Сибериум Глава 7

Падение сквозь бездонный котёл Дагды напоминало полёт внутри водопроводной трубы мироздания. Сначала их обволокло горячим, густым, как бабушкина опара, мраком, пахнущим ржаной закваской и печным дымом.

Глеб, одной рукой намертво вцепившись в клетчатую рубаху Ильи, а другой героически удерживая лишённые пуговицы брюки, умудрялся даже в свободном падении выкрикивать комплименты законам аэродинамики. Тома скороговоркой каялась в том, что в седьмом классе приклеила жвачку к стулу географички, а Зоя, зажмурившись, на одной высокой ноте тянула припев про шальную императрицу.

А затем тепло резко выключили. Пространство вывернулось наизнанку, словно мокрый шерстяной носок, и компания с дружным хеканьем рухнула вниз, пробив головами невидимую мембрану из ледяной изморози. Под ногами со знакомым тошнотворным хрустом прогнулись гнилые доски.
Они снова стояли на перроне станции «Тайга - Сортировочная».

Всё тот же ржавый семафор качал тусклым, как гнилая тыква, фонарём. Всё тот же трухлявый пень торчал посреди настила, а на нём покоилась раскрытая коробка «Сибириума». В карманах у всех четверых в последний раз синхронно щёлкнуло: костяной ворон, весы, фонарик и медвежий череп сами собой выпрыгнули наружу, прочертили в тумане четыре светящиеся дуги и с сухим стуком встали в самый центр карты — вплотную к медному компасу.

Но кое-что изменилось. Белёсое молоко тумана вокруг станции теперь кишело рогатыми тенями. Их были сотни. «Гости», не дождавшиеся опоздавших туристов в начале ночи, сомкнули кольцо вплотную к гнилым перилам. Болотные огоньки их глаз горели голодной яростью, а перестук невидимых костяшек слился в оглушительный треск.

— Бей! — взвизгнула Тома, перекрывая лесной гул. — Илья, сокрушай сие проклятое яйцо о стрелку, иначе местная фауна употребит нас на закуску без всякого этикета!
Илья, тяжело дыша, шагнул к пню и воздел над компасом ослепительно сияющую золотую сферу. Но в тот миг, когда он уже занёс руки для удара, прямо из медного обода компаса вверх ударил столб серого дыма, пахнущего горелым сургучом и вековой архивной пылью.

Дым мгновенно спрессовался в сухопарую фигуру в мышиного цвета френче поверх офисной рубашки с бейджиком на шнурке из сушёных мышиных хвостов. У существа было лицо, вытесанное из пожелтевших квартальных отчётов, а вместо глаз за очками в роговой оправе вращались две круглые фиолетовые печати. Это явился Дух Порядка.

Ревизор поднял палец, увенчанный канцелярской скрепкой, и произнёс голосом, от которого даже рогатые тени в кустах вытянулись по стойке «смирно»:
— Стоп-кран по текущему спринту! Касательно вышеизложенного намерения произвести несанкционированный демонтаж сферического инвентаря путём механического воздействия о навигационный прибор: данная итерация блокируется! На основании параграфа тринадцать Инструкции по эксплуатации Междумирья инициирую протокол осмотра изнанки! Всем субъектам оставаться на своих местах до согласования с вышестоящей инстанцией!

Каждое слово Ревизора творило самую древнюю, самую безжалостную магию во Вселенной — магию Бюрократии. Как только он произнёс «данная итерация блокируется», воздух вокруг поднятых рук Ильи загустел, превратившись в монолитный куб из несогласованных смет и бюрократических проволочек. На запястьях богатыря защёлкнулись светящиеся кандалы из гербовой бумаги, а в воздухе повис пылающий багровым неоном штамп: «НА РАССМОТРЕНИИ. СРОК — 30 РАБОЧИХ ДНЕЙ».

— Не понял, — прохрипел Илья, пытаясь продавить невидимую преграду, но его бицепсы лишь бессильно дрожали. Магия советского канцелярита, помноженная на корпоративный менеджмент, держала крепче могильной плиты.
— Какой восхитительный документооборот! — в отчаянии заорал Глеб. — Какая безупречная клиентоориентированность! Мы все умрём в процессе согласования!

Зоя посмотрела на приближающиеся рогатые тени, потом на фиолетовые штемпели вместо глаз Ревизора. Она уже открыла рот, чтобы затянуть спасительную песню про младшего лейтенанта, как вдруг внутри неё что-то щёлкнуло. Страх отступил, сменившись праведной, холодной яростью женщины, которая пятнадцать лет сдавала годовой баланс в налоговую без единой помарки.
Она шагнула вперёд, заслонив собой Илью, упёрла руки в бока своего драного бархатного платья и ледяным тоном человека, способного найти ошибку на три копейки в бюджете Пентагона, рявкнула:
— А ну-ка предъявите мандат на проведение выездной проверки! У нас проезд оплачен в полном объёме по тарифу «Стыдоба», квитанция погашена уполномоченным Проводником в вагоне №1! Все закрывающие акты и первичная документация подписаны лично Дагдой на горе! А вот у этого рогатого контингента в кустах, — она грозно ткнула пальцем в замерших лесных духов, — явно отсутствуют санитарные книжки и допуск к работам в ночное время! Вы мне тут дебет с кредитом не путайте, иначе я вам такую встречную ревизию из мытищинского «Водоканала» организую — до второго пришествия объяснительные писать будете!

Ревизор замер. Фиолетовые печати в его глазницах бешено завращались, переваривая полученную информацию. От его френча пошёл сизый дымок перегрузки. Наконец он резко повернул бумажную голову к притихшим в тумане монстрам, затем обратно к Зое, и его голос грянул над перроном подобно грому небесной канцелярии:
— Ввиду вновь открывшихся обстоятельств, признать претензии контрагента Зои обоснованными! По результатам протокола осмотра изнанки выявлен критический факап со стороны принимающей стороны! В соответствии с устной резолюцией, отменяю стоп-фактор и инициирую процедуру экстренного рефанда субъектов по месту постоянной регистрации! Объект «Ночь Вечная» списать с баланса по акту утилизации! Наложить визу: «К ИСПОЛНЕНИЮ»! Коллеги, прошу закрыть таску!

Ревизор со всего маху хлопнул ладонью по воздуху. Раздался оглушительный звук чугунного штемпеля. Гербовые кандалы на руках Ильи рассыпались золотыми искрами, а рогатых теней в лесу сдуло назад так, будто им всем разом выписали штраф с конфискацией имущества. Сам же Ревизор удовлетворённо кивнул и свернулся в аккуратный бумажный рулончик, который тут же растворился в тумане.

— Фигасе ты выдала, Зоя Викторовна, — уважительно крякнул Илья и, не теряя больше ни секунды, со всего размаху обрушил змеиное яйцо точно на остриё воронёной стрелки компаса.
Тонкая стеклянная скорлупа не просто треснула — она взорвалась беззвучным, ослепительным фейерверком.
Из пробитого яйца хлынул украденный рассвет. Он был густым, медово-золотым и тёплым, как парное молоко. Это сияние мгновенно затопило и коробку игры, и трухлявый пень, и самих героев.

Мир вокруг них начал стремительно перематываться назад, словно зажёванная киноплёнка, которую наконец-то выдернули из сломанного проектора. Серое молоко тумана Самайна свернулось творожными хлопьями и испарилось. Гнилые, покрытые инеем доски под ногами затвердели, выровнялись и превратились в до боли знакомый вытертый линолеум в рыжую клеточку. Из золотого марева, вращаясь в обратном вихре, вылетели миллионы чёрных мотыльков. Они вихрем сплелись вокруг компании, на лету сшивая пространство обратно: соткали продавленный диван, выстроили скрипучий сервант и аккуратно наклеили на бревенчатые стены обои в мелкий цветочек. Осколки янтарного киселя с тихим звоном взмыли с пола к потолку, собравшись в тусклую лампочку.

И в уши, едва не порвав перепонки после мёртвой тишины Междумирья, разом ворвались звуки живого мира. Загудел, вздрогнув всем своим ржавым корпусом, старый холодильник «Саратов». Забарабанил по стеклу косой осенний дождь.
Они стояли посреди крошечной комнаты щитовой дачи в СНТ «Металлург», окружив покрытый клеёнкой стол.
Некоторое время все четверо боялись даже моргнуть, ошалело переводя взгляд друг на друга.

Вид у них был такой, словно они всю ночь разгружали вагоны с углём, попутно отбиваясь от стаи бродячих собак. Глеб, без очков и куртки, стоял в носках, испачканных речным илом, и по инерции всё ещё придерживал спадающие брюки. Тома в своём некогда розовом, а ныне буро-сером от болотной жижи худи и с потёкшей тушью напоминала грустную панду после рейва. Зоя в изодранном колючей проволокой бархате походила на рок-звезду, которую протащили через курятник, а в густой бороде Ильи сиротливо торчала веточка вереска и сухой листик полыни.

— Так, — первым нарушил тишину Глеб. Он осторожно отпустил брюки, которые, зацепившись за край свитера, чудом остались на бёдрах, взял со стола гранёный стакан, который протирал салфеткой вечность назад, посмотрел на него на свет и с наслаждением, с чувством глубочайшего филологического удовлетворения произнёс: — Какая же это отвратительная, мутная, омерзительная посуда. Господи, какое счастье.

Он замер, ощупал своё лицо. Челюсть была на месте. Идиотская восторженная улыбка больше не тянула скулы к ушам. И, что самое удивительное, без своих фальшивых очков он видел каждую пылинку на клеёнке с пугающей, кристальной чёткостью.
Тома с замиранием сердца прислушалась к себе, набрала в грудь воздуха и шёпотом, словно пробуя на зуб запретный плод, выдавила:
— Кринж.

В комнате ничего не взорвалось. Язык не отсох. Тома радостно взвизгнула, но тут же осеклась, приложив ладонь к губам:
— А знаете что, котики? Слово-то и правда какое-то убогое. Как будто пенопластом по стеклу провели. И вообще… — она похлопала себя по пустым карманам худи, — телефон мой так в том цеху и остался, в бетон вплавленный. У меня там три гигабайта фоток из солярия было и черновик гайда «Как дышать маткой в условиях кризиса». И ведь, если честно… да и чёрт с ним! Я хотя бы высплюсь впервые за три года без уведомлений в три часа ночи!

Она подошла к окну и отдёрнула ситцевую занавеску.
Мир за окном изменился. Бесконечная, вязкая октябрьская темень, которая обычно висит над среднерусской полосой до самого декабря, отступала. Над кривыми крышами дачного кооператива и голыми яблонями разгорался удивительный рассвет — густой, медово-золотой, точно такой же, какой ещё минуту назад плескался внутри змеиного яйца. Он заливал мокрые грядки и ржавые бочки таким тёплым, живым светом, что даже унылый забор из профнастила казался стеной сказочного замка.

— Река осталась на той стороне, — тихо сказала Зоя, подходя к окну и вставая рядом с Томой. Она потёрла непривычно лёгкую шею, с которой исчезли килограммы дешёвых железных цепей, и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Оттуда на неё смотрела уставшая, но вполне симпатичная женщина с живыми глазами, которой больше не нужно было прятаться ни за готическим кружевом, ни за песнями российской эстрады. — Наши гейсы смыло вместе с паромом. И весь тот хлам, которым мы в поезде расплатились, тоже там остался. Знаете… я вдруг поняла, что мне безумно нравится моя работа в «Водоканале». Вы бы видели, как тот бумажный упырь на станции от моего голоса в рулончик свернулся! Я в понедельник приду и потребую у шефа прибавку к зарплате.

Они повернулись к столу. Деревянная коробка «Сибириума» была намертво захлопнута. Медная защёлка, которую Илья сломал в начале вечера, теперь казалась монолитной, словно её заварили автогеном, а выжженные на крышке буквы потускнели и стёрлись, превратившись в обычные трещины на старой доске. Игра взяла с них свою плату — их фальшивые маски, железные побрякушки, дешёвые понты и тридцатилетний осадок невысказанных обид — и закрылась навсегда, сытая и довольная.
Но кое-что она всё-таки вернула.

Илья, всё это время молча стоявший у чугунной батареи, вдруг удивлённо крякнул. Батарея, которую он безуспешно ковырял перед началом игры, больше не булькала воздухом — она пыхала ровным, уютным, почти печным жаром, согревая маленькую комнату. Богатырь сунул руку в надорванный внутренний карман рубашки, где взбесившаяся на заводе ложка прогрызла дыру, и его пальцы наткнулись на что-то твёрдое и тёплое.

Он вытащил предмет на свет. Это была его верная столовая ложка из советской нержавейки. Та самая, бабушкина, с родным заводским клеймом. Только на черенке теперь красовался крошечный, тонко выгравированный узор в виде дубового листа и медвежьего следа. А во втором кармане, сухо шурша, обнаружился плотный бумажный пакетик с яркой картинкой и надписью: «Петуния крупноцветковая. Сорт "Ночное небо". Всхожесть 100%».
Илья долго смотрел на пакетик, потом спрятал его обратно у самого сердца и расплылся в широкой, спокойной улыбке человека, полностью закрывшего гештальт перед тёщей и Вселенной.

— Жить будем, — басовито резюмировал он, беря с тарелки свой слегка подсохший бутерброд с колбасой, отложенный ещё в прошлой жизни. — Чайник ставьте.
Глеб посмотрел на них — на рыжую Тому без телефона, на разжалованную из ведьм Зою, на сияющего Илью с ложкой наперевес.
— Пожалуй, я сам заварю чай, — с лёгкой, но впервые за много лет совершенно тёплой иронией произнёс Глеб, подтягивая штаны. — И даже найду для Тамары майонез в холодильнике. Но с одним условием: если кто-нибудь сегодня включит Аллегрову — я лично отправлю его обратно в Мытищи грузовым составом.

За окном дачи в СНТ «Металлург» окончательно взошло солнце первого ноября, а четверо друзей, смеясь и перебивая друг друга, сели за стол — пить горячий чай и встречать своё новое, совершенно настоящее утро.