмотрела на свои грязные, промокшие кроссовки, открыла рот и уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать тираду про «тотальный зашквар», как вдруг её лицо исказилось от ужаса. Она судорожно сглотнула и выдала странным, деревянным голосом диктора центрального телевидения:
— Господа, вынуждена констатировать, что данная местность вызывает у меня глубочайшее душевное смятение. Я, признаться, нахожусь в состоянии крайнего потрясения и очень хочу к матушке в Бирюлёво.

Зоя прыснула в кулак, но тут же осеклась: из ближайших кустов колючей проволоки на них глянули две пары голодных красных глаз, и что-то крупное утробно зарычало, ломая ветки. Колени Зои задрожали, к горлу подступила паника, и, вспомнив завет паромщика, старший бухгалтер мытищинского «Водоканала» зажмурилась и отчаянно, фальшиво, но со всей дури заорала на весь проклятый лес:
— Младший лейтена-а-ант! Мальчик молодой! Все хотят потанцевать с тобо-о-ой!
Рычание в кустах мгновенно прекратилось. Кажется, лесная нечисть в ужасе попятилась, не готовая к такому уровню психологической атаки.

— Блестяще! — с безумной, натянутой до ушей улыбкой воскликнул Глеб, щуря с непривычки глаза, как влюблённый суслик. — Какой дивный вокал, Зоя! А какой вокруг восхитительный, экологически чистый пейзаж! Эти черепа под ногами так гармонично сочетаются с этими соснами! Я просто в неописуемом восторге от нашего маленького путешествия!

Илья посмотрел на поющую Зою, на сияющего, как медный таз, Глеба, на Тому, которая с видом тургеневской барышни перебирала подол розового худи.
— Пошли, болезные, — басовито вздохнул он. — С такими талантами мы тут не пропадём.