Сибериум Глава 6

Первой неладное почувствовала Тома.
— Друзья мои, — произнесла она голосом дамы, которая пытается вежливо сообщить гостям о пожаре, — я позволю себе настоятельно просить вас перевернуться.
Они перевернулись.

Над ними до самых туч поднимались горы. Бесконечные тёмные хребты, поросшие щетиной пихт, лежали на боку, подтянув каменные колени к груди. Плечи покрывал снег, как седина, не знавшая парикмахера. Из расселины-рта, широкой, как ворота, размеренно и сонно тянул пар.

— Это дышит кто-то, — прошептал Илья и по привычке потянулся за ложкой. Рука нашла пустой карман, и он смущённо почесал бороду.
— Какое дивное горное сооружение! — тут же выпалил Глеб.
— Это великан и он спит, — сказала Зоя, и голос у неё предательски дрогнул.
Сверху, из-под седых плеч скал, донеслась музыка. Сначала арфа, тонкая, как нитка слюды. К ней пристроилась волынка, а потом на высоком плато вспыхнул свет. Огромный костёр бил в тучи оранжевым столбом, и вокруг него на фоне пламени кружились тени с оленьими рогами и в плащах.

— Пир, — выдохнула Тома. — Мёртвые родичи пришли за своей долей тепла. Хозяином у них, ежели мне память не изменяет, Дагда. «Добрый бог», владыка котла, из которого ни один гость не уходит голодным. Но сие, друзья, не значит, что он отпускает гостя в здравом уме.

Все четыре костяные фигурки в карманах щёлкнули разом. Но тянули они не вперёд, как раньше, а вниз. Илья опустил взгляд.
В траве у его левого ботинка на плоском камне лежало яйцо.
Размером оно было с хорошую дыню. Скорлупа из тончайшего, как мыльный пузырь, прозрачного стекла, а внутри плавало, медленно переворачиваясь, густое золотисто-жёлтое сияние, будто туда налили закат. Яйцо чуть заметно пульсировало, словно сердце спящего птенца.

Костяной медвежий череп в кармане Ильи раскалился. Яйцо шевельнулось на камне и покатилось к обрыву. Илья машинально подставил ладони — любой человек, у которого что-то катится в пропасть, делает именно это. И хрупкая сфера легла к нему в руки.
— Не трогай! — взвизгнула Тома.
— Уже, — мрачно констатировал Илья.
Над поляной раздался голос. Он шёл будто из-под корней, из подвальной мглы мироздания, и звучал как приказ очень старой и уставшей бюрократической машины:
— Змеиное яйцо — пригласительный билет. Донеси до стола целым. Выронишь или разобьёшь — яйцо выпьет тебя, как ты пил бы его. Иди, пока ночь не остыла.

Голос умолк. Тишина сразу обрела вкус холодного металла.
— Змеиное яйцо, — отчётливо прошептала Тома. — Ovum anguinum, друидский амулет. По преданиям, его лепят клубком змеи из слюны и пены в ночь меж годами. Тот, кто умеет, ловит его в плащ, не дав коснуться земли. Хрупче стекла и дороже золота. Уронишь — и всё.
— И где мой плащ? — осведомился Илья, глядя на находку как на гранату с выдернутой чекой. — Мне что, так нести?
— Увы, — Тома развела руками.

Тропа наверх вилась по крутому склону, где каждая ступень представляла собой выступ скальной породы высотой по пояс, поросший мхом и вереском. Подниматься там с занятыми руками было чистым безумием.
— Дай я тебя подсажу, — предложила Зоя, цепляя бархатными юбками колючие ветки.
— Давай, — буркнул Илья.

Ухватиться за камни он не мог, поэтому выставил вперёд колено, а остальные, сопя, как грузчики у рояля, начали толкать его снизу. Глеб упёрся плечом, одновременно придерживая свои злополучные штаны. Тома подпирала богатыря в поясницу, комментируя:
— Сия ступень, сударыни и сударь, не уступает по неприступности иным крепостям, взятым Суворовым!
— Какая восхитительная гора! — пропыхтел Глеб, когда Илья поскользнулся и чуть не выронил ношу, а Глеб инстинктивно подставил свободную ладонь под его ботинок.

Яйцо не помогало. Оно то раскалялось, как грелка, то леденело, отзываясь на каждое движение своим капризом. Когда Илья споткнулся, оно тонко взвизгнуло. Когда он чихнул от горного пара, вспыхнуло золотом так, что тени друзей на секунду метнулись в другую сторону. Внутри сферы ворочалась густая золотая тяжесть.
— Оно что, живое? — шёпотом спросил Илья.
— Оно слушает, — тихо ответила Тома. — Мы ему принадлежим, пока не донесли.

Плато встретило их запахом дыма и тёплого мёда. Там, где тропа выходила на широкую каменную ладонь одного из спящих великанов, стояли две громадные белые арки из рёбер мифического зверя. Между ними на костяной жёрдочке сидела ворона размером с телёнка. Перья её отливали синевой, с клюва свисали очки на шнурке, а на плечах топорщился пуховый платок. Возле когтей лежал огромный кожаный журнал.

— Молодые люди, — каркнула ворона голосом, в котором слились все вахтёрши мира, — вы по списку?
— Мы по игре, — осторожно отозвался Глеб.
— Это не одно и то же, — ворона перелистнула страницу когтем, проткнув бумагу насквозь. — Фамилии?
Тома выпрямилась и произнесла тоном старинной оперной примы:
— Тамара Игоревна Крюкова, тридцати двух лет, обитаю в Бирюлёво с матушкой и лишайным котом.
— Правда, — кивнула ворона, вычёркивая строчку. — Следующий.
— Глеб Андреевич Сомов! — звонко выкрикнул Глеб. — Человек исключительно скромный и безгранично счастливый присутствовать на столь прекрасном мероприятии!
— Подозрительно, но по документам сходится. Дальше.
— Зоя Викторовна Макеева, — сглотнула старший бухгалтер. — «Водоканал». Мытищи.
— Принято, — проворчала птица. — А вы, молодой человек с неприлично крупным яйцом?
— Илья, — коротко ответил богатырь. — Всё остальное вы знаете.
— Знаю, — неожиданно мягко согласилась ворона. — Проходите.
Правила не повторяю: сесть за стол нужно обязательно, но свободны только четыре лавки у самого огня. Пройдёте — ваши. Хозяин спросит вас о том о сём. Угостит — не отказывайтесь. И, мои дорогие, — она наклонилась так близко, что пахнуло мышиными норами и скипидаром, — не верьте никому.

На плато росли столы — длинные, как взлётные полосы, из потемневшего дуба. За каждым сидела бесконечная вереница призраков. У одних на головах красовались венцы из рябины, у других — ветвистые рога, у третьих лица напоминали замшелые валуны. Здесь пировали дамы в светящихся платьях из паутины, воины с алыми разводами на груди и бестелесные тени, от которых остался лишь силуэт да гулкий смех.

Посреди плато ревел костёр, куда вместо дров подкидывали целые вековые дубы и чёрные тисы, плачущие смолой. Вокруг пламени под визг волынки кружился бешеный хоровод духов, а в узком проходе меж столов, словно в метро в час пик, толпились мёртвые.
— Живые! Тёплые! — разнеслось над толпой. — У них руки горячие! Дайте потрогать!

Призраки хлынули к ним ледяным потоком, пахнущим дождём и воском. Они тянули пальцы, хватали за рукава, прижимались к щекам, отчего кожа немела, как после наркоза. Кто-то вцепился Томе в пучок, ласково приговаривая: «Красненькая…»
— Какие тактильные, душевные, открытые люди! — заверещал Глеб, отбиваясь локтем от призрачной старушки.
— Не отдавай им яйцо! — крикнула Тома. — Они только рады будут подержать!
— Ага, — мрачно сопел Илья.

Он шёл напролом, как ледокол сквозь льдины, прижимая скользкую сферу к груди обеими руками. Отмахнуться он не мог. Какой-то наглый призрачный воин ухватил его за бороду, с интересом разглядывая добычу.
— Пусти, — сквозь зубы выдавил Илья. — Я при исполнении.
Воин разочарованно вздохнул и отстал.

Зою толпа затёрла к краю стола, где прямо перед её носом вырос огромный белоглазый мертвец с гнилой ухмылкой. От ужаса она забыла, как дышать, открыла рот и, перекрывая волынку, заорала на всё плато:
— Фотогра-а-афия девять на двенадцать!
Мертвецы в панике шарахнулись, зажимая уши.
— Прекрасный тембр, Зоя! — восхитился Глеб. — Даже предки в восторге!

В этот миг к Илье сбоку угрем скользнула хихикающая тень в ржавой кольчуге и остро ткнула его локтем под рёбра. Илья дёрнулся, ладони дрогнули, и яйцо выскользнуло.
Мир остановился. Сфера падала, медленно переворачиваясь, и золото внутри вспыхнуло панической белой яркостью. Тома онемела, Зоя прижала ладони к губам.

Шедший позади Глеб без раздумий отпустил штаны. Обе его руки взметнулись с неожиданной для сутулой цапли грацией и подхватили яйцо в пяти сантиметрах от камней. Брюки с достоинством рухнули к коленям.
— Ах, какое тёплое! — пискнул Глеб, заливаясь краской до корней волос.
Илья бережно перехватил ношу и, чуть заикаясь, выдохнул:
— Спасибо, Глеб.
— Не за что! — выпалил тот, подтягивая штаны.
— Не говорите «спасибо» на пиру! — зашипела Тома. — Нечисть не терпит благодарности, она связывает долгом!
— Простите! Какое чудесное, ничего не значащее слово! — тут же исправился Глеб.

Четыре пустые лавки ждали у самого костра. От жара у Томы потекли остатки макияжа, а Илья с яйцом на руках сумел присесть лишь боком, неловко, как старая птица на жёрдочке.
Над огнём, откинувшись на спинку трона из корней, возвышался Хозяин. Он сидел основательно, как скала. Рыжая борода падала на грудь огненным водопадом, в которой запутались колосья и птичьих перья. Рядом бурлил медный котёл размером с бассейн, источая густой пар с ароматом мяса, каши и свежего хлеба. На коленях великан лениво покачивал дубину.

— О! Живые! — загремел Дагда так, что с плато посыпался щебень. Он ткнул толстым, как бревно, пальцем в сторону Ильи. — Принесли. Не уронили. Знаете, сколько таких до моего стола доходит? Один из ста! Остальные бьют свои яйца где попало, а потом удивляются, чего это они вдруг оказались в моей каше.
— В каше? — пискнула Тома.
— В ней, родимой. Сытной! Но давайте по порядку. Сначала я спрашиваю — вы честно отвечаете. Потом едим и пьём.
— Вы скажете, как остановить бесконечную ночь? — осторожно спросил Илья.
— Ночь не кончится, пока в игре кто-то не доел, — вздохнул Хозяин, взметнув тучу искр. — Но сперва загадки. Они как соль: без них еда пресная. Ты, рыженькая, слушай. Родилась от крика, умираю от тишины. Всю жизнь говорю чужие слова, и всё же не вру. Кто я?
Тома побледнела, глубоко вдохнула, и лицо её вдруг стало непривычно серьёзным.
— Эхо, — тихо ответила она. — И я, пожалуй, всю жизнь была эхом. Повторяла чужие слова, шутки, мнения, считая их своими. А теперь, когда обет заставил меня замолчать на чужом языке, оказалось, что у меня есть собственный голос.

Дагда расплылся в улыбке, обнажив зубы величиной с могильные плиты:
— Умница! Теперь ты, очкастая жердь.
— Я без очков, — кротко заметил Глеб.
— Тонкое стекло, за которым прячутся, — прогудел великан. — Чем прозрачнее, тем лучше скрывает. Остро и режет, но чаще — самого хозяина. Что это?
Глеб осекся. Шутить расхотелось.
— Ирония, — произнёс он. — Блистательная, невероятно удобная ширма, которой я прикрывался тридцать лет. Очень красивая. И очень… — он запнулся и закончил совсем тихо: — очень одинокая.
— Правда, — медленно кивнул Дагда. — Теперь ты, чёрная птица. Я кусаю тех, кто бежит, и лижу ноги тем, кто стоит. Большой, когда на меня смотрят, и маленький, когда не обращают внимание. Кто я?
Зоя обвела взглядом хоровод теней, и к горлу подступили слёзы. Но вместо плача она звонко выкрикнула:
— Страх! — и, не успев остановиться, она добавила уже громче, на манер оперной арии: — С Днем рождения! Успехов, радости, везения!
Мёртвые грянули хохотом, свистя и подбрасывая в воздух рябиновые венки.
— Лучший ответ за тысячу лет! — отсмеявшись, прогремел Хозяин. — А теперь ты, медведь с яйцом. Хрупче стекла, дороже золота. Строится годами, ломается в миг. Склеишь — шов останется навсегда.
Илья посмотрел на огонь, на пульсирующую сферу в ладонях, а затем на троих друзей — сутулого очкарика без очков, рыжую девчонку и бухгалтершу в мятом бархате, которые вывернули в поезде всю свою подноготную, но остались прикрывать друг другу спины.
— Доверие, — глухо сказал он.
Великан шумно выдохнул, и в клубах дыма промелькнуло почти человеческое облегчение.
— Верно. А теперь ешьте.

В воздухе сами собой возникли миски с золотой кашей и жареной свининой, а в кубки полилась брага цвета заката. Илья с трудом зачерпнул кашу одной рукой, продолжая другой баюкать яйцо. На языке тут же приторно расплылся вкус скошенных тёщиных петуний. Он закашлялся, но проглотил.
— Чувствуете? — прошептала Зоя, давясь ложкой. — Пачули и столовские котлеты из «Водоканала»… Какая гадость!
— Ночной майонез и кокос из «Пятёрочки», — со стеклянным взглядом отозвалась Тома.
— Философские паблики, — мрачно сообщил Глеб. — Восхитительный букет самообмана!
— Каждый кусок — вкус того, что вы прятали, — довольно пояснил Дагда. — Ешьте горячим, остынет — не переварите.
Едва они пригубили хмельную брагу, как костёр поплыл перед глазами туманным пятном.
— Не пейте до дна! — спохватилась Тома. — Сие есть «Мёд забвения», осушивший чашу забудет, что был жив!

Тут же из тумана выткались искушения. К Зое подсел темноволосый красавец с арфой и кожей цвета лунного камня.
— Госпожа, — прошептал он слаще сиропа. — Вы пели как королева. Останьтесь с нами, станьте владычицей холма. Никто больше не назовёт вас Зоей Викторовной из «Водоканала».
Зоя замерла, потянувшись к его руке, но в голове старшего бухгалтера вдруг сухо щёлкнули счёты.
— Подожди, — прищурилась она. — Королевство даром? Без акта приёма-передачи и первичных документов? Сальдо не сходится, милый. Где дают всё сразу, там потом втридорога сдерут!
Красавец оскалился и рассыпался в прах.

Около Глеба возник седой старец в профессорской мантии:
— Юноша, мы наслышаны о вашей эрудиции! Скажите лишь слово, что читали Пруста, и почётное место у огня ваше навсегда.
Гейс не запрещал Глебу врать, но он расправил плечи и чётко ответил:
— Нет. Я не читал ни Пруста, ни Джойса, а очки носил с пустыми стёклами. Но я искренне восхищён тем, какую красивую ложь вы мне предложили!
Старик обратился гнилой берестой и истлел.

Перед Томой выскочил нарядный человечек в блёстках:
— Милая, дарим вечное ПМЖ на Бали! Только скажите вслух, что вы там бывали!
— Любезнейший, — отрезала Тома, — я загорала в солярии в Бирюлёво и вскрывала акционный кокос молотком на балконе. Вот моя истина.

К Илье же подошла маленькая сгорбленная старушка в ситцевом платке, протягивая знакомую ложку:
— Илюшенька, внучек, дай-ка я яичко подержу. Устал ведь, бабушка поможет.
Руки богатыря дрогнули, но он внимательно посмотрел в родные глаза и тихо спросил:
— А чем вы меня отходили, когда я в парнике огурцы помял?
— Н-ну… ремнём, миленький.
— Бабка драла меня мокрым полотенцем, — твёрдо сказал Илья. — Звала не «внучком», а «оболтусом». И клеймо на ложке не наше.
Старушка пискнула, разлетевшись стаей чёрных мотыльков.

Дагда запрокинул голову и захохотал так, что содрогнулись все спящие великаны горного хребта. Отсмеявшись, он махнул рукой, останавливая музыку, и поднялся во весь свой исполинский рост, заслонив полнеба.
— Вы прошли всё, — прогудел Хозяин без тени насмешки. — Дошли, ответили, откушали и не предали себя. Ночь ваша бесконечна, потому что игра заперла украденный рассвет в эту скорлупу, что держит медведь. Гляньте на яйцо: оно было тусклым, а теперь горит от ваших правд, как медовое солнце.

Друзья посмотрели вниз: золотой свет внутри стекла слепил глаза.
— Несите его обратно на станцию «Тайга Сортировочная», к пню с игрой, и разбейте о стрелку компаса. Скорлупа ночи треснет, и наступит утро.
— Мне же велено не бить, иначе поглотит, — нахмурился Илья.
— До станции береги пуще жизни, а о стрелку — бей! — Дагда поддел дубиной тяжёлую крышку котла. — Пешком идти долго, а я хозяин вежливый. Прыгайте!

Внутри котла вместо варева колыхалась густая золотистая тьма, пахнущая домашним хлебом и дымом.
— Господа, предлагаю прыгать на счёт «три», — решительно сказала Тома.
— А если я боюсь?.. — прошептала Зоя.
— Транзи-и-итный пассажи-и-ир! — тихо пропел за неё Глеб, и все нервно фыркнули.
Илья покрепче прижал горячее яйцо к груди и шагнул на медный край. Остальные крепко ухватились за его рубаху.
— Раз, — сказала Тома.
— Два, — выдохнула Зоя.
— Три! — зажмурился Глеб.