Бежала надя по перрону

Роман Костицын

БЕЖАЛА НАДЯ ПО ПЕРРОНУ

Повесть

Вакуум во взаимоотношениях между людьми невозможен. Едва возникнув, эта пустота мгновенно заполняется. Чьей-то властью, чьей-то волей. Если один слаб, то в наступление переходит более сильный, и плохо защищенное пространство становится его «территорией». Это происходит в любых отношениях, даже между близкими людьми. Гармония наступает там, где подвижка границы влияний от условно-серединной точки «ноль» происходит не насильственно, а плавным и естественным образом, без агрессии и по взаимному согласию сторон.

В отношениях страсти, имеющих основой физическую близость, «тонкая настройка» сфер влияния происходит очень редко. Особенно в молодые годы. Как правило, есть ярко выраженная сильная, и не менее ярко выраженная слабая сторона. Сильная — лидер, диктатор. Принимает решения единолично, и с виду, а часто и на самом деле, не особо дорожит этими отношениями. В то время, как слабая сторона вынуждена признавать свою большую заинтересованность в том, чтобы эту связь сохранить. И чем больше она демонстрирует свою готовность идти на любые уступки, тем меньше этим дорожит сильная сторона. Хотя, чему удивляться? Ведь ещё классик писал: «Чем меньше женщину мы любим…».

А если оба участника действа готовы держать оборону по принципу «ни шагу назад»? Тогда внутреннее напряжение в этой конструкции будет нарастать, и когда-нибудь она взорвётся. Весь вопрос только в том, как скоро это произойдёт.


Один из многих

Такое впечатление, что она не способна к гармонии и взаимопониманию на ненасильственной в психологическом смысле основе. Склонна к крайностям. Грубость и жесткость по отношению к себе воспринимает, как силу. Которой будет безоговорочно подчиняться. Мягкость и деликатность — как слабость. И в этом случае «бунт»  почти неизбежен...

Ранний период отношений. Мы регулярно спим, но стаж пока совсем небольшой. День рождения у подруги, куда мы отправились вместе. Посреди вечера Надя куда-то исчезла и надолго пропала. Пошел на поиск, и застал её в прихожей у телефона в жалком состоянии. Она, вся в слезах, буквально ползает вокруг этого аппарата. Мое появление ее даже не смутило. Она объясняет другому мужчине, как сильно его любит, как не может без него жить, умоляет не бросать ее, простить ее, она безутешна. Я стою дураком рядом. На меня никто не обращает внимания. Почему не ухожу, попав в такое идиотское положение? Потому, что мне скорее любопытно, чем обидно. Я точно знаю, что эта женщина врет. Всю предыдущую ночь мы неистово сражались под одеялом, и она клялась мне в вечной любви (тоже врала). Я точно знаю, что через 2-3 часа она опять будет со мной в постели, и этот поток горьких слёз не стоит выеденного яйца.

Но убивается-то дамочка вполне натурально… Хорошая актриса? Может быть. Но сейчас она не играет. Просто в отношениях с тем мужчиной она — ярко выраженная слабая сторона. Она ему не нужна, и он ею открыто пренебрегает. А она не может этого пережить, и сходит с ума. Она ничего не может решать, она бессильна, и это бессилие ее бесит и приводит в отчаяние. Если б он был с ней помягче, она бы поверила в свои «чары», в свою способность как-то влиять на ситуацию, и ей бы стало спокойнее и комфортнее. Но с ней не заигрывают. Ей диктуют свою волю, волю убийственную: она надоела, и с ней хотят расстаться. И что тут можно поделать, кроме как выть у телефона, доводя ситуацию до безобразного гротеска? Можно, конечно, принять отказ и поставить в отношениях точку. Но это возможно при ясном рассудке и в полном здравии. Надя — телец. Самый упрямый знак. Который менее всего склонен мириться с тем, что о него вытирают ноги. Отсюда и истерики. Не от любви, а от растоптанного эгоизма.

Спустя пару недель эта ситуация в точности повторилась, но уже в Надиной коммуналке. Она опять рыдала у телефона, и опять в подвыпившем состоянии. А пила на этот раз в комнате у  Кирилла, соседа по коммунальной квартире. Приехал я из института, а Нади в комнате нет. Соседка Софья Михайловна (по документам Менделевна) и подсказала, что у Кирюши мол она. Захожу — сидит с бокалом вина на коленях у хозяина комнаты, обвив его шею рукой. Ещё пара гостей расположились в креслах. Оживлённый у них разговор. Кирилл пригласил присаживаться, выпить бокальчик. Надя смутилась, но как-то не сильно. Нехотя встала, перешла ко мне. А спустя минут пятнадцать пропала. Сильно ли я удивился, обнаружив её у коммунального телефона, всю в слезах и в растрёпанных чувствах? А уже и не особо. Начинаю привыкать. Замечаю, что приступы эти случаются у неё аккурат перед тем, как заняться со мною сексом. Фридман, вероятно, молился на то, чтобы она увлеклась кем-нибудь другим.

В течение начального периода я был не единственным, кто утешал несчастную. Были еще по крайней мере двое одновременно со мной, про которых я знаю точно, господа «Я» и «Ч». Такой вот общий фон. Есть один, который отвергает, и он — основной. И есть много других, на каждый день, для секса. Они не отвергают, отношения с ними поверхностны и необязательны, если кто-нибудь из них растает синей дымкой, Надя просто отметит этот факт, но без особых сожалений. Ибо «страдания» не могут концентрироваться на многих. Только на одном. А он, как на зло, не хочет отвечать Наде взаимностью. Ещё иногда пользует, но уже с ленцой.

А вокруг бушует май. Тепло и зелено, птички поют. Я собираюсь покидать город на Неве. Семь месяцев, проведенных здесь, были холодным душем после трех лет африканской экзотики. Правда, появление Нади в марте месяце окрасило мою жизнь в почти парижские тона. Я знал, что эта женщина, уже побывавшая в двух браках, мне не верна, встречается для плотских утех с другими, и вдобавок, убивается от неразделенной «любви». Мне нравилась свобода этих отношений, нравилось то, что они ни к чему не обязывают, просто мне хорошо. Здесь и сейчас. Случалось, я бросал камешки в окно ее комнаты на втором этаже, и мне не открывали. Аэродром базирования был занят чужим истребителем. А бывало, что в постели лежу я, и камешки летят в окно, и Надя жарким шепотом просит лежать тихо и не вставать…

Отношения полной свободы исключают ревность. Нет чувства собственника, нет претензии на особые права — нет и ревности. Правда, это у меня. А у Нади всё устроено по-другому. У неё проявления ревности наблюдаются, причем какие-то диковатые, и не вполне мне понятные.

В самом начале знакомства, когда только стали чаёк в моей комнате попивать, я под Надины расспросы об Африке показывал ей свой танзанийский фотоальбом. Там и Килиманджаро, и национальные парки, и Занзибар… А ещё в альбоме была фотография Зайнаб. Та самая, подаренная мне перед отъездом из Додомы. Портретный снимок, сделанный в городском фотоателье специально мне на память. Огромные глаза, лебединая шея, ровный носик, пухлые губки. Красавица! Но я-то знаю, что снимок этот не в состоянии передать всего очарования моей девушки. Он черно-белый, и откуда же постороннему человеку знать, что глаза у Зайнаб — изумрудного цвета? Фотография Надю очень заинтересовала. 

А вчера заглянул в свой фотоальбом — этого снимка нет. Исчез. И взять его, кроме как Наде, больше некому. Сначала отнекивалась, а потом призналась, что порвала это фото, и выбросила. Толком объяснить свой поступок не может, но общий смысл сводится к тому, что сплю-то я с ней, и зачем мне тогда фотографии разных девок в альбоме?

Ну, так уж и разных! Там — одна только Зайнаб. Стаж отношений с которой у меня много больше, чем с Надей. К девушке этой я испытывал самые добрые и нежные чувства, и эти воспоминания мне дороги. А тут — грубое вторжение извне. Меня ревнует к фотографии, а сама продолжает крутить интим то с физкультурниками, то с соседями по коммуналке... Да ещё и истерит по поводу безответной любви. Прямо в моём присутствии. И даже вопросом не задаётся, как она выглядит в этот момент в моих глазах. Странная, однако!

Мне с самого начала было интересно, как же она это видит? Почему считает, что меня это не должно задевать? А ведь Надя дала мне подсказку, причём прямо на следующий день после нашей первой ночи, проведённой на съёмной квартире её сестры Светланы. Я тогда поутру пошел на работу в институт, а она объявила, что ещё немного поспит.

Захожу после обеда в общежитие, поднимаюсь на свой 11-й этаж. Надя уже там, моет полы в коридоре. Забежала ко мне в комнату, поцеловала.

-Ой, я сегодня чуть было не попалась!

-Это как?

-Да понимаешь, после того, как ты ушел, я позвонила Фридману. Ну, он и позвал меня к себе.

-И ты что, поехала?

-Ну да. Мы же с ним пока не окончательно расстались. Может, всё ещё наладится… Приехала — а он с порога в постель меня тащит. А я после тебя даже в душе ещё не была! Хорошо, что при нём рубашку снимать не стала. А в ванной сняла — там по всему животу твои следы. Ну, в итоге ничего не заметил.

-Надя, и ты мне об этом вот так рассказываешь? Мы же с тобой этой ночью впервые занимались любовью, а наутро ты что, уже кинулась мне изменять?

Надя потупила глаза, сделалась серьёзной.

-А я тебе и не изменяла.

-Нет? Ты приняла душ, смыла «мои следы», и поехала на работу в институт?

-Это я ему изменила. С тобой. Так что можешь гордиться.

Получается, я не тот, кому изменяют, а тот, с кем изменяют. Да, наверное, этот статус более приятен. Можно обойтись без травм для самолюбия. Однако, что-то в этой постановке вопроса меня всё-таки напрягает. Понятно, что бывает большая, настоящая любовь, а бывают маленькие увлечения. Но увлечение — это тоже чувство, которое можно рассматривать, как зародыш любви. И когда ты кем-то увлечён, то неужели будешь смотреть по сторонам? Тем более, в самом начале, когда ни одна ещё тучка между вами не пробежала? Значит, никем она не увлечена. Ни мною, ни Фридманом, ни разными иными. Тогда что это? Банальная ненасытность? Пресловутое бешенство известного органа? Ей что, всё равно, где, когда и с кем? Или это такой активный поиск жениха? Она очень надеялась, что Фридман на ней женится. По этой причине он у неё «главный». Поэтому, от него «связи на стороне» Надя тщательно скрывает. А от меня скрывать их незачем. Ну, переспали. И что с того? Таких, как я, у Нади было много. И для подобной связи ей даже «увлекаться» не нужно. Достаточно симпатии. Впрочем, а мне-то какая разница? Я ведь не жену себе выбираю!

По утрам — яркое солнце мимо облупившейся древесины рам, пылинки в солнечных лучах, раздолбанный, драный диванчик, на котором мы всю ночь, на мятых, мокрых от пота простынях, вдыхая терпкие запахи любви, отдаемся друг другу с исступлением, до бессилия… Милый флирт. Будет, что вспомнить. В июне собираюсь ехать домой, в Паневежис. Мой дом — там. Там моя квартира. Туда я возвращаюсь, дождавшись в Питере освобождения вакансии, которую мог бы занять. Спасибо тебе, Надя, что приютила, что обогрела. Надеюсь, я помог тебе отвлечься от твоей несчастной любви. Надеюсь, что тебе со мной было так же хорошо, как и мне с тобой в твоей крохотной комнатушке.

Ночую чаще у Нади, чем в общежитии Военного института. Комната длинная, шесть метров. А в ширину — только два с маленьким хвостиком. С окном в конце тоннеля. Условно делится на две части. Под самым окном, на широком облупившемся подоконнике — маленький черно-белый телевизор, вдоль стены — раскладной ветеранский диван, окроплённый спермой бесконечных визитеров, чьи имена история, увы, не сохранила… Напротив дивана —капитальная стена, а в ней — ниша, забитая всяким хламом. Нишу прикрывают кривенькие дээспэшные створки. Изголовье дивана упирается в маленький холодильник. Между холодильником и входной дверью — небольшое пространство, где на ночь выставляется детская раскладушка для пятилетнего Пашки. У противоположной стены — маленький столик, за которым завтракают, ужинают, принимают гостей. Сижу за этим столиком, жду Надю. Договорились, что после курсов английского, которые  веду в районе Новочеркасской площади, я еду ночевать к ней, не заезжая в институт.

А Надя как раз сегодня в институтской общаге, помогает сестре «запустить свой бизнес». Светлана решила организовать на этаже  что-то вроде столовой, где офицеры могли бы вечером поужинать, перекусить. Сегодня — «открытие». Точнее, первая попытка что-то приготовить и продать. Предполагается, что Надя поможет готовить, и к моему приезду будет уже дома. Приезжаю — Нади нет. Нет её и через пол часа, и через час. Звоню в общежитие, на вахту. Вахтерша сообщает, что там в одной из комнат — обильное застолье, пьют и гуляют, и Надя со Светланой там, и Пашка вокруг бегает. «У них там весело, гитара…». 

Я и сам люблю гитару, но мне не вполне понятно, что я делаю в этой коммуналке, в то время как женщина, меня пригласившая, веселится в кругу других мужчин где-то в офицерском общежитии. Отлично зная, что я сижу у нее в комнате вот уже больше часа. Был взбешен, но потом успокоился, и решил посмотреть, как далеко простирается порядочность моей дамы.

Часа через три «она явилась из ночных огней». На подпитии, с сильным перегаром. Особой радости на лице не видно. Никаких объяснений: Пашку в комнату, и на кухню, разогревать ужин. Полагаю, для меня, поскольку сами — только из застолья. Я остался в комнате, соображая, как в такой ситуации поступить, и понимая, что по-хорошему должен был уйти отсюда давным-давно. Шагнул было к двери, но тут ко мне вплотную подошел Паша. Бледный, голова большая, глаза обиженные и какие-то доверчивые. «Дядя Рома… Будьте моим папой!» — каким-то полушепотом. Комок подступил к горлу.


Так я охотник, или дичь?

Неожиданность. Узнав о моем скором отъезде, Надя засобиралась со мной. Вот те на! А как же неразделенная любовь? А многочисленные почитатели из института физкультуры? Милый флирт может закончиться чем-то банальным, вроде «а шкаф мы поставим здесь»? Пытаюсь отшутиться. Говорю, что буду иногда наезжать с визитами и бросать камешки в окно. Приглашать периодически к себе в гости. Что надо подучиться, хотя бы курсы какие-нибудь закончить. Медсестер, или парикмахеров, или… да мало ли. А иначе что делать в Паневежисе? Просто жить? Не очень практично! А после курсов чего-нибудь решим.

Надя чувствует подвох. Она понимает, что вот прямо сейчас со мной происходит метаморфоза. Что я на глазах превращаюсь во вьюна, норовящего ускользнуть в свое совершенно отдельное будущее по принципу «поматросил и бросил». Впрочем, от угрызений совести я не страдал. Матросов вокруг было с избытком, и в их команде я даже не был капитаном. В лучшем случае, боцманом. Надя настаивает, даже пытается шантажировать. Если я сейчас вот так уеду, то на наших отношениях можно поставить крест. Она-то точно знает, что однажды уехав, я уже не вернусь. Поэтому решать надо не после каких-то курсов, а именно сейчас.

Шантаж, конечно, жалкий. У нее нет ни одного эффективного рычага. Кроме моей сентиментальности и неисправимого оптимизма.

-А что? - подумал я. В «Пигмалионе» мой коллега по цеху взял диковатую девчушку из народа, и превратил ее в настоящую леди. Может, попробовать? Что она видела? Как она живет? Утверждает, что живет сегодняшним днем, и, похоже, страшно этим гордится. Окончила какое-то ПТУ в Поволжье, книг в жизни не читала. Неподнятая целина. Впрочем, какая же это целина, если её глубоко и регулярно пашут откормленные кони из Военного Института физкультуры? Плюс пятилетний сын на руках. И никаких перспектив. Это и называется, жить одним днем. Пусть сегодня будет хорошо. Не так уж важно, в чьих объятиях. А завтра будем думать про завтра. Утро вечера мудренее. Ну и есть, конечно, надежда. Надежда на то, что кто-нибудь из офицеров позовет с собой. Увезет куда-нибудь далеко, женится, усыновит Пашку. Надя бы тогда стала хорошей, верной женой. Это сейчас ей некому верность хранить. Какая-то шушера всё вокруг. Так, на один день. Остается только мечтать. Наверное, это будет заочник. Молодой, холостой. Таких много приезжает на сдачу сессии. Между зачетами и экзаменами ищут секса и развлечений, чтобы поездка в Питер запомнилась не только зубрежкой, но и сладкими приключениями на брегах Невы... И вот приедет такой, необычный. Сначала, конечно, закадрит. Потом переспит. А потом влюбится, и предложит руку и сердце. Местные-то офицеры слишком много знают, чтобы традиционно бурное начало могло иметь романтическое продолжение. Институтские сплетни, всё на виду. Поэтому, местные — для развлечений, а вот с приезжими надо держать ухо востро: а вдруг, Он? Возьмёт, да и нагрянет нечаянно, когда его совсем не ждешь? Расслабляться нельзя.

А тут, надо же, не залетный физкультурник, а вполне штатный переводчик Военного Института, недавно появившийся, и сразу занявший в местной иерархии какое-то особое, не проистекающее из официальной должности положение. Запросто вхож к генералу, может и водочки с ним тяпнуть в начальственном кабинете... И, главное, засиживаться здесь не собирается. Для других служба в Питере, в Институте — как великий дар судьбы. А для этого хваленый «сегодняшний день», которым единственно и живет Надя, — не более чем промежуточный, почти досадный эпизод на собственном большом и светлом пути. И от бессердечного Фридмана не укрылись эти отношения. Одобрил. Посоветовал не упустить. Оно и понятно: если вдруг получится, то можно одним махом и избавиться от надоедливой пассии, и «доброе дело» сделать. Мол, видишь, хоть у нас с тобой и не вышло ничего, а я о тебе забочусь, и пекусь о твоем будущем. А если он на тебе женится, то кто нам помешает и дальше иногда встречаться?

Впрочем, я не сразу уезжаю «с концами». Перевод в Паневежис должен состояться только в сентябре, когда освободится переводческая вакансия. А в июле — это просто отпуск. Питер давил и климатически, и психологически. От жизни в офицерских общагах я давно отвык. Как и от обедов в офицерских столовках. А полная профессиональная бесполезность усугубляла безрадостный фон. Часто вспоминалась Танзания, которую покинул всего-то несколько месяцев назад. Золотые пляжи, лазурный океан, выезды на охоту с Ёшкой. И было трудно ответить на вопрос: А что, собственно, я здесь забыл?

Переводчики были включены в штат института по той причине, что в нем учились иностранные студенты. Из Монголии,  Афганистана, Эфиопии, Мозамбика. И, пожалуй, всё. «Нестыковочка» состояла в том, что никто из них не говорил по-английски. Зато все прекрасно говорили по-русски, поскольку дело шло к выпуску, и за предшествующие годы эти курсанты успели освоить наш роскошный язык. Ну, а переводчик, который не переводит, это как самолёт, который не летает. Было чувство тоски и беспросветности. Чтобы придать смысл ожиданию возвращения в Паневежис, начал писать статьи и делать переводы из иностранной прессы для еженедельной питерской газеты «Час Пик». Ещё преподавал английский на частных курсах в городе. А по ночам — «юные забавы». Которые скоро закончатся в связи с моим возвращением в  Литву.

Время отпуска неуклонно приближается, и я практически созрел взять с собой в эту поездку Надю. В Тулу со своим самоваром, так сказать. А что? Пусть отвлечётся от питерских будней. От этой вереницы однообразных «сегодняшних дней». Что она видит, кроме унитазов? Денег вечно не хватает, приходится перехватывать до получки у младшей сестры Риммы. И никогда не возвращает в срок. На этой почве — мелкие разборки, пустяшные конфликты... Родом из какой-то заволжской деревни, до областного центра — вёрст триста пятьдесят. Глухомань! В девять лет осталась без отца, а у матери их было семеро... Как жили — даже думать неохота. Мягко говоря, жизнью не избалована. Хотя это — только на взгляд со стороны. Сама Надя никогда не работала под «бедную овечку». Ей казалось, что у неё — всё хорошо. По крайней мере не хуже, чем у других.

Надя воспринимает новость о совместной поездке в отпуск воодушевлённо. Конечно, никто её пока в тридевятое царство насовсем не увозит, это так, путешествие. Но ведь лиха беда — начало! А там, глядишь, выяснится, что эта маленькая тактическая победа — не такая уж и маленькая...

Как хорошо в Паневежисе! Небольшая, но такая уютная однокомнатная квартирка. Друзья, которые рады твоему возвращению. Тепло, зелено. В почтовом ящике ждало письмо. От Даниэлы, красивой итальянской девочки, с которой водил дружбу в Танзании буквально год тому назад. Её папа возглавлял итальянский проект по строительству автомобильной дороги Аруша — Додома, и семья, соответственно, была при нём.

Когда познакомились, Даниэле едва исполнилось восемнадцать, и мама никуда её одну не отпускала. А со мной — пожалуйста. Фамилия у неё была — Руссо, то есть «русская». А тут русский офицер ухаживает, берёт с собой на африканские дискотеки. Очень даже похоже на перст судьбы. Незадолго до моего отъезда отношения приобрели романтический оттенок. Целовались. Но дальше не пошел. Зачем портить жизнь девчонке? Женатый мужчина, двое детей. Да, но сейчас-то я свободен! Свободен… Я так боялся этого развода, так не хотел его, так мечтал обрести счастье в том, в первом браке. А теперь бояться уже нечего, развод состоялся. И есть возможность начать всё с чистого листа.

Даниэла писала, что вернулась в Италию, домой. Живёт в Риме, в районе Трастевере. Предлагает встретиться. Приглашает в Италию, в гости. А если мне нельзя выезжать за границу, то она и в Литву может ко мне приехать. Конечно, Даниэла! Тысячу раз «да»! Вот только зачем я притащил сюда Надю?

Пошел в магазин, прикупить съестного. В холодильнике пусто, а неплохо б с дороги перекусить. Набрал харчей. Надо же, никаких талонов! И мясо, и сыр, и колбаса. Вернулся с полной сумкой домой, а письма уже нет. Имел глупость вскрыть его прямо при Наде, как только вошли, и прочитать. Уходя, оставил на столе. И вот, оно исчезло. Уничтожено. Диковатый поступок? Это даже не поступок. Это — выплеск первобытного, животного инстинкта. Она почувствовала, что у неё со мной что-то наклёвывается, и сделает всё, чтобы не упустить. Одно дело — лёгкий флирт в военном институте. Через это прошли многие. Но ведь никто с собой в отпуск не возил! А Роман увёз. И шестерёнки в Надюшкиной симпатичной головушке пришли в движение. Ставка больше, чем жизнь... Этого ещё не хватало!

Похоже, совершаю большую глупость. Ну что такое Надя рядом с Даниэлой? Как вообще можно рассматривать Надю всерьёз? Я поддаюсь её напору только потому, что внутри у меня — пустота и чувство неустроенности. Конечно, она сделает всё, чтобы я как можно быстрее отвлёкся от мыслей о Даниэле. Пресловутая «ночная кукушка», которая будет куковать, пока своего не добьётся.

Десять дней в Паневежисе пролетели незаметно. Как свежего воздуха глотнул после затхлой атмосферы Питера. С его повальным дефицитом. С бандюками в подворотнях, ваучерами в подземных переходах и толпами «челноков» на вокзалах. При полном отсутствии круга общения. Ни друзей, ни хотя бы хороших знакомых. Пустыня.  А тут — привычно, спокойно, и очень комфортно. Есть чувство, что я дома.

Возвращаемся с Надей в Питер. Автобусом до Риги, а дальше поезд. У нас есть пара часов, блуждаем по старому городу. Позвонил прямо из уличного автомата в институт, и был застигнут врасплох такой желанной новостью: пришла телеграмма из Главного Управления Кадров. Меня вызывают в Подмосковье, на высшие офицерские курсы «Выстрел». На два месяца. Это нужно для моей будущей работы в ООН.

Надя ошарашена новостью. Она в панике. Даже после совместного отдыха в Паневежисе отношения наши прочными не назовёшь. Всё очень поверхностно, на грубую нитку. А тут намечается долгая разлука, и закончиться она может по-разному… А после ооновских курсов Роман уедет на работу в какую-нибудь страну, гори она синим пламенем. И что тогда делать Наде? Стимулов ухватиться и так было предостаточно, а тут ещё ООН… Вагон поскрипывал на стыках, пахло железнодорожной гарью, из-под старой деревянной рамы немытого окна потягивал сквозняк. Надюше не спалось.


А путь в ООН петлял по Подмосковью

Буквально через пару дней после возвращения из отпуска, я уже снова был на вокзале. Учёба начинается первого июля, опаздывать нельзя. Надя — в роли провожающей. Договорились регулярно созваниваться. А при малейшей возможности, она ко мне туда приедет.

Солнечногорск — это от Москвы час пятнадцать на электричке в сторону Питера. Остановка называется «Подсолнечная». Там-то и расположились знаменитые курсы «Выстрел». Внешне это выглядит, как огромный военный городок. Здесь обучаются командиры разных родов войск, политработники, и много всяких иных. Тут же и курсы наблюдателей ООН, условно называются «отделение №48».

Нас, кандидатов на работу в ООН — больше тридцати, и почти все — выпускники моего института. Кого-то я видел впервые, многих помнил в лицо, а несколько человек — так и вовсе знал неплохо лично. С точки зрения адаптации это было просто замечательно. Да и преподавали на курсах тоже наши, только возрастом постарше.

С девяти до двух — занятия, затем обед, а с четырёх до шести — самоподготовка. Живу на втором этаже двухэтажного общежития. В комнате нас трое. Соседи пока не напрягают. Очень зелено, воздух прозрачен и чист, и от этого прекрасно спится. На тумбочках стоят два будильника, и оба по утрам звонят, но ещё ни разу ни один из нас троих по этому звону не проснулся. Это при том, что чаще всего ещё и днём ухватываем пару часов для послеобеденной дрёмы. Из вечно открытого окна сквозь перелесок прекрасно видно озеро. До него метров двести от силы. Вода тёплая, купаться здорово. Озеро большое, не меньше километра в диаметре, красивое, по берегам лес. Одним словом, санаторий, в котором очень спокойно. Столовая — под боком, трёхразовое питание семь дней в неделю. Занятия — в двух шагах, погода стоит сказочная, ничто не отвлекает, идеальные условия для учёбы. Занимаюсь потихоньку математикой.

Уже семнадцать дней курсов позади, и из-за их однообразия сложно понять, тянутся они, или летят. Днём не дождёшься конца занятий, а оглянешься — вроде как вчера приехал. День похож на день, как две капли воды. В послеобеденный сон улетаем, едва коснувшись головой подушки. С трёх до шести можно палить из пушек, бесполезно. После десяти дней активной жизни в  Паневежисе вдруг окунулся в такое вот жестко регламентированное затворничество. При этом испытываю странное чувство, будто всё вокруг происходит, не имея ко мне никакого касательства. Как в тумане бреду. С чего бы это?

Живёт у меня в комнате престранный тип, который постоянно создаёт вокруг себя атмосферу психологического напряжения. Не наш, не виияковец, некто Лёнька из Львова. Второй, правда, наш. Нормальный парень, Жора из Одессы.

Занятия вошли в колею, ажиотаж завзятой учёбы первых дней, наблюдавшийся у наиболее ретивых, постепенно испарился. После обеда либо сплю, либо читаю. Как это ни странно, математику. И нахожу её довольно забавной, чтиво не в тягость. Буду поступать в Рижский институт гражданской авиации. Мысль о втором образовании давно уже посещала.

Лежишь после обеда на кровати, а местное радио объявляет, какие фильмы идут вечером в Доме офицеров. Вот сейчас я как раз вернулся, смотрел потрясающе бездарную французскую комедию. Еле до конца досидел. А теперь — один в своей комнате. Жора уехал в Москву, а у Лёньки из Львова — третий день запой. Сидит в кабаке здесь же, неподалёку. Кабак расположен прямо на территории «Выстрела», и называется почему-то «Кафетерий». Постоянно шампанское, водка, вино, ансамбль пиликает, народ танцует, интерьер сносный. Грамотное решение. Если, к примеру, прибывший на курсы замполитов офицер выпьет лишнего, то есть основания надеяться, что милиция его не загребёт, и череп ему никто не проломит, а что он тихо-мирно добредёт до своего общежития.

Я, правда, туда совсем не хожу. Пить совершенно не тянет, да и не на что. А занимать только для того, чтобы весь вечер наблюдать пьяные рожи — очень сомнительное удовольствие. На нормальное питание деньги пока есть, а через недельку должен подъехать незабвенный Цыкин. Привезёт мне июльскую зарплату. Он полковник, которого под самую пенсию, в соответствии с его же хитрым планом, отправили дослуживать в Питер. 

26 июля Цыкин сообщил по телефону интересную новость: в строевой отдел института пришла телеграмма, срочно оформлять моё выездное дело. И генерал уже дал команду начинать оформление, несмотря на моё отсутствие. В телеграмме и страны указаны: Египет, Израиль, Сирия, Иордания. Ближний Восток, стало быть… А как же поступление в Рижский институт гражданской авиации? Зря я, что ли, математикой занимаюсь?  Вполне может так получиться, что и зря.

Сегодня нас возили на стрельбы, на целых четыре часа. Палили из пистолета, автомата, пулемёта, да ещё и гранатомёта. Рэмбо отдыхает. Ничего, отстрелялся везде нормально, в ушах звон до сих пор. Главным образом из-за гранатомёта. Здоровая бандура типа Фауст-патрона, с сильной отдачей и мощной реактивной струёй при выстреле. А звук такой, что потом с пол часа нормально не говоришь, а орёшь, чтобы слышать самого себя. Конечно, эти стрельбы даром никому не были нужны, и народ ехал на них с большой неохотой. Но потом вошли в такой милитаристский раж, что уже и не оторваться. В целом это довольно интересно, получил удовольствие.

Наконец-то в Слонечногорск приехал Цыкин. Ну давай, давай сюда быстрее мою скромную июльскую зарплату! А то я уже дня три, как на мели… Вернулся в свою комнату, а из радио на стене горланит очередной певун с Брайтон-бич: «Деньги грязь, но без них — никуда...». Да уж. Именно это незамысловатое соображение и гонит тебя, корешок, обратно в Россию. А что ж на Брайтон-бич не поётся? Или высший пилотаж — это усидеть попочкой на двух стульях?

Руководство «Выстрела» придумало нам интересную «культурную» программу: 13 августа запланировано посещение музея КГБ на Лубянке. Дальше Лубянки фантазия руководства почему-то не простирается. Хотя, с другой стороны, должно быть интересно. Просто так, с улицы, туда, наверное, и не попадёшь...

Сразу после моего отъезда на курсы Надя отправилась в свою деревню. Погостить у матери, оставить там Пашку. Письма нам приносили пару раз в неделю. От Нади, соответственно, сразу письма по три, а то и по четыре. Писала каждый день. Ошибка на ошибке, зато очень искренне, нежно и трогательно. А первая моя жена Татьяна писала без ошибок. Но счастья это не прибавило. Жаловалась на мать и сестёр, которые подтрунивали над ней, над её рассказами обо мне, над её ежедневным писанием писем. Обижалась на мать, которая, завидев её с авторучкой и листом бумаги, неизменно декламировала: «Твои письма хороши, они пылают от души!» 

С посещением музея КГБ вышел прокол, и вот додумалось руководство свозить нас после занятий в близлежащий колхоз на прополку свеклы. Затейники, однако! Ничего, бодренько пробежались, по одному рядку вытоптали, лебеду подёргали, и обратно.

Как же военная система дисквалифицирует и лишает профессии! Во всех учебных заведениях, откуда на «Выстрел» съехались переводчики, работы с языком нет совсем. Как, впрочем, и в питерском ВИФКе. А язык требует постоянной практики, иначе — деградация. Сами-то ребята ни в чём не виноваты. Они там получают убогую зарплату за то, что ничего не делают. А надо бы просто работать по специальности. В общем, у подавляющего большинства приехавших на курсы английский оказался в настолько плачевном состоянии, что трудно поверить. Это, в принципе, не так страшно, приедут в страну — оботрутся, вспомнят, и через несколько месяцев бегло заговорят. Вспоминать и учить с нуля — разные вещи. Но первые пол года это будет позорище. А ведь кроме языка они ничему и никогда не учились... А ведь язык — это и есть их профессиональные крылья, без которых они превращаются в разжиревших пингвинов, которые никогда уже не взлетят... Когда об этом думаешь, накатывает волна разочарования и тихой грусти. Хотя, я ошибаюсь. Эти пингвины, конечно, взлетят. После хорошего пенделя со стороны десятого управления Генштаба.

В конце августа будем сдавать два зачёта: спецподготовка наблюдателей и вождение автомобиля. Кроме этого изучаем вооружение иностранных армий, этику, международное право, топографию. Хотя всё это настолько по верхам, что лучше бы и не касались. Больше всего работы по спецподготовке. Она даётся на английском. Хочешь, пингвин, не хочешь, а давай на чистую воду! Взвейтесь, соколы, орлами! Можно над полыньёй, чтоб мягче падать. «Чтобы дурь каждого видна была.» (Пётр I). 


Ограбление — ерунда... Страна по швам трещит!

А 15 августа Надя приехала ко мне в Солнечногорск. Встретил с поезда, получил разрешение попользоваться комнатой из «маневренного фонда». Днём  на занятиях, вечером гуляем по аллеям, вокруг озера, разговариваем. Курсы — старейшие в России, существуют лет эдак двести. Территория большая, зелёная, вокруг — лес... Красота! Но день на третий после Надиного приезда меня вызвало руководство курсов, и огорошило новостью. Мою квартиру в Паневежисе ограбили, и телеграмма об этом печальном событии, попетляв по закоулкам военной системы, нашла меня здесь, на курсах «Выстрел». Разрешили срочно выехать в Литву, разобраться с ситуацией, и сразу обратно, да побыстрее.

Мой первый брак потерпел окончательное фиаско несколько месяцев назад. Развод состоялся первого апреля, по инициативе «лучшей половины». Семьи больше нет. Впрочем, её и не было никогда. Но была надежда, что со временем всё как-то склеится. Про Татьяну с тёщей я с чувством великого облегчения забыл бы на второй день после развода. Но дети? Любит Татьяна в моём присутствии поглаживать их по головкам, приговаривая: «Вот они, мои доллары!». В душе раздрай. Видимо, поначалу Надя и была мне нужна в качестве местной анестезии. Эх, не заиграться бы!

Перед отъездом позвонил бывшей тёще, Галине Михайловне, и узнал, что Танька с Митей отдыхает в Паланге. Зиночку с собой брать не захотела, «а то ведь не отдохнёшь!». Сплавила Зинулю жене моего младшего брата, которая и увезла её домой, под Луганск, в шахтёрский город Стаханов. Может, они великие подруги? Вроде, нет. Может, она её хорошо и близко знает? Тоже нет. А при этом в Москве сидит, ни хрена не делая и в полном здравии, Танькина мамаша Галина Михайловна. Зиночкина родная бабушка. Недавно ушедшая на пенсию… И до реки там — рукой подать, Серебряный бор… Но Татьяне всегда «неудобно маму просить». Легче навялить ребёнка чужому человеку, и при этом за Зинку ей совершенно не страшно. Но если ты одного ребёнка везёшь к морю, то почему второго бросаешь в городе? Мешает она тебе жить? Зине не надо позагорать на пляже, покупаться, подышать морским воздухом? Ну, коль уж ты всё равно туда едешь? Вот коснулся этой темы, и опять нервы. Лучше вообще не знать, что там крутит эта звезда пленительного счастья.

Часто задаюсь вопросом: а зачем вся эта суета, борьба за пресловутое место под солнцем? Не самой ли простой дорогой к счастью и душевному равновесию было бы остаться в Ленинграде, получить квартиру, завести хорошую семью, и просто возвращаться домой каждый вечер, чтобы услышать родной голос. Как странно устроен человек! Как странно устроен я. Неужели этого мало? Но так всю жизнь: что-то срабатывает внутри, и почти независимо от воли толкает куда-то дальше, дальше… И жизнь превращается в гонку, в которой так легко потерять что-то важное, то, что у тебя уже есть. Бывают, наверное, счастливчики, которые выигрывают в этом марафоне, ничего не растеряв по дороге, но это так трудно. Да без них просто нельзя, без потерь. Они заставляют страдать и думать, и становиться умнее. И когда потерь накапливается такое количество, что человек уже не в состоянии их переносить, он останавливается. Прекращает этот бесконечный забег. Кто затормозил и остановился вовремя, тот выиграл. Хотя… «Выиграл» — слишком вульгарно. «С ним всё нормально» — вот так лучше.

От Солнечногорска до Москвы — час на электричке. Надя поехала со мной, провожать. Одевалась она не хорошо и не плохо, а как-то совсем обычно. Сливалась с толпой, растворяясь в ней уже через несколько шагов. В магазинах — шаром покати, в том числе и по одежде. А если бы что и было, то откуда у Нади деньги? Поэтому практически всё, кроме носков и нижнего белья, шила себе сама. Знания, приобретённые в швейном ПТУ города Камышина, были не просто актуальны. Они были частью стратегии выживания.

И вот мы стоим в бесконечной очереди к железнодорожной кассе Белорусского вокзала, за билетом до Паневежиса. Она стоит рядом. Маленькая, худая, в лёгкой летней курточке цвета морской волны собственного пошива. Провожает меня в Паневежис. Будет ждать. Будет звонить. Будет каждый день писать мне письма. Под насмешки сестёр. И даже матери. Мне вдруг становится  невыносимо её жалко…

Утро в старом, пыльном купе. Поезд мчит меня по такому привычному маршруту. Через Витебск, Даугавпилс. Но вот радио вещает каким-то загробным голосом. Интересно, кого хороним? Вот это да! Пока я безмятежно спал в поезде, люди совершали государственный переворот. ГКЧП у власти! Ни на маршруте движения поезда, ни на его графике это никак не отразилось, но народ в купе был обеспокоен. А ну, как на перроне будет встречать наряд НКВД! Что это? Начало наведения порядка? Или последняя конвульсия? Уже полный коллапс?

А тем временем поезд дернулся, и остановился. Паневежис. Беру такси, еду домой. Поднимаюсь на свой второй этаж. Вот она, родная дверь. Внутри неприятно похолодело: пластилиновая печать, из которой сиротливо выглядывают две грязные верёвочки. Обивка, дверная ручка, замок — обильно обсыпаны какой-то черной пылью. Снимали отпечатки пальцев! — догадался я. Дверной косяк на уровне живота был треснутый, а из трещины на меня смотрели две крупные шляпки криво вбитых гвоздей. Если не знать про ограбление, так можно подумать, что ГКЧП уже приходило меня арестовывать. Как же я буду входить, если здесь заколочено? И печать? Резким движением сорвал эту пластилиновую блямбу, дернул дверь на себя. К моему удивлению, она тут же открылась. Легко, и без скрипа. Посмотрел внимательнее, и рассмеялся. Оба гвоздя были вбиты мимо. Дверь держалась только на пластилиновой печати. Тут же вернулось хорошее настроение. Вошел, осмотрелся. Мебель на месте. Уже хорошо. Пропала только аппаратура. Да африканские картины и маски со стен. Мои трофеи, собранные с такой любовью. Жалко, конечно, но могло быть и хуже. Особенно с учетом того обстоятельства, что почти две недели дверь держалась на одном пластилине. Да, литовские пинкертоны насмешили. А с другой стороны, чего ожидать от молодой, неопытной, только ещё нарождающейся демократии? Бывают и проколы. Опять же, приятно быть снисходительным.

Поехал в полицию, поговорить со следователем и выработать план действий. В кабинете угрозыска царит подавленность и уныние. Следователи собрались перед маленьким телевизором «Шилялис». Показывают «Лебединое озеро». Зловещий признак.

-Ну вот, Роман, и всё. Конец нам пришел! - говорит мой знакомый Бронюс, который, как выясняется, и ведёт моё дело.

Счёл своим долгом подбодрить ребят не очень убедительным замечанием, что, мол, не всё ещё потеряно, Всяко ещё может повернуться, надо подождать. Присутствующие кисло согласились.

Формальности соблюдены, моё заявление принято к рассмотрению, уголовное дело запущено, можно возвращаться на учёбу в Подмосковье. На курсах меня ждали новые письма от Нади. А ещё кадровая служба института получила из Москвы приказ о моём переводе обратно на полёты ВТА, в Паневежис. Так что вернулся я после курсов в Питер только для того, чтобы собрать вещички и попрощаться с товарищами по службе.


Давай прокатимся, мон шер, по уже бывшей ГДР

То, что Надя едет со мной, уже как-то и не обсуждается. Повлиял, конечно, и совместный отпуск в Литве, и эти удивительные дни, проведённые  вместе на курсах «Выстрел», и ежедневные письма, главным лейтмотивом которых было «жить без тебя не могу», и «предана тебе всей душой». А ещё почему-то «душонкой». Даже как-то царапнуло. Не чувствует оттенков. Даже таких явных. Но самое главное — не письма и не клятвы, а это мягкое, ненасильственное проникновение Нади в мою внутреннюю жизнь, в то сокровенное, которое — не для чужих глаз и ушей. Только для внутреннего пользования. Надя начинает жить моими переживаниями, моими планами. И видит себя исключительно внутри этих планов. Приключения военного института физкультуры, все эти лыжники, гиревики, троеборцы, — они уже в прошлом. О чёрством Фридмане Надя больше не убивается, и даже не вспоминает. Впереди у неё — ясные и светлые перспективы. Или это ей только так кажется? А может, это так кажется мне? Может, главные мотивы моей «уступчивости» — на каком-то глубинном, первобытном уровне?  Смутно это ощущаю, но ясно формулировать не хочется. Подсознание предпочитает не копаться в этой теме. Подсознание довольно тем, что я «победил». Какое-то соперничество за самку. И дело даже не столько в самке, сколько в желании самоутвердиться через однозначный её выбор в твою пользу. Боже мой, зачем мне эти смешные «победы»? Или после первого брака у меня развился комплекс? Или я до такой степени собственник, что не готов ни с кем делить даже такую общедоступную даму? Скорее всего, последнее. Уфф!

Когда я уезжал из ВТА на три года в Восточную Африку, меня отговаривали. Мол, время пролетит незаметно. А вернёшься — назад уже дороги не будет. Никто ещё не возвращался. Бортовых переводчиков на всю страну — около тридцати человек. Маленький, закрытый клуб. Получается, что сейчас вот такой прецедент второго пришествия я и создаю.

За четыре года моего отсутствия Паневежис почти не изменился. По крайней мере, внешне. При этом моё психо-эмоциональное восприятие окружающей жизни — оно уже совсем иное. Того уютного мирка друзей и подруг, которые провожали в Восточную Африку — его уж нет. Нету моих переводчиков, близнецов Гулинских. Зато есть прикомандированные, незнакомые курсанты из нашего института. И девочек моих разбросало, как горсть горошин. Не дождались! Да и что им было меня, женатого, дожидаться? Анька вышла замуж за литовского поляка, и живёт теперь в Вильнюсе. Поляка зовут Рышард. По-домашнему — Рыся. Повезло парню. С такой девчонкой — точно не пропадёт! Людмила вместе с родителями уехала в Америку. Маринка вышла замуж, живёт в соседнем доме, катает коляску мимо моего подъезда. Отрезанный ломоть. Светлана тоже родила, и уехала в город Харьков. Правильно говорят, нельзя в одну и ту же реку войти дважды. Вроде как и входишь… Но река-то уже другая!

А вот друг мой, Серёга Махалин — он никуда не делся, продолжает служить в Паневежисе. Правда, за это время и в его судьбе произошли знаковые перемены. Сразу после моего отъезда в Танзанию женился на Инке. Получили они квартиру напротив пивного Чичинскаса, завели добермана, занимаются теннисом. Значит, наши с ним заполошные метания по корту не прошли даром, а дали хорошие всходы. Свёл знакомство с московскими художниками, и теперь на стенах его квартиры — полотна пока ещё не признанных мастеров. Здесь ключевое слово — «пока». Рассмотреть в гадком утёнке прекрасного лебедя — это тоже надо уметь! Лет через двадцать посмотрим на результат. Над Малевичем вон тоже поначалу хихикали.

Изменилась и география командировок наших экипажей. Хитом продаж стали вылеты в Восточную Германию по выводу советских войск. Вылетов этих так много, что штатных переводчиков катастрофически не хватает. И руководство ВТА нашло нетривиальный выход. Решили обучить несколько лётчиков. Ну, не то, чтобы английскому языку. Но профессиональному слэнгу, официально именуемому «бортовой перевод». Тем более, что диспетчеры Польши и ГДР прекрасно ведут радиообмен и на русском. Знание английского можно даже не имитировать. Стоит ли уточнять, что среди этих немногих счастливчиков оказался и Серёга Махалин. Ещё немного, и начнёт составлять мне конкуренцию по-крупному! А для меня самого полёты в ГДР стали приятными экскурсиями по нашим авиационным гарнизонам. Практически никакой работы в таких командировках не требовалось, а при этом присутствие на борту переводчика было обязательным. Но и «настоящих» вылетов, преимущественно в африканские страны, меньше не стало. Если до Танзании я между этими «большими» вылетами мог по месяцу бездельничать «на базе», то теперь все «промежутки» оказались плотно заполнены Восточной Германией.

Наш лётный состав такому повороту событий был откровенно рад. Кому война, а кому — мать родна. На этих вылетах платили валютой, немецкими марками. Причём сразу, на руки. Конечно, копейки. Но с учётом того, что и зарплата дома была не Бог весть, этот довесок оказывал существенное влияние на уровень нашего внутреннего комфорта. К тому же, экипаж делал всё возможное, чтобы довесок этот подрос и увеличился. Самые пронырливые сограждане, особенно в столицах, уже вовсю скупали ваучеры и маячили на ваучерных аукционах. Но лётный состав к числу «самых пронырливых» явно не относился, и ограничивался главным образом мелкооптовой трансграничной торговлей. Поэтому мы летели в Германию не порожняком, а возили ходовой в тех краях товар: шпроты и красную икру в маленьких баночках. И продавали это дело офицерам в наших гарнизонах. Надо было ещё побегать, найти покупателей. Не сказать, чтобы в Германии на эти вещи наблюдался дефицит, но разница в цене побуждала офицеров ГСВГ украшать свой стол именно нашими шпротами.

Впрочем, кроме этой смешной мелочёвки открывались и перспективы позаманчивей. ИЛ-76 — самолёт большой, ёмкий. Удобно на нём всякий военный скарб вывозить. Загружали плотненько, под завязку. Но рампа всё равно оставалась свободна. А на рампу эту можно было поставить целых два легковых автомобиля. Вот и ставили. В каждом экипаже разыгрывался жребий, кому на этот раз из Германии машину домой везти. Конечно, не новую. Откуда такие деньги? А вот подержанную — запросто. Бывало, что иномарку. Но чаще Жигули да Москвичи. Наши войска готовились к выводу, и активно избавлялись от прикупленных в Германии авто. А некоторые организовали на этом неплохую коммерцию: специально покупали машины на продажу, к прилёту наших экипажей. Мы им — икру, они нам — автомобили. 

Правда, я к этой автомобильной коммерции отношения не имел. В каждом экипаже была своя очередь, кому везти на этот раз. А я ни к какому экипажу не относился. Меня включали в состав то одного экипажа, то другого, исключительно на эти два-три дня командировки. Иными словами, подняться выше уровня икры шансов я не имел. И вдруг — удивительное стечение обстоятельств. Прилетели мы в какой-то Альтуслагер, метнулись «очередники» искать себе авто, а никто ничего не продаёт. Накануне прилетал другой борт, и всё, что было, увёз. Расстроились ребята, но духом не пали. Рванули в город, искать удачи. Но удача не улыбнулась и в городе. Ни в этот день, ни на следующий. Утро вылета настало. Во взгляде «очередников» — вековая скорбь еврейского народа. Носы в землю, идут на самолёт. И я иду, отстав на сотню метров. Не испытываю ни малейшего желания изображать сочувствие. Догоняю какого-то местного старлея. Он что-то спросил, я что-то ответил. Зацепились.

-А что, старлей, - вопрошаю я. - Машины у вас все размели, и Запорожца не купишь?

-Да уж прямо и не купишь! - ответствует старлей. - Я вот Москвич продаю. Последняя модель, экспортный вариант. В очень хорошем состоянии. Был бы покупатель! 

-Так вот он я! - приосанился  бортовой переводчик, который и мечтать не мог о таком раскладе.

Старлей умчался в сторону гаражей, и уже минут через 15 мы вдвоём нарезали круги по рулёжкам на вполне приличного вида красном Москвиче. Испытания завершились успешно, старлей получил оплату под расчёт, а я — документы на машину. Подъехал к нашему самолёту как раз вовремя. Во взглядах членов экипажа любви не прослеживается, но и отказать нет никаких причин. Оба места на рампе свободны. Загружаем. А минут через 40 после взлёта — посадка в родном Паневежисе. Выкатился своим ходом, и уже через полчаса был дома. На новой машине.

А недавно вернулся я из командировки в город Цербст. Это малая родина нашей блудливой императрицы. Летали двумя бортами, и на втором был переводчиком… кто бы вы думали? Мой друг и товарищ, Серёга Махалин! А командиром у него — парторг эскадрильи, майор Леонов. Неплохой дядька, по прозвищу «Карась». Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы возникла устойчивая ассоциация с карасём. Экипажи разместились при аэродроме, в профилактории. В Цербсте у нас — три ночёвки. Можно проваляться три дня на кровати, на что и нацелились оба экипажа. А можно нанести визит окрестным достопримечательностям, на что нацелились мы с Серёгой. Для начала — посмотреть сам Цербст, до которого от аэродрома — с пол часа пешего ходу.

То обстоятельство, что я не штатный член экипажа, а включенный только на время командировки инородный элемент, дарит мне высокую степень независимости и свободы. Сообщил, что пошел в город, и пошел. Серёге Махалину сложнее, надо отпрашиваться у Карася. Впрочем, «добро» он получил слёту, без долгих препирательств.

Никаких исторических зданий в Цербсте мы не наблюдаем. Война сравняла этот городок с землёй. Весь центр города — современные постройки. Тем не менее, покружили, прошлись по магазинам, выпили пива в гоштете. Заскочили на железнодорожный вокзал, и обнаружили, что отсюда ходят электрички на Магдебург. Ходят по плотному графику, а и ехать тут — не больше часа. Долго Серёгу уговаривать не надо, он всегда — только «за», так что план назавтра созрел мгновенно.

На следующий день Серёге надо опять отпрашиваться. Но, поскольку вчера было всё нормально, то и сегодня парторг Леонов отпускает его без особого скрипа. Хоть и выражает недоумение по поводу нашей тяги к гоштетам. Конечно, о планах ехать в Магдебург никто ему не сообщает.

Магдебург много крупнее Цербста, и здесь есть, на что посмотреть. Особенно примечателен кафедральный собор на центральной площади. Внутри почти пусто, и мы неспеша фланируем меж его колонн, меж древних мраморных гробниц. Выходим, чтобы задержаться перед  великолепной кованной дверью собора. По всей её поверхности — тонко выполненные библейские сюжеты. Настоящее произведение искусства. В нескольких местах дверь серьёзно повреждена. Рядом стоит молодой немец, фотографирует. Познакомились. Немец объясняет, что эти повреждения — результат британских бомбардировок. Считает эти налёты проявлением варварства. Пострадал ценный исторический артефакт. Пострадала культура его народа!

От такой наглости я онемел. Дверь у тебя пострадала? Тебе дверь жалко? А двадцать семь миллионов жизней, которые потеряла моя страна в результате нашествия вас, дикарей, тебе не жалко? А сотни городов и деревень, которые вы сожгли в моей России? А ведь насколько уверен в своей правоте! Глаза горят праведным гневом... Они действительно больные! Не понимают, что произошло, и что они натворили. Что после этого всего порядочный человек должен пойти, и повеситься. Чувствую в его видении окружающего мира некий генетический вывих, который не лечится. Интересно, почему товарищ Сталин, такой жестокий к своим, пощадил этих тварей? Почему он не сделал с ними то, что они собирались сделать в случае успеха с нами? Не уничтожил под корень это поганое племя, с его вечными грёзами о «Дранг нах остен»? Чтобы положить этому конец раз, и навсегда? Наверное, потому, что был грузином. Пролетарий-интернационалист, мать его!

Вернулись в Цербст поздним вечером, заставив понервничать осторожного Карася. А пока ехали обратно, изложил я Сергею свой план назавтра. Уж не знаю, отпустит его парторг Леонов или нет, а надумал я съездить на крайний юг ГДР, на чешскую границу, где в Рудных горах прилепился главный горнолыжный курорт Восточной Германии, городок Обервизенталь. Там живёт Лютц, с которым я ночевал на вершине Килиманджаро. Больше месяца был моим гостем в Аруше. Обещал выслать отснятый во время восхождения фильм, да так и не выслал. А теперь я могу нанести ему короткий визит. Повидаться, посмотреть, как живёт, а заодно и с видеозаписью разобраться. Чтобы завершить, наконец, эту красивую африканскую историю.

Настало утро. Серёга напряжен, и сомнений у него много. Отпустит ли Карась? Но обошлось, отпустил. Вообще-то он — мужик незлобивый, и готов идти навстречу, если к нему с уважением. Конечно, Серёга отпросился просто в Цербст. Если правду про Обервизенталь сказать, то никто не отпустит. И мечтать нечего. Вчера вечером, вернувшись из Магдебурга на железнодорожный вокзал Цербста, мы расспросили в справочной, нельзя ли добраться до Обервизенталя на поезде. Оказывается, можно, но с тремя пересадками. И график стыковок такой, что доберёмся лишь к вечеру. На дорогу назад времени не остаётся совсем. А завтра утром нам уже вылетать обратно в Литву. Значит, поезд не годится. Решили ехать на попутках. По крайней мере, попытаться. Если в течение часа нас никто не «подбирает», то от затеи отказываемся, и идём пить пиво. Чтобы не обманывать Карася.

Вышли на дорогу, уходящую от Цербста на юг. Стоим, голосуем. Результат нулевой. Машин не очень много, пролетают мимо, даже не притормаживая. Стоим уже минут пятьдесят. Время наше истекает, пора закругляться. С чувством лёгкой фрустрации начинаем разворот в сторону города. И вдруг… Неужели? Рядом с нами останавливается синий «Фольксваген». За рулём — молодой мужчина спортивного вида. Едет в Мюнхен, и может подвезти. Есть! Сажусь рядом с водителем, Серёга запрыгивает на сидение сзади. Дорога отличная, и мы несёмся на юг, навёрстывая потерянное время. Познакомились. Парень говорит по-английски так себе. А мы вообще не говорим на немецком. И, тем не менее, беседа наша протекает вполне оживлённо. Настолько, что когда пришло время расставаться, водитель принял решение заложить не такой уж маленький вираж, и добросить нас до самого Обервизенталя. Вот это да! Как здорово! А то ведь я, говоря по правде, испытывал опасения: не опоздать бы на утренний вылет из Цербста! А был ещё один момент, который напрягал. Дело в том, что адреса Лютца в Обервизентале я не знал. Рассчитывал на малые размеры сего городка, и ещё на известность Лютца. Должна же страна знать своих героев! Доехали, зашли в ресторанчик, чтобы перекусить, а заодно и накормить нашего замечательного Франка. Как же он нас выручил! Спросили у хозяина заведения, знает ли он Лютца. Оказывается, знает! И даже более того, считает его своим другом. Тут же пошел звонить. А потом и изъявил готовность подвезти нас с Серёгой туда, где проживает Лютц. Попрощались мы с Франком, и он продолжил свой полёт в сторону Мюнхена.

Лютца дома не оказалось, зато была его жена, Таня из Петербурга. На склоне горы, в красивом лесу, они с Лютцем создали этот небольшой, но очень симпатичный туристический объект. Приют «Вальдек». Усадила нас в ресторанчике, угостила хорошим пивом, поставила поесть. Ждём Лютца, который вот-вот подъедет. Больше трёх лет прошло со времени нашей встречи. Фильм, который снимал при восхождении Лютц, получился удачный. Его уже пару раз крутили по телевидению ГДР, а теперь Таня включила видео, и мы с Серёгой не просто пьём пиво под немецкие сосиски, но и погружаемся в атмосферу того памятного восхождения.

А вот и Лютц подоспел. Давно не виделись, старина! Посидели, поговорили, повспоминали. Когда Лютц узнал, что мы приехали из Цербста, и что вернуться нам надо непременно сегодня, с сомнением покачал головой. А потом принял решение: обратно он нас сам отвезёт. Вот красота! Значит, не опоздаем. Негоже добряка Карася до инфаркта доводить! Записали мне кассету с фильмом, и вперёд.

Лютц везёт нас не напрямую, а через Хемниц, вчерашний Карл-Маркс-Штадт. Крюк не такой уж большой, и всё-таки, зачем? Ну, как же! В Хемнице живёт Ханси, Лютцов друг, участник нашего восхождения. Наверняка будет очень рад. Повидаемся.

Заехали в Хемниц, и застали Ханси во дворе собственного дома, с граблями в руках. Ханси больше удивился, чем обрадовался. Даже в дом не пригласил, во дворе немного потоптались, да и разошлись. А я думал, хотя бы чашечку кофе предложит… Ну так, для порядку. Ведь гостил у меня в Аруше целых сорок дней!

Приехали мы в Цербст глубокой ночью. Поблагодарили Лютца, попрощались с ним, да и пошли спать. Я — уснул сразу, как провалился. Позже стало известно, что Карась пол ночи не спал, выкурил две пачки папирос, но не выдержал, сломался перед самым нашим возвращением. Наутро с Серёгой Махалиным не разговаривал.

А что в это время Надя? Надя вживается в роль жены, хоть пока ещё и неофициальной. Перезнакомилась с соседями, создала себе круг общения. С «женой переводчика» охотно контактировали, приглашали на посиделки. Правда, как только приехали из Питера, был момент, который меня неприятно кольнул. Не успели распаковать вещи, как Надя, вспылив по какому-то мелкому поводу, вдруг заявила, что я ей — не принц, а она мне — не Золушка. Вот те на! А я как раз и чувствовал себя принцем, который решил осчастливить бедную девушку, у которой богатства — два развода да пятилетний сын на руках. Да образования — ноль, да работа уборщицы, да нищета несусветная.

Вывод: не меняй свою судьбу из жалости. Из жалости не женятся, а на паперти подают. Жениться надо по любви. А была ли у меня к Наде любовь? Нет. Была жалость. Плюс соперничество с другими «ухажерами». Но даже гиревики знали себе цену, и Надю никуда не увозили. А я увёз. Чтобы услышать, что я — вовсе и не принц. А она, конечно, никакая не Золушка. И то правда. Золушка офицерские унитазы не мыла. Она крупу перебирала, да розы сажала.


Сахара, Канары, и сербский фактор

А в ноябре 1991-го пришел мне вызов. Пора ехать на работу в ООН. Вроде, и ждал, а всё равно как-то неожиданно. Наверное, потому, что положенные два года «отсидки» завершатся только в следующем августе. По всем показателям, рановато. Сильно опережаем график. Мне предлагается ооновская миссия в Западной Сахаре.

Надя переполошилась. Мы с ней в Паневежисе — всего-то месяца полтора, с конца сентября. Вот уеду я на пару лет, а как же она? С какой радости жить ей два года в чужой квартире, в Литве? Да и маленький Пашка. Он пока что у матери, в Волгоградской области, но не бросать же его там на целых два года? А я за это время отвыкну, или найду себе новую Даниэлу, и вряд ли захочу продолжать отношения с Надей. И с собой её взять я никак не могу, миссия  не семейная. И сказать мне: «Сиди тут, не уезжай» — она тоже не может. Понимает, что никто её не послушает. Как же быть? Неужели конец многоходовым комбинациям по семейному строительству?

Но я проявил креативность, и концептуально всё утряслось к великому удовольствию Нади. Для наблюдателей ООН в Западной Сахаре был предусмотрен очень приятный график отпусков. Он подразумевал одну неделю отдыха по итогам каждого месяца работы в пустыне. Бесплатный ооновский самолётик отвозил наблюдателей на один из двух ближайших курортов, по выбору самого наблюдателя. Это был либо марокканский Агадир, либо соседние Канары, до которых от Эль-Аюна — двадцать минут лёту. То есть я вполне могу ежемесячно проводить на Канарах одну неделю. И если в Западную Сахару, в барханы, к верблюдам, скорпионам, к трём пальмам у пересохшего колодца, Наде никак нельзя, то снять квартирку в Лас-Пальмасе, да и жить там — очень даже можно.

Воображение рисовало умопомрачительную картину. Каждое утро Надя выходит на балкон окруженного пальмами маленького домика, что уютно приткнулся  на самом берегу, у желтой полоски пляжа, и долго всматривается в небо. Не летит ли Он? Ну, который не принц? И вот он действительно появляется. Загорелый, обветренный, как скалы, наблюдатель ООН. И проводит с Надей в этом уютном гнёздышке всего лишь одну недельку, но зато каждый месяц. А потом улетает, чтобы снова через месяц вернуться, и Надя долго смотрит вослед тающему в лучезарной синеве самолёту. И машет платочком.

Красота! И мир посмотреть, и на Канарах пожить, и ситуация под контролем, и жених никуда не денется. А если не поехать? Ну, будет он летать на эти самые Канары один. А там — знойные мулатки, коктейли пряные, южные ночи и шелест прибоя… Эдемский сад. И под каждой пальмой — шоколадная Ева. И какое там швейное ПТУ! Забудет ведь!

Хорошо, что по Западной Сахаре есть полная ясность. Можно спокойно дожидаться отъезда. А ведь и ждать долго не пришлось. В начале декабря пришла из Москвы телеграмма. Надо ехать, и уже с вещами. Сначала в Москву, в «десятку». Инструктаж, документы, билеты. Потом из Москвы регулярным рейсом до Касабланки, а  уже оттуда — ооновским самолётиком до Эль-Аюна. Надя, конечно, провожает.

Вот она, Москва. Утро, здание «десятки», бюро пропусков. Несколько телефонных кабинок внутренней связи, откуда можно выйти на своего направленца. Звоню Петру Ивановичу, чтоб выписали пропуск. Надя — в кабинке, рядом со мной. Дальше её, конечно, не пустят. Но ничего. Останется здесь, покараулит вещи. В трубке — голос Петра Ивановича: «Так получается, Роман, что придётся мне тебя расстроить. В Западную Сахару ты не едешь. Вообще никто не едет. Ооновское присутствие там сокращается». От неожиданности я даже присел. Надо же, как быстро всё меняется! Сегодня ты летишь, а завтра уже не летишь… А как же барханы, верховая езда на верблюде, съёмная квартирка на Канарах и Надя, провожающая в небо самолёты?

-Но ты не расстраивайся! - продолжал рокотать в трубку Пётр Иванович. - Вместо Западной Сахары мы предлагаем тебе лететь в Загреб, в Югославию. Там тоже ооновская операция, тот же статус, та же зарплата. Дипломатический паспорт, четыре с половиной тысячи долларов в месяц. Вылет через пять дней. Только ты прямо сейчас должен дать своё формальное согласие, чтобы мы оформляли билеты на самолёт. Времени, как видишь, совсем впритык. Ну что, согласен?

Времени на раздумье потребовалось две с половиной секунды.

-Нет, Пётр Иванович, не поеду - выпалил я.

На том конце провода — долгая, мучительная пауза.

-Ты что, с ума сошел? - прозвучал резонный вопрос направленца. - Какая у тебя сейчас зарплата, в пересчёте на доллары?

-Меньше двухсот.

-А там будет четыре с половиной.

-Я знаю, Пётр Иванович. Я так решил.

-А можно узнать, почему? - направленец находится в явном замешательстве.

-Потому, что я не разделяю политику «международного сообщества» по бывшей Югославии. Не хочу в этом участвовать - громко и внятно отвечаю я. И даже немного смутился, так высокопарно это прозвучало.

-Ну, смотри! Мы такие вещи два раза не предлагаем - помолчав, предупредил Пётр Иванович. Удивлённо, и как-то беззлобно. -Возвращайся тогда к себе на полёты.

И вот мы с тем же чемоданом снова на Белорусском вокзале. Надя молчит, не комментирует. С одной стороны, она очень рада, что я не поехал в Югославию. Потому, что там под боком нет солнечных Канарских островов, где она могла бы обосноваться, и куда я мог бы к ней ежемесячно прилетать. Значит, она осталась бы в Питере. А с другой стороны, вот я отказался, и что дальше? Конечно, командировки за границу обеспечивают переводчику заметно более высокий доход, чем имеет, скажем, среднестатистический лётчик. Но всё же это и рядом не стояло с ооновской зарплатой, от которой Роман отказался. Надо же, за идею. И что ему эти сербы? Да и видел ли он их когда-нибудь живьём? Сомнений у Нади много. И всё же главное — что Роман никуда не уезжает один. А что будет дальше — жизнь покажет.

               
                Не едет Дед Мороз к своей Снегурке!

Вернулись в Паневежис, перспективы не ясны. Позовут ли опять в ООН? Но, видимо, планеты встали так, что «дальняя дорога» в ближайшей перспективе была просто неизбежна. Прошло всего две недели после того памятного визита в «десятку», а меня уже вызывают в командировку на три месяца. Буду летать по Анголе, в составе мелитопольского экипажа. Значит, надо снова ехать в Москву. Славно заканчивается 1991-й! Нескучно так.

Надя проведёт это время в Паневежисе, в моей квартире. Неделю назад, ещё не зная об ангольской командировке, я затеял ремонт. Закупил деревянных дощечек, похожих на паркетные, чтобы обшить ими стены кухни. В Литве пошла такая мода. И в самом деле, красиво получается. За умеренную плату вызвался помочь мой друг Аугис, в русской транскрипции Женька, с которым я познакомился ещё в 1983-м, в кафешке «Аушрине». Знал бы я о скором отъезде — может, и не затевал бы пока. Но материалы закуплены, Аугис никуда не уезжает, Надя в квартире, может  наблюдать за ходом ремонта и докупать, что надо, по необходимости. Так что пусть начинают. А приеду — ремонт уже позади. Оставил Наде денег на три месяца, чтоб не скучала, с тем и уехал.

В штабе ВТА в Сокольниках надо было появиться к полудню. Как раз успел. Но торопился, как выяснилось, зря: самолёт из Мелитополя ещё не прилетел, и вообще какая-то задержка, возможно, числа до двадцатого… Хотя, каждое утро надо выходить на связь, так как вылет возможен в любой день. Решил провести это время в приятном общении с родственниками.

А вечер следующего дня посвятил своим детям. Позвонил бывшей жене Таньке, чтобы согласовать встречу, и застал её, можно сказать, на пороге. Как раз отправлялась вместе с Митей и Зиной на станцию метро «Щукинская», котят продавать. Продают не ради извлечения великой прибыли, а так, чтобы только пристроить.

Встретил их на Щукинской, в подземном переходе, на выходе из метро. Уже темнело. Холодно, промозгло, грязь под ногами, толпы народа. Какие-то напёрсточники, мутные коробейники со своим скарбом. В этой толчее мой Митяй ходит туда-сюда, а пятилетнюю Зиночку таскает на руках какой-то небритый чеченец. Где же Татьяна? А, вот она где! Стоит у стеночки, среди других торгующих, с котятами в корзине, оживлённо болтая о чём-то со своей подругой. На детей даже не смотрит. Утащат куда-нибудь — и не заметит…

Я был в форме лётчика гражданской авиации, Зинка в таком прикиде и не видела  меня никогда. А тут вдруг заметила, да как закричит: «Папа, ты солдат!». Там же, в переходе метро, бродячие музыканты наяривают «Девочку Надю», а Зинка пляшет и орёт: «Покупайте котят, десять долларов штука!». Это мои дети? Господи, что они делают в этой грязи? Почему чужие мужики таскают на руках мою Зиночку? Как больно это видеть!

Танька с подругой остались продавать последнего котёнка, а я повёз детей домой. Играл с ними долго, укатали меня совсем. Танюша так и не появилась. Сидела у этой самой подруги, в соседнем доме. А чего шаркать ножкой? Подумаешь, бывший муж приехал. Детей повидать. Тот самый, у которого всего-то год назад по его же доверенности вычистила валютный счёт, а самого выставила за дверь.

Ну и хорошо, что не мешала нашему общению. Иначе и детей бы толком не повидал, и очередной раз нагадила бы в душу. А как дети просились уехать со мной! Куда угодно. В Краснокутск, в Паневежис, без разницы. Не отпускали. Смог покинуть Строгино только после того, как уложил их спать. Перед отъездом позвонил в квартиру этой соседки, и предварительно договорился с Татьяной о том, чтобы в марте забрать одного из детей в Паневежис. Сразу двоих не даёт. Наверное, повезу Зинулю, хотя и Митяя очень хотелось бы взять. Ему уже 8 лет, всё понимает. Знает, что семьи больше нет. В школу так и не ходит, Танька с ним «занимается дома». По крайней мере, она так говорит. А я и не догадывался, что дремлет в ней великий педагог...

Из-за сильной простуды не выходил от дяди Бори несколько дней. Температуры не было, но кашель, насморк, сопли, общее состояние разбитости. И если всё это привезти с собой в Анголу, то от резкой перемены климата болезнь мгновенно усугубится, и тут уж лягу пластом по-настоящему. Поэтому, важно вылететь здоровым. Тётя Галя отпаивала меня чаями с калиной, с малиной, и вроде, всё прошло.

Это я, думаю, простыл во время вылета в Германию. Понадобилось срочно вывозить какой-то груз из Кёльна, а я как раз под рукой. В Москве без дела сижу. Вот и отправили 22 декабря. Без ночёвки, туда-обратно. Из Кёльна вылетали уже поздно, в темноте. Кроме груза прихватили и пассажира, по имени Гюнтер. Приличного вида немец. После входа в зону ответственности русских диспетчеров я снял наушники, пошел в грузовой отсек, и мы с ним основательно поговорили.

А потом я осознал накладку с этим Гюнтером. Садимся-то мы на военный аэродром, на Чкаловскую. Как его, немца, оттуда выпустят? Проблема, однако. Выходим из самолёта — пол двенадцатого ночи, темень, мороз под тридцать. Мне надо ехать в Москву, Гюнтеру тоже. Говорю ему, чтобы на КПП помалкивал, и просто шел за мной, не отставая. Показал сержанту на проходной документы, сказал, что МЫ вот с этого, только что севшего борта, он и пропустил. НАС. Документы у Гюнтера не спросил. А немец уже был морально готов к разбирательствам до утра… Прошли с ним в кромешной тьме по лесной тропинке на автотрассу. Мороз пробирает, ёлки вокруг. Думаю, Гюнтер страху натерпелся. А надо ему в гостиницу «Метрополь», в самый центр. На дороге приметили пару машин.

-Гюнтер, - спрашиваю, - у тебя деньги на такси есть?

-Нет, - говорит, - у меня кредитка. Впрочем…

Пошарил по карманам, и нашел две однодолларовые бумажки. Взял я эти два доллара, подошел к одной из машин, и договорился с водителем. Согласен за эти деньги везти нас до «Метрополя»! М-да… Похоже, любой прибывающий в Москву западный оборванец должен чувствовать себя здесь олигархом. «Миллионэром».

Пустая, совершенно тёмная дорога. Освещения — ноль. А ведь ближайшее Подмосковье! На въезде в Москву водила остановился у обочины. Чего он задумал? Пересаживает нас в другую машину. Что за хитрые схемы? Себе взял один доллар, а тому шофёру отдал второй. Вот так, с пересадками, добрались до «Метрополя». Хотел я  попрощаться с Гюнтером, да и ехать к дяде Боре. Но был такой морозище, и мы так задубели в этих «Жигулях», что Гюнтер потащил меня в бар отеля, тяпнуть чего-нибудь для сугреву.

А в баре жизнь кипит вовсю. Ночные бабочки порхают… Кому живётся весело, вольготно на Руси? Неужели этим крашеным матрёшкам? Вряд ли. Сели за столик, и Гюнтер сообщил, что в «Метрополе» живёт сейчас его приятель, английский посол. Временно, пока квартира ещё не готова к заселению. Позвонил ему, чтобы присоединялся. Несмотря на поздний час, посол не спал. Видимо, ждал прибытия Гюнтера. Спустя каких-нибудь минут десять сидел уже вместе с нами. Выпили виски, поговорили. Гюнтер взахлёб рассказывал о сегодняшних приключениях. Да уж, могло повернуться и иначе. Интересно, кем был сам Гюнтер? Так и не сообщил.

А в московском штабе ВТА — весёлая неразбериха. Какие-то документы на предстоящую командировку не готовы, сидим, ждём. Уже двенадцать дней. Когда начальству стало очевидно, что проблему быстро не решить, отправили меня обратно в Литву. Отпразднуешь, говорят, Новый Год дома, а в начале января прояснится ситуация с датой вылета.

Провести праздники в своей квартире? Это же просто замечательно! Возвращаюсь к себе в Паневежис. Двадцать девятое декабря, послезавтра Новый Год. Захожу домой эдаким сюрпризом. Надя встречает. Вроде, рада. Но вижу растерянность во взгляде, и явно что-то в душе творится. Поел с дороги, сижу на кухне, а она всё рядом крутится.

-Я - говорит - что-то должна тебе сказать.

Нехорошее предчувствие заставило слегка напрячься.

-Говори, что случилось?

-Завтра сюда должен приехать Фридман. Через два часа у него поезд. Надо срочно звонить, чтобы не выезжал.

В висках застучало, кухня качнулась в сторону.

-Как сюда? Зачем?

-Да так… Пройтись по магазинам. Он знает, что здесь продаются хорошие вещи, которых в Питере не купишь.

-В мою квартиру? А откуда он знает, где я живу?

Тишина.

-Ты что, ему звонила? Это ты его сюда позвала? Ну конечно, кто же ещё... Он должен приехать тридцатого декабря. Значит, ты его пригласила праздновать вместе Новый Год? Вдвоём, с шампанским, в моей уютной квартирке? Смотреть Новогодний Огонёк, трахаясь на моём диване? Пока я в командировке? 

Я был в шоке от того, что произошло. Вот тебе и бедная овечка. Вот тебе и пожалел. Да, похоже, действительно, совсем не принц. Может, и принц, но не Надин. Принцем у неё остаётся Фридман. А ведь как жалобно блеяла! Какие письма писала! И предана-то она мне «всей своей душой, душонкой». Вот именно, что душонкой. А не успел выйти за порог — как она его ко мне домой тащит. На романтическое празднование Нового Года. А как умоляла взять с собой в Паневежис! А всего месяц назад стояла со мной у дверей «десятки», с планами лететь на Канары и жить там за мой счёт на лазурном берегу, дожидаясь моих визитов, протаптывая дорожку к будущему браку. Какая подлая тварь!

-Ну что ж, звони! - разрешил я. Квартира у меня однокомнатная, и телефон стоит на кухне, рядом со мной. Позвонить втихаря, и дать Фридману отбой, чтоб я и не слышал, Надя никак не могла. Вот же досада! А просто молчать — ну, будет завтра звонок в мою дверь, пойду открывать, а там Фридман стоит. Здрасьте, приехали! И бедный Фридман не ожидает, что ему откроет не намытая Надя с улыбкой до ушей и с халатиком на голо тело, а неласковый хозяин квартиры, который может и в лыча припечатать. Тут и до инфаркта недалеко, свят-свят-свят!

И Надя дрожащими руками набирает номер. На ней лица нет. Вот пошли гудки, Надя замерла в ожидании. А ну, как уже уехал на вокзал? Эх, раньше надо было звонить! А она всё ждала, надеялась, что Роман выскочит куда-нибудь в магазин, или в ванной закроется надолго. Тогда Надя разрулила бы ситуацию в два счёта. Всего-то пару слов и надо сказать по телефону! Наконец, трубку взяли.

-Алё, привет. Ты ещё не выехал? Не надо ко мне приезжать...

И не знает, что говорить дальше, ведь я стою рядом. Но по жалким, убитым интонациям Нади Фридман и сам понимает, что произошло. Видимо, спросил, не вернулся ли я, потому что после паузы Надя коротко ответила «да», и повесила трубку.

-Ну, что делать-то будем? - спрашиваю я. - Финита ля комедия? Давай, собирайся, отвезу тебя, красавицу, на вокзал. Как раз к Новому Году в Питер успеешь! Зачем же планы менять? Отпразднуете с Фридманом, как ты и мечтала, поднимете за меня по стаканчику портвешка. Да и твой ветеранский диван в коммуналке застоялся уже, поди, без дела…

-Куда же я поеду?

Надя в ступоре. Всё рушится. По какой-то нелепой случайности…

-Ведь вечер уже! Поезд давно ушел. На улице мороз. Ты
 что, выгонишь меня на вокзале ночевать?

И то правда. Нет, наверное, не выгоню. Пусть ночует. А завтра отвезу на вокзал. Надо же, пригрел шалаву.

«Да я убит ничуть не меньше, чем Надя!» - мелькнула мысль. Какой-то шок, и неспособность здраво рассуждать. Ведь мог бы и не дать ей звонить. Дождался бы приезда этого павлина, лично открыл бы ему дверь, и передал бы ему это сокровище из рук в руки. Счастья вам, ребята, и успехов во всём! Плодитесь и размножайтесь! И поехали бы они на вокзал вдвоём. Вот была бы красота! Эффектная концовка. Но нет. Не до красивых жестов мне сейчас.

Надя ведёт себя, как побитая собака. Суетится на кухне, что-то делает по дому. В глаза заглядывать не смеет. Вот уже и спать время пришло. Раскладываю диван, ложусь. Надя осторожно укладывается со мною рядом. Обнимает, шепчет «прости!». В ответ — поток упрёков и обидных для Нади слов. Молчит, только ещё крепче прижимается.

-А ты не хочешь позвонить этому Фридману прямо сейчас, при мне? И таким образом объяснить ему, что между вами всё кончено, чтобы у него отпало всякое желание когда-либо с тобой контактировать? Отшей его так, чтобы для меня это прозвучало убедительно!

Надя в замешательстве. Как же она будет его «отшивать», если приезд бывшего любовника — это её, Нади, инициатива? Она же сама позвонила ему из Паневежиса! Дала телефон для связи, сообщила адрес, по которому будет его ждать, пригласила отметить вместе Новый Год. А сейчас ему надо позвонить, и облаять как можно грубее. А если не облаять, то вышвырнут завтра из Паневежиса, как шавку.

Надя в слезах, в соплях, мучается. Подаю ей телефон. Руки у Нади дрожат пуще прежнего. Кое-как набирает. Гудки. Второй час ночи, Фридман давно уж сладко спит, радуясь, что не придётся встречать Новый Год где-нибудь в литовском травмпункте. Но вот трубку взяли. «Не звони мне больше» - жалко блеет в трубку Надя. И что-то ещё, но до того малоубедительно, что хочется треснуть её этой трубкой по башке.

Но для чего мне это нужно, если я собираюсь завтра отправить её восвояси? И почему она всё-таки звонит, если знает, что завтра ей уезжать, что всё кончено? Ответ только один. Я не уверен, что завтра её отправлю. А она сделает всё, чтобы не уехать. И делает. Вон, уже делает, откинув одеяло. Старается, причмокивает. Странно она устроена. Хочется богатой и интересной жизни с наблюдателем ООН — это понятно. Но и грязи, оказывается, хочется не меньше. Дилемма, однако!

Новый Год в Паневежисе. Встречаем вдвоём. Атмосферка двусмысленная. Надя изображает раскаяние, старается загладить вину. Но как ей теперь верить? На ум всё время приходят сюжеты из Ветхого Завета. Избранный Господом Израиль грешил под каждым деревом, аки беспутная девка, то и дело предавая Господа своего. А Господь прощал его снова и снова. Потому, что он — Господь. А Израиль — всего лишь дурная блудница. Настолько тупая, что даже не понимает того счастья, которое ей привалило. И Господь продолжает терпеливо наступать на одни и те же грабли. В надежде, что, возможно, когда-нибудь, эта блудница прозреет, поумнеет, и всё поймёт.


Пролетая над гнездом кукушки

Не прошло и недели после этой памятной встречи Нового Года, как вопрос с нашим вылетом на три месяца в Анголу разрешился положительно. И опять проводы. На этот раз — на железнодорожном вокзале Паневежиса. Уезжаю с чувством, что всё у меня неправильно. Понимаю, что совершаю ошибку, не выставив Надю за дверь. Зачем она мне? Разве этот эпизод не показал, что её словам, её клятвам — грош цена? А почему я этого не понял, когда она клялась в любви Фридману, и сразу после этого спала со мной? Потому, что тогда врала она не мне, а другому? И не было ни малейшего желания поставить себя на его место? И вот мы с ним поменялись ролями. Теперь главный я. Поскольку со мной связывают планы на будущее. Коль уж с Фридманом ничего не получилось. А что же теперь Фридман? Теперь он у Нади — для эпизодических удовольствий? На случай, если потенциальный жених уедет в длительную командировку? И этот статус, похоже, ему вполне нравится. А что? Никаких обязательств, да и определённая пикантность налицо. «Победил»? Получай!

Эта попытка вылета в Анголу оказалась успешнее предыдущей. 14 января, в час дня я вышел от дяди Бори на автобусную остановку. Провожали меня тётя Галя, две племянницы, и ещё племянник. К двум часам добрался до Сокольников. Двое других переводчиков — уже там. Проведём предстоящие три месяца вместе. Через час загрузились с вещами в УАЗик, который отвёз на Чкаловскую. Забросили в самолёт вещи, а сами — в профилакторий. После возвращения из Кёльна я забыл на борту наушники. Экипаж передал их командиру космического полка, к которому я первым делом сразу и направился. Забрал наушники, а заодно и 20 долларов доплаты за тот вылет. Поужинал в лётной столовой, повалялся часок в постели, а в 22:00 прошел с экипажем предполётный медосмотр. Сильный мороз, -20, я основательно замёрз. Самолёт загружен почти до потолка всякими ящиками с запчастями, колёсами для ИЛ-76,  яблоку негде упасть. И пассажиров набралось человек 30: наземный состав, какие-то инспекторы, проверяющие, чьи-то жены. Аэрофлот цены поднял, долететь до Луанды теперь стоит 1200$, а тут — хоть и с кучей неудобств, зато совершенно бесплатно.

На перегонку самолёта был дан другой переводчик, Андрюха Лятохо. Интересная фамилия. Был у меня стажером в 1985 году. Так что на этом перелёте работал он. А мы втроём: я, Олег и Валера, залезли на эти коробки, под самый потолок, улеглись на матрацах, и попытались уснуть. Попытка оказалась не особо удачной, сплошная полудрёма. Жестко, неудобно, места мало, самолёт гудит, время от времени слегка трясёт.

Маршруты транспортной авиации можно было условно поделить на две категории: наезженные и экзотические. Одним из самых наезженных был как раз маршрут в Анголу. Впрочем, и одним из самых денежных тоже. Я отметился в этой стране столько раз, что и не сосчитать. Всё знакомо, всё привычно. Первая посадка традиционно — под Будапештом, в городке Тёкель. Там ночевка, короткий отдых перед рывком на юг. Поездка в международный аэропорт для подачи плана полёта назавтра.

В Венгрии, таким образом, приходилось мелькать чуть ли не ежемесячно, но при этом не получалось даже толком побывать в Будапеште. Для меня этот город — и по сей день загадка. А может, так надо? А может, время еще не пришло?

Раньше в Венгрии можно было поменять 30 рублей. Обменный курс радовал своей стабильностью, и не шелохнулся ни разу до самого развала СССР. Я всегда знал, что при обмене получу свои 517 форинтов. На которые, конечно, не разбежишься. А больше вывозить из СССР было нельзя. Но вот в какой-то момент я заметил, что это только с советской стороны границы готовы были замордовать за лишний вывезенный рубль. А венгерские товарищи смотрели на эти вещи сквозь пальцы. Безответственно как-то. То есть они знали, что могут нам поменять одновременно не более 30 рублей. Они и меняли. А мы тут же подходили к соседнему окошку, и там нам меняли еще 30. Потом к третьему. Причем случалось, что дядька-кассир работал в зале один, и перемещался от окошка к окошку вместе с нами. Вроде, и условности соблюдены, и уже не 30, а все 90 поменял. Эдакий брачный танец даурского журавля. Но на дворе — 1992 год, и деньги совсем другие, и курс совсем другой, и обмены эти — где-то в далёком прошлом.

А наутро, после взлета, шли над Средиземноморьем, над Мальтой, на Алжир. В аэропорт Хуари Бумедьен. Там — только заправка. Пара часов на грешной земле, и дальше на юг. Через всю Сахару, до гвинейской столицы Конакри. Этот отрезок пути  переводчики называли «полет над пляжем». Большую часть полета связи не было вообще никакой, расстояние между точками — около часа, так что можно было снять наушники, пообедать, выпить кофею, и даже сыграть в нарды с каким-нибудь лысеющим борттехником по АДО. Столицу же Гвинеи Конакри называли не иначе, как Конакрёвка. Климат жуткий. Жара и сырость. Там мы всегда ночевали, как по дороге в Анголу, так и возвращаясь обратно.

О, эти ночи в Конакри! Мне — то не спалось, то мучили кошмары. Кондиционер, чаще всего, не работал. Я спасался тем, что раз десять за ночь выходил принять почти горячий душ. Бак за день накалялся настолько, что и под утро вода не успевала толком остыть. Я проявлял чудеса изворотливости. Во-первых, после душа не вытирался. Во-вторых, увлажнял простыню. Какое-то время испаряющаяся влага дарила коже ощущение прохлады. Но длилось это блаженство совсем недолго. И я всегда понимал: если усну сейчас, пока комфортно, то не проснусь уже до утра, и завтра полечу свежим и отдохнувшим. Если же не успею воспользоваться этой передышкой, то через полчаса побегу опять под душ.

Да! Жизнь радует контрастами. На заснеженных литовских хуторах пью холодное шампанское, а жаркой африканской ночью принимаю горячий душ...  Но с ночёвкой в Конакри вполне могло и повезти. Место для ночлега выбиралось нашими консульскими работниками, и причины того или иного выбора всегда оставались для нас тайной за семью печатями. Да, честно говоря, было и не интересно. Главное — итог. Данность на ближайшую ночь. Чаще всего данность приводила в незваные гости к советским военным специалистам, со всеми вышеупомянутыми прелестями ночной жизни.

Но иногда! Ах, как жил финансист советского посольства в Конакри! До 1954 года на этой вилле размещался публичный дом. Архитектура здания законсервировала в себе изначальное функциональное назначение. По центру одноэтажного строения — довольно большой бассейн под открытым небом, вокруг — колоннада, по всей окружности — двери в номера. Всякий раз, когда приходилось ночевать за одной из таких дверей, охватывало чувство странного возбуждения. Я уже говорил финансисту, что надо тщательно пройти все комнаты с хлоркой. Как он тут живет? На шее — красные пятна, как после укуса вампира. Взгляд беспокойный, бегающий. Нельзя с таким взглядом работать в финансовой системе. Во дворе, привязанная к пальме, живет зеленая мартышка. Чем-то похожа на хозяина, только взгляд более твердый. Наверное, ворует меньше. Зачем она ему? Предупреждает об опасности государственного переворота?

А наутро — вновь небо зовет. Полет над южной Атлантикой. Над Гвинейским заливом, как над кукушкиным гнездом. Я в качестве умалишенного. Гвинейский берег в синей дымке тает. Снимаю гарнитуру, чтоб услышать, что там с таким чувством исполняет борттехник по АДО.

-Люблю дывытыся, люблю дывытыся, як ты идэш по воду! - старательно выводит он, лежа на кушетке.

Ну не прелесть? Предлагаю ему сыграть в нарды. Как бы нехотя соглашается. И напрасно. Мне сегодня фишка прёт. Надо быть поаккуратней при заходе на посадку. Суматошные сигналы штурманца. Чего он хочет? Ах, перелетаем экватор. Ну конечно, праздник рыбака. Или Нептуна. Намечены две жертвы: мой борттехник по АДО и стрелок, чьи обязанности на борту во время таких полетов сводятся к разогреву тушенки и выносу ведра с парашей на промежуточных посадках. Они пересекают экватор впервые.

-Смотри, смотри, экватор! - орет по внутренней связи штурманец. Возле меня — жестяная кружка, полная воды. Вроде как собрался пить. Мне поручен лысеющий борттехник по АДО.

-Где? Где? Борттехник и стрелок прилипли носами к иллюминаторам, неприлично оттопырив упитанные задницы. Как хороши, как свежи были позы!

-Да вон, внизу, прямо по воде толстая красная линия! Пересекаем! - не унимается штурманец.

Это сигнал. У борттехника открыт от напряжения рот. Он честно пытается рассмотреть красную линию внизу, но все никак не удается. Он не хочет признаваться, что проморгал самое интересное, и мямлит что-то вроде: «А вон, кажется, промелькнула!». В этот момент я оттягиваю ворот его серой, из комплекта гражданского летчика, рубашки, и душевно опрокидываю туда свою кружку. Правый летчик, в народе правачок, синхронно со мной окропляет и стрелка. Девичий переполох. Два хмурых воина застигнуты врасплох. Они понимают, что их разыграли. Экипаж долго смакует это посвящение в «экваториальный клуб». Маленькие радости большой страны.

И вот внизу — берег. Песчаные пляжи. Красивый город под красными черепичными крышами. Луанда. Жемчужина Южной Атлантики. С высоты птичьего полета смотрится восхитительно. Очарование уступает место разочарованию сразу после посадки. Всё, что так красиво издали, вблизи оказывается разрушенным, покосившимся, облезлым, пыльным. Многие годы гражданской войны, нищета. Зато в Анголе климатически много комфортней, чем в Гвинее. Дышится легко.


Адаптация

В Луанде +28, тепло и зелено. Нас встречали старые экипажи. Тут же я наткнулся на Володю Бережного, лётчика из Паневежиса, моего приятеля, который уже заканчивает свою командировку в Анголу. Загрузил меня с вещами в машину, привёз на Розалинду, определил в свободный коттедж.

Кинта Розалинда — район на окраине ангольской столицы, на самом берегу. Вид на океан — просто роскошный. Пара десятков небольших белых домиков, возведённых для членов делегаций недавно прошедшей всеафриканской конференции. В ста метрах от домиков — высокий обрыв. Внизу — широкий песчаный пляж, к которому можно спуститься по крутой тропинке. Ага! Значит, все три месяца я буду наблюдать, как солнце садится в океан. В Южную Атлантику. В этом что-то есть!

Наконец-то я умылся, принял душ, и почувствовал себя совсем другим человеком. В доме две спальни и холл, большая кухня, душ, туалет. Большой холодильник. Предполагается проживание по два человека в доме. Ко мне подселили штурмана Сашу. Но это жильё резервное, и мы здесь всего на недельку. Улетая, Володя Бережной переселит меня в свой дом. Говорит, там лучше.

Не успели расположиться и освежиться, как началось пиршество. По давно заведённой традиции улетающий экипаж встречает новичков таким вот застольем. В этом же доме, где я поселился, в гостиной. Куры, мясо, салаты из свежих огурцов, помидоров, и море джина. Во время полёта я почти ничего не ел. Выпил только пару стаканов виноградного соку с сушками. И тут — такой караул на столе. Я просто объелся, а потом ещё и опился. Впрочем, перебрали все. И вот сегодня ощущаю некоторую похмельную вялость. С утра ребята принесли хорошего юаровского пивка, слегка подлечили.

Андрей Деревянко, командир мелитопольского экипажа, — тоже майор, моего возраста. С ним я и буду летать по Анголе. Вообще здесь два самолёта. Но три экипажа, и, соответственно, три переводчика. Третий экипаж — резервный, и летать практически не будет.  Но подстрахуют, если кто-то приболел.

Мне надо распределить переводчиков по экипажам, определиться самому. Впрочем, по мне — всё ясно. Коль уж я в экипаже Андрея Деревянко, то буду летать. Олег Иванов закончил мой институт в 1988 году, и летает вот уже года три. А Валера — двухгодичник, после киевского университета, этим летом увольняется. Так что я без особых колебаний назначаю Олега в экипаж Баклажкина. А Валера посидит в резерве, будет иногда подменять.

Весь день отдыхали. После обеда начальство провело ознакомительную беседу, инструктаж насчёт болезней, особенностей аэродромов, заведённого распорядка и т.д. Режим полётов предстоит следующий: три дня летаем, потом день отдыха. В дни полётов будем выполнять два рейса: один — с утра, (вставать придётся ранёхонько, в пол шестого), и второй — после обеда. Возвращение домой — после восьми вечера. А бывает, что и в девять. То есть, пахать придётся на износ. Зато после каждых трёх таких дней — сутки отдыха. По воскресениям — выезды на океан, на косу. Правда, чтобы покупаться в океане и позагорать, нет нужды куда-то ехать. Океан — вот он, в двухстах метрах от Розалинды, надо только спуститься к нему по довольно крутому и высокому откосу. Что вполне осуществимо, а весь спуск занимает минут пятнадцать. К чему тогда выезды на косу? Говорят, что вода там вроде как чище, потому что коса выдаётся далеко в океан. Хотя, куда уж чище? Вода на Розалинде — просто сказка. 

Тёплый, я бы даже сказал жаркий, вечер. А ведь середина января! Первый день в Анголе на исходе. Рядом с моим домом натянута огромная палатка. Там — «клуб». По вечерам крутят видео, смотрят новости из Москвы. Вот и сейчас какой-то фильм идёт. А я уже буду укладываться. Завтра — первый полёт, даже два. До обеда в Кахаму, и после обеда в Намиб. С Володей Бережным. Их переводчик приболел, и я подменю. Так что подъём у меня завтра — до первых петухов. Ну и нормально, работа есть работа. Тем более, когда за неё хорошо платят. А по вечерам, после полётов, тоже скучать не придётся: поужинать и бегом за учебник. Надо готовиться к сессии в Рижском институте гражданской авиации. Поступил всё-таки!

Вот и заканчивается мой первый рабочий день в Анголе. Уже 22:00, и я пол часа, как вернулся с полётов, только душ принять успел. Встал сегодня в шесть утра, попил чаю, поехал на аэродром, получил бортпаёк на экипаж, и первый ангольский рейс — в Кахаму. Маленький городок на юге страны, километров сто от границы с Намибией. Доставили туда много зерна в мешках. В Кахаме работают наши россияне, аж три человека. Разгрузили зерно, потом загрузка на обратный перелёт, и обратно. Вернулись в Луанду, пообедали в своих домиках на Розалинде, и в 15:00 — второй вылет, в Намиб.

Намиб стоит на берегу океана, вокруг — пустыня, а сам городок — чистый, со старыми красивыми зданиями времён португальской колонизации, и довольно зелёный. Ездили в город за бананами, улетающему экипажу домой. Резали гроздьями прямо в банановой посадке, каждая гроздь — около 30 кг. Закупили почти пол тонны. Там я на практике посмотрел, как ребята делают деньги. Впечатляет. Но для этого нужна практика. Молодой мелитопольский экипаж не скоро так сможет.

А сейчас надо идти спать, устал сегодня. Завтра — опять два рейса, и вставать опять в шесть. Это чтобы успеть на второй рейс автобуса. А чтобы уехать первым, надо встать в 05:30. Когда начну летать со «своим» экипажем, то так и придётся.

Яркое, дождиком умытое утро. Шесть утра — подъём. Шесть тридцать пять — отъезд на аэродром. В обязанности переводчика входит получение бортпайков для экипажа на день полётов. Тут-то со мной казус и случился: на раздаче в одну из коробок не доложили обеды, а я не заметил. Понятия не имел, что надо перепроверять. Очень по этому поводу расстроился, но ребята взяли часть вины на себя: ведь  им и в голову не пришло подстраховать новенького. Что ж, для начала урок хороший. Хочешь летать сытым — пересчитай всё три раза, чтоб экипаж не голодал.

Сначала слетали в Уамбо. При подлёте город смотрится таким зелёным и симпатичным. Что, впрочем, соответствует действительности и на земле. Раньше назывался Новый Лиссабон. Переименовали после обретения независимости. Такое впечатление, что Луанда — самый грязный из ангольских городов, хоть и столица. После посадки взяли машину и съездили на рынок за ананасами. Ананасы в Уамбо оказались заметно дешевле, чем в Луанде.

А после обеда второй рейс, в Лубанго. Милый зелёный городок, с относительно прохладным климатом. Вернулись домой вечером, в пол девятого. Тут же зашли переводчики, пригласили на ужин. Только поел, сто грамм мартини выпил, как пришел Володя Бережной, и утащил к себе. Там я ещё поел, и ещё выпил, но совсем чуть-чуть. А завтра — воскресенье, выходной, и полётов нет.

Только два дня и полетал, а уже отдых. Лафа. Спал до восьми, встал с прекрасным настроением, позавтракал. Обычно в такие дни еду готовит кто-то из экипажа. Постоянный, так сказать, повар. И в девять утра — отъезд на пляж на большом автобусе. На косу. Пока ехали, Серёга, правый лётчик из паневежского экипажа, угостил баночкой юаровского пивка, «проинструктировал» по некоторым вопросам. Он в своём экипаже — «старший экономист», и всю эту кухню знает на зубок.

На косе — песочек, пальмы, много народу купается, с мола ловят рыбу. Рыбка эта величиной с ладонь, или несколько больше, выскакивает из воды прямо в трёх метрах от берега. Повалялся, позагорал, покупался. Последний раз купался здесь в июне 1987 года, за месяц до отъезда в Танзанию. Температура воды комфортная, где-то +22. В Танзании океан теплее. А здесь вдоль африканского побережья проходит холодное течение. Это, в принципе, не так уж плохо, поскольку поваляешься на песочке — и хочется в прозрачную прохладу.

По воскресеньям на косе можно встретить много соотечественников. Из миссии, из посольства, врачи. Поскольку в Анголу они приезжают на три года, то разрешено с семьями. Много детей. Бегают, купаются. И это в середине января! А по косе, в сотне метров от воды, много пляжных баров, где можно сесть под зонтик, поболтать, попить холодного пива. Что мы и осуществили с Серёгой в ближайшем заведении. Берегся, так вроде и не обгорел. А некоторые покраснели, как раки.

В обед вернулись на Розалинду. Стадом не обязательно. Кому мало — может остаться ещё, потом домой на такси. Такси все частные, без счётчиков, садишься и договариваешься. Доехать до дому — одна миля. Миля здесь — единица не расстояния, а денежных расчётов. Означает тысячу кванз. На этот раз вернулись все вместе, пообедал с новым экипажем. Пили водку, но я не стал. По жаре, после пляжа, да ещё на пиво — совсем ни к чему. Лёг, и хорошо поспал. И снился мне странный сон. Как будто нахожусь я в доме, затопленном водой, и не вижу в этом ничего удивительного, а воспринимаю, как дело совершенно обычное. Я плаваю внутри, в одежде. Надя плавает неподалёку. Подплываю к ней, протягиваю руку, но её это почему-то сильно возмущает. Смотрит на меня злобно, отталкивает, говорит что-то неприятное… Потом сон переносит меня в Краснокутск. Вроде, пропали какие-то вещи, и мне говорят, что что-то нашлось, и надо пойти в бункер, где украинское КГБ. Хотя в Краснокутске никаких бункеров нет. Подхожу к бункеру — стоит тётка лет 45, вроде сторожихи или вахтёра какого, и говорит, мол я вас в бункер не пущу, вы не знаете украинского языка. Говорю ей чего-то на украинском, и она меня впускает. Захожу, а там на здоровом таком ящике лежит несколько предметов. Запомнил только два: маленький красный пластмассовый тазик из Паневежиса, и Пашкина игрушка, серый плюшевый заяц с сердитыми глазами. Странный такой сон, к чему бы? Редко когда могу вспомнить, что снилось. А тут так ярко, прямо впечаталось...

Часов в шесть вечера проснулся, сходил на общее построение. Строят два раза в неделю, по субботам и воскресеньям, оба раза в 19:00. На пару минут. В субботу — общие замечания по прошедшей неделе, в воскресенье — на неделю предстоящую. Завтра два вылета с новым экипажем, с которым мне работать. Первый — в Кахаму, уже знакомые места, после обеда — в Менонге, там я ещё не был.

Потом устроил маленькую постирушку, поужинал, пол часика посвятил учёбе, и спать. С учёбой пока туго. Ну вот Володька Бережной улетит, всё войдёт в колею, и будет проще.

Думается, что лучше всё же приезжать сюда основательно, на два-три года. Жить в хорошем, уютном домике где-нибудь в Лубанго, и возвращаться домой не в восемь-девять вечера, как сейчас с полётов, а где-нибудь к обеду, как это было у меня в Танзании.

Мои ухищрения с формой — белые рубашечки, погончики, галстучек — оказались неуместными в реальных условиях. Летаю я в шортах, майке, серых кроссовках. Ношения формы никто не требует, все одеваются, как удобнее и прохладнее.

Вообще, в промежутке с полудня и до пяти солнышко припекает, и бывает душновато, хотя температура редко поднимается выше тридцати. Это в городах, расположенных на побережье: Луанда, Намиб и т.д. А в глубине континента, не на берегу, там заметно прохладнее и свежее. Так же, как и в Танзании. Не знающий специфики народ, прилетая в Анголу на три года, инстинктивно боится «точек», провинциальных городов типа Лубанго или Уамбо, и стремится остаться в столице. Дескать, и город большой, и океан под боком, и почтовая связь с Союзом регулярная. Но реально это — серьёзный промах. Провинциальные городки хоть и меньше, но не такие уж маленькие. Зато они и чище, и зеленее, и климат там получше. А поскольку до большого начальства далеко, то можно наслаждаться относительной свободой. Почта — не аргумент. Наши самолёты летают каждый день, прихватывая заодно и письма, поэтому задержка в Луанде составляет буквально пару-тройку дней. Отсутствие океана — не беда, знаем по опыту Аруши и Додомы. Есть прекрасные клубы с бассейнами, барами, и этого вполне хватает. К тому же ребята с точек периодически прилетают в Луанду по разным надобностям, и торчат здесь по неделе. Попутно купаются в океане, кто сколько пожелает.

Началась новая рабочая неделя. Сегодня с утра слетали в Кахаму, а после обеда — в Менонге. Отлетали нормально, хотя в Менонге был беспредел. Это далеко в глубине страны, и попасть оттуда в столицу никак нельзя, кроме как самолётом. Поэтому, скопилась огромная масса пассажиров с тюками. Местный начальник аэропорта  решил подзаработать, и выписал им липовые билеты на клочках бумажек. Собрал деньги за «билеты», а нам, естественно, врёт, что «обилетил» буквально несколько человек. У нас в плане на груз пассажиров вообще не значилось. Но на «несколько человек» согласились, надеясь потом взять ещё «безбилетных», чтобы и экипажу немного перепало. И тут они попёрли с этими «билетами». Десять человек, двадцать, тридцать, семьдесят… Орём «Стой!» — бесполезно. Влезло больше восьмидесяти человек, и все — с «билетами». А внизу стоят ещё с полсотни. Начальник понял, что сейчас будет скандал. Вскочил в свой драндулет, и рванул с аэродрома в сторону города, оставив после себя облако красной пыли.

А штурм самолёта продолжался. Их можно понять: они заплатили за этот перелёт деньги. Какому-то жуку, не имеющему к нашей работе никакого отношения. Лезли в Ил-76 по стремянке, висели гроздьями. Экипаж их в буквальном смысле вышвыривал. Отбились наконец, улетели.

Естественно, у этого начальника терминала такой номер больше никогда не пройдёт, но этот понедельник был для него урожайным. «Билеты» он продавал по двадцать миль, и если обилетил из этой толпы хотя бы сотню человек, то несложно сосчитать, что за один день он заработал 1700 вечнозелёных. Местный сын лейтенанта Шмидта. Вообще, здесь шмекерство развито чрезвычайно, всего и не описать.

А на следующий день первый вылет — опять в Менонге. Начальник после вчерашнего, естественно, не появлялся, а мы не стали брать ни одного пассажира. Пока самолёт стоял под разгрузкой, съездили на рынок, сделали свои дела. Ещё год назад здесь шли самые кровавые бои, а сейчас — тишь да гладь, выборы состоятся в октябре, наблюдатели ООН из многих стран уже прибыли. Кстати, есть небольшая вероятность, что и меня сюда могут послать месяца на три. Конечно, ооновским наблюдателям здесь много лучше, чем летунам. Всё-таки на земле, и платят значительно больше. Так вот вкалывать, как нам, с раннего утра и до позднего вечера — точно не приходится.

Второй вылет был в Лубанго. Тоже ездили на рынок, крутились. Когда летели обратно — один «левый» пассажир вёз в Луанду коз на продажу. Отстегнул экипажу четырёх козочек. Так что мы теперь при женщинах. Шутка. Женщины будут проданы в рабство местным любителям козлятины. В смысле женщин — не могу сказать, чтобы я очень уж переживал по поводу их отсутствия. Нету, и ладно. Режим работы такой, что до постели еле доползаешь. Я ещё ни разу не выходил к телевизору, даже на новости. Смотрят в основном наземники, которые не летают, и у которых свободного времени побольше.

Среда. День необычный в том плане, что с утра я на аэродром не поехал. Начальник авиационной  группы, он же командир резервного экипажа, полковник Валерий Шагеич, летит инструктором с Андреем Деревянко. А значит, и переводчика из резервного экипажа берут, пущай полетает! Так что я свободен до обеда, и мог бы спать сегодня, сколько душе угодно. Ан нет, организм уже вошел в новую колею, и проснулся я ровно в 6:00. Поворочался до восьми, пытаясь уснуть, но без толку. Встал, перекусил, и вот собираю в Паневежис передачку, чтобы отправить её с Володей Бережным. Получилось три небольшие коробки. Тропические фрукты, португальский виски… Сам я вряд ли смогу по окончании своей командировки переть коробки домой. Высадят в Чкаловской, на рулёжке, и куда я потом с эдаким багажом? Жалко, что Бережной улетает, когда я пробыл здесь всего неделю. И затарить особо нечем. 

Предполагалось, что сегодня второй рейс — мой. Но нет. В последний момент всё  переигралось, и Шагеич с утра никуда не летал. Полетит после обеда, а это значит, что сегодня я свободен вообще весь день!  Да и завтра тоже, поскольку завтра — четверг, а по четвергам и воскресеньям полётов нет.
 
Наконец-то я втиснул учёбу в свой плотный график бытия: беру в полёт учебник, и между выходами на связь спокойно читаю. И полёт проходит как-то незаметно.

Первая неделя Анголы позади. Бережной улетает, и я переселяюсь в его домик. Происходит перетасовка с расселением экипажа. За время перелёта и прошедшей недели немного друг к другу присмотрелись. Но я — всё равно «инородное тело». А они там — все «свои». Хотя… Экипаж — не такой уж простой коллектив. В нём всегда имеет место какая-то внутренняя возня. Командир должен быть выше этого. Вот он и выше: Андрей Деревянко решил расположиться в одном домике со мной. Очень хорошо! Особые отношения с командиром корабля — вещь безусловно полезная. Да и особые отношения с переводчиком во время пребывания за границей — тоже дело хорошее. Впрочем, выгода нас мало интересовала. Просто было чувство, что у нас много общего.

Володя Бережной увозит мои письма. 24-го января приземлится в Чкаловской, а 25-го будет уже в Паневежисе. Это последний паневежский экипаж в Анголе. Теперь здесь остаются одни мелитопольцы. Но лазейки передавать в Россию письма всё равно будут возникать. И наши Илы залетают, и пассажирский Аэрофлот... Просто «доставки на дом» уже не будет, письма будут опускать где-нибудь в Москве.

            
                Втянулся так легко, так гармонично...

Ощущение свежести происходящего начинает притупляться, входим в колею. Один день полётов похож на другой, схема та же. Подъём, прохладный душ, чтобы проснуться окончательно. Перед завтраком — предполётный медосмотр, который я прохожу вместе с экипажем. Эти медосмотры выявили интересную особенность моего организма: давление у меня с утра — стабильно 90х60. Девушки о таких параметрах только мечтают. А ведь когда летаю по России, медосмотры дают регулярные 120х80. С чего бы это? Такая клиническая картина напрягла нашего врача. Поначалу заартачился, хотел даже отстранить от полёта. Но ввиду моего прекрасного самочувствия всё же допустил. В дальнейшем я демонстрировал такое же давление каждое утро, и было решено, что это и есть моя норма.

География наших полётов охватывает всю Анголу. Вряд ли на карте этой страны можно найти хоть один подконтрольный правительству городок, куда бы нас не заносила нелёгкая. Лишь бы полоса позволяла. Вопреки ожиданиям, грузы возим отнюдь не только военные. Можно даже сказать, что военные грузы попадаются редко. Зато грузов коммерческих — хоть отбавляй. Возим мы и одежду, и обувь, и мороженых индеек и кур, и алкоголь во всех видах. Одеяла, медикаменты, личные автомобили, а бывает, что и отару коз везём. Живьём. Значительная часть этих грузов является «левой», не заявленной на план полёта. Коммерсанты подъезжают прямо к самолёту, и договариваются с экипажем о перевозке. А поскольку вести переговоры во всём экипаже могу только я, то в точках прилёта работы у меня всегда — выше крыши. За такую «левую» перевозку коммерсанты традиционно расплачиваются частью перевозимого груза. Поэтому питаемся мы неплохо. Курочка, индейка, свежая козлятинка — всегда на столе. А уж по части алкоголя! Закрома забиты хорошим португальским вином, шампанским, мартини, виски…

Другая доходная статья — перевозка пассажиров. «Билеты» продаю тоже я. Дороги заминированы, и из большинства городов добраться до Луанды можно только по воздуху. Поэтому какое-то количество потенциальных пассажиров всегда толпится возле рулёжки. Спускаюсь по трапу, задумчиво пинаю колесо… Потом отхожу в сторонку, смотрю то в безоблачное небо, то на стоящий под разгрузкой самолёт. Ага, заметили. Подходит первый. После коротких переговоров лично веду его в авиалайнер. Воодушевлённые таким примером, соискатели выстраиваются в очередь.

Рабочий день заканчивается всегда одинаково: по вечерам экипаж собирается в нашем домике за круглым столом, и происходит делёж заработанного. Внешне это напоминает карточную раздачу для игры в подкидного. Всем достаётся поровну. Командиру ровно столько, сколько, скажем, стрелку, который вообще летает пассажиром. Ибо самолёт наш крашен под Аэрофлот, а пушка в хвостовом отсеке демонтирована.

Каждый вылет приносит долларов по пятьдесят — по семьдесят на брата. Правда, не все полёты денежные. Самые толковые — в Луэну, это час двадцать лёту. Неплохо также в Уамбо, в Кабинду. А вот полёты в Кахаму, в Намиб — практически «пустые». Именно в Анголе мне стало казаться, что экономическая география — это мать наук.

Да, летать — дело выгодное. А вот наземный техсостав — тем похуже. Идёшь, бывало, мимо их домика, а они печально выводят: «Чому я нэ сокил, чому нэ литаю?» Мечтать не вредно! Куда ж ты полетишь с образованием авиационного техника? Разве что с крыши на чердак. А летуны ещё и подливают в огонь лампадного маслица, обильно сдабривая свою речь поговорочками типа «рождённый ползать летать не может». Но и техники не остаются в стороне от процесса. Излишки продуктов и алкоголя, а также живых коз, надо реализовывать на рынке, за наличные. Вот техсостав и отвечает за сбыт. А значит, через их мозолистые руки проходит весь ассортимент перевозимой экипажами продукции.

Поначалу полёты сильно изматывали, и казалось, что приятных моментов слияния с природой мне здесь не светит. Однако, адаптация  к новому режиму прошла довольно быстро. Позади уже почти три недели. Как-то втянулись, вошли в колею, напряжение ушло, а на его место пришла некоторая монотонность. Дни мелькают, и я уже часто ловлю себя на мысли, что не могу воссоздать вчерашний день по памяти, даже точно сказать, куда летал. Просыпаюсь в шесть утра уже без будильника, а после освежающего душа готовность к новым подвигам просто переполняет. И вот когда на место изначального сумбура пришел размеренный порядок, то выяснилось вдруг, что не так уж сложно изыскать время и для себя, любимого.

Андрей, с которым я живу в одном домике — прекрасный парень, мы с ним по вечерам начали выходить на пробежку. В те дни, когда нету полётов. Но пробежкой дело не ограничивается. Очень скоро это превратилось в красивый и приятный ритуал. Стартуем в шесть вечера, когда жара уже спала. Сначала бежим по асфальтовой дороге, которая идёт по верху обрыва, между нашим кампусом и океаном, мимо отеля «Кошта дель Сол». Обрыв высокий, метров 70, поросший кустарниками и древовидными кактусами, которые смотрятся так странно и красиво на фоне синеющего внизу океана. Океан справа, а слева — огороженный участок с манговыми деревьями, потом какой-то карьер. Почва ярко-красная, и баобабы стоят задумчиво. Давно уже стоят. Лет эдак тысячу… Вот дорога разворачивается почти на 180 градусов, и, прилепившись к обрыву, спускается вниз, к океану. Но полноценного серпантина не получается, обрыв для этого недостаточно высок. Дорога выводит на пляж, и растворяется в нём. Полоса хорошего желтого песка шириной метров тридцать тянется вдаль между обрывом и океаном.  Под обрывом, чуть левее от места спуска, в океан уходит бетонный пирс, у которого пришвартован паром “Futungo”. Это такой двухпалубный кораблик, старый и проржавевший, метров пятнадцать в длину.

Наш ритуал состоит из двух очень разных частей. Сначала — хорошая пробежка вдоль полосы прибоя, километра на три. Влажный песок, пенные языки некрупных волн, солёный воздух и огромный красный шар предзакатного солнца, которое скоро коснётся макушек кокосовых пальм на самом горизонте. Там — островок, узкая песчаная полоска, утопающая в тропический зелени, с роскошными пустынными пляжами, с двумя открытыми барами, где наливают прекрасное холодное пиво, где к пиву подают огромную тарелку, с горкой наполненную только что выловленными, и тут же отваренными креветками. Приготовленными так вкусно, как это умеют делать только португалы, веками жившие в своих африканских колониях. Креветки эти стоят до смешного дёшево, а оторваться от них совершенно невозможно. Лично я в эти бары ходил не столько ради пива, сколько ради этих умопомрачительных ракообразных.

Стоящий у нашего пирса паром именно к этому островку и курсирует, делая четыре или пять рейсов в день. Переход занимает минут 20-25. Часов эдак в пять пополудни совершает последнюю ходку, эвакуируя с острова утомлённую солнцем публику. А затем стоит, поскрипывая, у причала, до самого утра. О чём-то думает...

Пробежка позади. Приятная ломота в ногах, солёный ветерок. Выходим на пирс где-то в пол седьмого. Народу — никого. Шумит прибой, вокруг — прозрачная, тёплая вода, старик “Futungo“ покачивается на волнах, натягивая швартовочные канаты. А мы, разогревшись после бега, начинаем заниматься зарядкой. Сначала на пирсе, потом перелезаем на паром. Там удобно подтягиваться, делать уголок. Когда мышцы начинают сладко ныть, ныряем с пирса в воду. Её не надо предварительно трогать ногой, покрываясь мурашками. Никаких гримас ужаса. И лететь невысоко, метра полтора.

Хорошо окунуться после разминки! Погонять крабов на сваях пирса… Плыву в сторону заката. Вода очень тёплая, но разгоряченное тело всё равно хорошо чувствует разницу температур. От берега — быстро, обратно — не спеша, с ленцой, подолгу лёжа на спине и глядя на редкие белые облачка в высоком небе. Остро ощущаю своё географическое положение. Мимоходом вспоминаю о том, что в Москве сейчас — середина февраля, минус 25. Наверное, метель…

Когда солнце зависает над горизонтом на высоте сантиметров десяти, выходим из воды и садимся на большие старые шины, что лежат на краю пирса. Всегда молчим. Смотрим, как солнце садится в океан, за остров. Туда, где Бразилия. Оно всегда красного цвета. Иногда большое, иногда маленькое. Как на фотографиях в альбоме «Серенгети», что я привёз из Танзании. И окрашивает небо в такие удивительные, нежные тона. Всё ниже, ниже… Касается макушек пальм на острове, начинает погружаться, и исчезает совсем. Так проходит минут пятнадцать, а мы всё молчим, смотрим и думаем, каждый о своём. Мысли сами текут. Как тоненькие ручейки, которые журчат так тихо, что надо хорошо прислушаться, чтобы понять их говор.

Я в это время часто пытаюсь перенестись в Краснокутск, установить контакт. Улетая в Анголу, я отложил звонок родителям на последний день. А когда перед отъездом попытался дозвониться, никого дома не оказалось. И вот теперь я разговариваю с ними, сидя на закатном причале. Родители в эти минуты близко-близко, рядом со мной. Это происходит примерно в семь вечера. А у них уже девять. Думайте обо мне в это время, мои хорошие, подходите к окну, и наши мысли встретятся.

Потом возвращаемся той же дорогой домой, уже не спеша. С приятной усталостью и ощущением свежести, с внутренним умиротворением и покоем в душе. Жаль, что в дни полётов эти пробежки  невозможны: работа заканчивается слишком поздно. Но по четвергам и воскресеньям это происходит обязательно. И ещё когда резервный экипаж выходит полетать.

А он в последнее время выходит довольно регулярно. Дело в том, что к старшему нашей авиационной группы Шагеичу прилетела из России жена, и теперь он делает ей «вывозную». Знакомит со страной, показывает красивые места Анголы. Последний такой вылет был в Лубанго, ездили к каменному монаху, потом в парк. Много хороших снимков. Но там и на второй визит осталось: километрах в тридцати от города — красивый серпантин, водопады. А на следующие выходные я предложил Шагеичу посетить национальный парк Кисама. Идея ему понравилась, и скоро, наверное, рванём. С ночёвкой, вчетвером. Шагеич с женой, Андрей Деревянко и я. Буду рад, если получится. До нас из авиационной группы ещё никто туда не ездил.

Письма из России сюда прилетают самолётом Ил-62. Это Аэрофлот. Раньше было два рейса в месяц. А сейчас пассажиров становится всё меньше, плюс билеты жутко подорожали,  и теперь одного ежемесячного рейса вполне хватает. Поэтому ребята, когда получают здесь письма, то целыми пачками, по нескольку штук.  И вот десятое февраля, и прилетел долгожданный самолёт. Прознав об этом, наш экипаж тут же рванул в военную миссию. Но не успели: всю почту уже увезли в посольство на сортировку. На следующий день поползли слухи, что при вылете из Москвы забыли загрузить почтовый мешок, поэтому писем не будет. Случается и такое.

Нам выпало несколько дней незапланированного отдыха: летает резервный экипаж. Воспользовавшись этим, мы каждый день плаваем на пароме на островок, загорать и купаться. Казалось бы, с почтой уже всё ясно, пролёт. Но, направляясь на пирс, я не поленился и забежал к дежурному ещё раз проверить. И не напрасно! Прямо посреди его стола приятным сюрпризом возвышалась приличная горка мятых писем. Быстренько отделил зёрна от плевел. Мне — целых шесть.

На пароме, пока плыли, все их прочёл. Затем ещё раз — на острове, на пляже. Где-то далеко на севере, Бог знает, за сколько тысяч километров отсюда, обо мне думают и ждут меня мои родители. И через всё это пространство тянется невидимая нить. И Надя ждёт. Судя по письмам. Все письма — о любви. О разлуке, которая тянется мучительно долго...

Интересно, не объявлялся ли в Паневежисе бывший любовник Нади товарищ Фридман? Которого она зазывала ко мне домой отмечать Новый Год? Я тогда грубо нарушил эти планы своим внезапным возвращением, и отмечать ей пришлось со мной. Будет ли он ещё звонить? Возможно, что и нет. Зачем искать приключения себе на попенгаген? Вон, прошлый раз чуть уже не вляпался… Там и в Питере девок хватает. Безо всяких приключений.

Но ведь дело не в нём… Не он был паршивой овцой в той новогодней истории. А кто? То-то и оно. И ежели у нас всё идёт в соответствии с поговоркой, что свинья лужу найдёт, то какая разница, Фридман, не Фридман… Может, другому кому позвонит. Потенциальных кандидатов — пол института... Зачем мне нужны эти сомнения? И кому я чего после этого должен? Вроде, и не должен, а залип…

Сразу по прилёту написал Наде, что она «дарит приятное ощущение надёжности, и на этот счёт я совершенно спокоен». Ни хрена я не спокоен. Ведь это случилось всего месяц назад. Жуткое предательство, после которого я просто обязан был выставить её за дверь… Но адекватно отреагировать не смог, оказался застигнут врасплох. Был психологически настроен не на разрыв, а на дальнейшее развитие отношений с предсказуемым концом. Убедил себя в том, что нашел прекрасную девушку, с которой буду счастлив. Что это поможет залечить раны, оставленные разводом с Татьяной. И вдруг — ситуация, в которой надо было реагировать мгновенно. Сработала инерция, не захотел признать очевидную ошибку, отложил решение на потом. Но в таких вопросах «потом» не бывает.   

И вот я снова убеждаю себя, что у меня всё хорошо. Просто пытаюсь вычеркнуть из памяти тот случай. Но если она месяц назад меня не любила, и готова была наставлять мне рога, то что, за прошедший месяц вдруг воспылала настоящим чувством? Сразу после того, как её взяли за задницу на этой измене? Наивный, одинокий мальчик, свято верящий в любовь и верность. Сколько уроков должна ещё преподнести тебе жизнь, чтобы ты наконец понял, что подлости, чёрствости и корысти вокруг много больше, чем любви, добра и света?

Да, философических размышлений о жизни и о судьбе у меня всегда было предостаточно. Думаю на пирсе, в лучах закатного солнца, думаю перед сном, укладываясь спать… Здесь много граней, и весь вопрос в том, которая из них является для человека основной, определяющей психическое самочувствие. Если кому-то показалось, что жизнь моя состояла сплошь из душевных переживаний по поводу подлых, корыстных, гулящих жен, или кандидатов на этот статус, тот, конечно, сильно заблуждается. Но насколько более чистым и светлым был бы мой путь, если бы я аккуратненько обходил стороной лежащие там и здесь зловонные кучки! Я смотрел вверх, и ещё вперёд. А надо было поглядывать и под ноги тоже. Чтоб не вступить.

Вот они, сидят вдоль дороги моей жизни, сирые и убогие. И тянут ко мне руки, и каждая взывает: «Посади меня к себе на горб! Я хорошая. А уж когда посадишь, дуралей, вот тут-то я и оторвусь по полной!». И что, весь вопрос — в натуральности игры этой калики перехожей? Сыграла убедительно, и ты купился? Пожалел? Забыл, что выбирать жену надо не из жалости, а по любви? А ведь они никогда не простят тебе твою жалость. Наступит момент, и они будут над ней смеяться, будут топтать её в грязь.

Я долго не понимал слов из песни Высоцкого: «Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне, и неспроста Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа»… Про себя я всегда знал, что, когда вижу «сломанные крылья», жалость во мне неизбежно просыпается. И побуждает действовать в пользу носителя «сломанных крыльев». Глупо? Опасно! Потому, что этот «носитель» вполне может оказаться сволочью и подлецом. Может, и крылья ему обломали именно за то, что в отношениях с другими людьми он проявил себя гадом. А может, и с крыльями у него всё хорошо, просто каликам чаще подают. На паперти таких — сколько угодно. Но разве она, фальшивая калика, тебе об этом расскажет?

Писателям иногда говорят неприятную, но справедливую вещь: можешь не писать — не пиши! Ровно то же хотелось бы посоветовать всем молодым людям: можешь не жениться — не женись. Наступит момент, когда ты поймёшь, что вот сейчас — действительно пора. И что жениться раньше было бы преступлением против собственной судьбы. И против той единственной, которую ты пока ещё не встретил. Народ любит цитировать Омара Хайяма. А надо бы не просто бубнить цитаты, но воспринимать некоторые из них, как руководство к действию. «Так лучше будь один, чем вместе с кем попало». Это — прекрасный рецепт от моей клиники. Только вот в аптеку с этим рецептом я так и не пошел.

13 февраля, и послезавтра исполнится месяц, как я в Анголе. Целый месяц уже позади, остаётся два. А два воспринимаются психологически совсем уже иначе. Это уже по продолжительности — как офицерские курсы «Выстрел». Всего-то. Завтра пятница, летаем. С утра — в Луэну, после обеда — в Уамбо. И в субботу два рейса, а воскресенье — опять отдых, и я снова на закате, под шелест волн, буду посылать родным  свои позывные.

Пятница, 11:45, пишу в самолёте. Только что взлетели из Луэны, через час с небольшим будем в Луанде. Пассажирами забита вся грузокабина. 120 человек, и все чёрные. Дышать там нечем. Ну а здесь, в кабине экипажа, свежий кондиционированный воздух с кислородом. За прошедшие дни очень расслабился. Никаких нервов, прекрасный сон. Летим, высота 9 км. А у старика Розенбаума было больше: «Десять тысяч метров под башмаком..» Внизу барашки облаков, проглядывает саванна. В Луэне съездили на рынок, ничего хорошего. Всё дорого, ворья навалом. Из карманов лучше руки вообще не вынимать. А местный майор, что привёз нас на рынок, сказал, что отъедет на пять минут, да так с концами и умотал. Поймали какое-то такси, вернулись к самолёту.

Надя написала, что к ней в Паневежис приезжала погостить Наталья Борисовна. Еврейка, соседка по питерской коммуналке. По совместительству мамаша Кирилла, одного из бывших Надиных любовников. Даже внутри коммуналки нашла себе приключений. А что, удобно. И ехать никуда не надо, если к горлу подкатит тоска…

Второй рейс в Уамбо был не совсем удачным: местные грузчики не успели разгрузить самолёт. Шёл ливень, в аэропорту отключили электричество, и пришлось остаться ночевать. Нас с Андреем приютил Пётр, старший нашей военной миссии в Уамбо. Накормил ужином, выкатил бутылку Смирновской водки. Потом посмотрели боевичок по видео, и спать. Легли поздно, а подъём — в пять тридцать. Перелетели в Луанду, и тут — приятный сюрприз: вместо запланированных на сегодня двух рейсов, в Менонге и в Намиб, полетим одним рейсом по треугольнику, с залётом в оба этих городка. Значит, дома будем раньше обычного, часам к пяти. И это здорово, поскольку сегодня — суббота, и в 18:00 у нас намечен выезд в национальный парк Кисама, с ночёвкой.

С Кисамой пролёт. Уже во второй раз. После посадки в Луанде, пошли с Андреем искать начальника военного терминала Антонио, который взялся организовать поездку. Нашли его возле джипа, готовил машину к выезду. Сказал, что всё на мази, едем. Пообещал заехать за нами на Розалинду к 18:30. То есть отправка — через два часа. Это уже очень конкретно, и в таких ситуациях обычно не подводят. Я срочно подписал машину у начальника штаба, смотался в центр города, купил фотоплёнку «Кодак», вернулся, быстренько в душ, собрал в дорогу еду, попить, переодеться, и ровно в 18:30 был в готовности. То же самое — все остальные. На экскурсию записалось 8 человек. А Антонио так и не появился. Неприятный прокол. Впрочем, это Африка. Уже привык. Ни одна поездка, которую я затевал через местные власти, не получилась с пылу-жару. Сначала три-четыре неудачных попытки, потом берёшь измором.

Воскресенье, валяемся с Андреем на пляже на острове, и, вроде, солнце не так жжет, небо слегка затянуло. Отдых. Рядом с нами, метрах буквально в пяти, расположилась стайка местных девушек. Плыли сюда на том же пароме, что и мы. Видимо, живут где-то рядом, на Розалинде. И не то, чтобы на острове места не хватало: и вправо, и влево уходит великолепный песчаный пляж, окаймлённый зеленью кокосовых пальм. Совершенно пустой. Девушкам — лет по шестнадцать. По африканским меркам — вполне уже взрослые. Загорают топлес. Судя по всему, купальников у них отродясь не было. Трусы — обычные домашние, причем довольно-таки не новые. Прилегают не плотно, и нашим нескромным взглядам то и дело открываются удивительные пейзажи. Они что, специально? Вряд ли, конечно. Но и прекрасно понимают, что нам всё видно. Никакой наивности в их действиях не прослеживается. Провоцируют вполне умышленно. Щебечут, купаются, иногда подходят что-то спросить. В общем, интересно им познакомиться и пообщаться с белыми. А я собирался поразмышлять, подумать о вечном, о своей африканской аскезе… Какие уж тут размышления! Сплошной искус. Вспомнился мой коллега по работе в Танзании, переводчик, молодой лейтенант. Который нанял такую вот девчушку, живущую по соседству, убираться в квартире. И жизнь его заиграла новыми красками. Холостяцкая берлога превратилась в уютное жилище, и это был далеко не единственный плюс. Да и не самый главный, наверное… И даже прятаться не приходилось: внешне всё выглядело очень даже прилично. Хороший вариант. И мне нанять одну из этих красавиц «следить за чистотой в нашем доме» — ничегошеньки не стоит. Но тогда: какие претензии у меня могут быть к Наде? Ну да, там более цинично. Я же не в её квартиру девушку приведу… Цинизма поменьше, а суть — та же. Поэтому, надо успокоиться, и гнать прочь греховные мысли. Отвлечься на что-нибудь нейтральное. Вон облачко по небу плывёт. Напоминает прозрачного дракона… Одна лапа оторвалась, и поплыла независимо и отдельно. Самостийно так поплыла… Ой! Одна из девушек игриво брызгает на меня водой. Мы лежим совсем близко к полосе прибоя. Пойду-ка проплывусь, остыну.

Я здесь загорел, кожа на плечах слезает. За три недели после прилёта ещё ни разу не брился. Уже не щетина, но и полноценной бородой пока не назовёшь.

Ну вот, сегодня после обеда опять груза нет, и второй полёт — на Лубанго — отбили. Лежу дома. Без машины, конечно, проблема. Каждый раз, когда за какой-то надобностью надо в город, приходится договариваться с кем-либо из счастливых обладателей одной из двух старых разбитых «Волг», другого легкового транспорта на Розалинде нет. Один обладатель — начальник штаба, некто Михалыч. Второй — комбат Рустам, очень упитанный узбек. В принципе, и с тем, и с другим можно договориться. Кроме этих «Волг» на Розалинде есть большой автобус «Вольво», который возит нас на работу, на аэродром и обратно. И, наверное, три грузовика, крытых брезентом.

У нас здесь затеяли отмечать 23 февраля, день Советской Армии. Каждому экипажу надо подготовить по 5-6 эстрадных номеров. Будет что-то вроде самодеятельного концерта с возлияниями в музыкальных паузах, и далее до утра. Закуплена выпивка, приглашена публика из посольства, из военной миссии. Экипажи готовят свои выступления без особого энтузиазма, но они и нужны больше так, для антуражу. Лишь бы благообразить попойку и придать ей вид культурного досуга.

Вчера ездили с Андреем на центральный почтамт Луанды, хотели заказать телефонные переговоры. Он — с Мелитополем, я — с Паневежисом. Так сказали, что с республиками бывшего Союза уже 15 дней нет телефонной связи, и неизвестно, когда восстановят. Ещё есть связь по ЗАСу, но это секретная связь, и по ней я могу дозвониться только на специальные телефоны, к примеру, в кабинет командира полка. Ещё, говорят, можно с какого-нибудь корабля позвонить, но с ними у меня до сих пор нет никаких зацепок.

Послезавтра начинается весна, а завтра истекает первая половина срока моей командировки в Анголу. И время пойдёт на убыль. Летаем в последнее время с перебоями, поскольку уже два раза грабили наш контейнер на аэродроме: запчасти, инструменты. Сразу срыв полётов. Тут же с полицией едем на базар, и часть пропавших вещей находим там. Предстоящие несколько дней опять летать не будем, меняют второй двигатель.

А сегодня после обеда ездили в миссию, на встречу с министром иностранных дел России Козыревым. Невольно сравниваю его с Громыко. Сравнение получается в духе Кукрыниксов. Куда мы катимся? Он здесь с визитом буквально на пару дней, сегодня летит дальше, в ЮАР. Для восстановления дипломатических отношений с этой удивительной страной. А с Анголой пытался решить проблему её долга России. Без особого результата. А какой может быть результат, когда все уже поняли, что долги эти прощаются без торга направо и налево? Если бедные страны третьего мира не могут отдать деньгами, то можно бы было материальными активами. Например, бесплатная квота на вылов рыбы в территориальных водах, или бесплатная лицензия на разработку полезных ископаемых. А то можно и территориями. Сколько у Анголы совершенно безлюдных участков побережья? Тысячи квадратных километров! Хоть морскую базу там строй, хоть курорт создавай. Хоть так, про запас, до лучших времён. Любую страну взять, возможностей море. Тот же Йемен гигантские деньги должен. Не просто списать, а обменять на остров Сокотра в Индийском океане. Полностью безлюдный, и Йемену никакой пользы не приносящий. Но при этом такой стратегически важный! Так я уверен, что даже и не заикнутся. Просто спишут долги. Патриоты, однако! Хотя, о чём я? Ныне «патриотизм» — почти матерное слово… Ублюдки из «пятой колонны» даже поговорочку придумали: «патриотизм — последнее прибежище для негодяев». Сильно.

Зато принято решение о сокращении нашей военной миссии в Луанде. По просьбе правительства Анголы. Сокращение будет крупномасштабное, почти вывод. В геополитическом смысле это, конечно, продолжение деградации. Жалко, но на фоне тотальной сдачи всех позиций в мире цепляться за военное присутствие в Анголе вряд ли логично.

Только что мне подсказали, кто из ребят здесь, на Розалинде, имеет связь с моряками. Сразу же пошел проситься насчёт звонка. Неудачно. Говорит, последний корабль ушел недели две назад, и сейчас на рейде пусто. Придёт ли новый, и когда это будет — не знает. Вот такая ерунда. А прямо перед входом в его домик кошка перебежала мне дорогу. Конечно, если б и не перебежала, исход был бы тот же. Но как сигнал к проколу — да.

Февраль, можно сказать, позади. А там и март пролетит. Наступит апрель, всё зазеленеет, и я приеду вечером в тёплый, свежий, весенний Паневежис. Последние часы в поезде будут тянуться бесконечно, я буду волноваться, выходить в тамбур покурить, будут мелькать знакомые названия литовских полустанков…

Как хорошо бы было иметь надёжную и любящую жену! Без такой женщины ни пальмы, ни горячий песочек не в радость. С такой было бы счастье даже на холодном Севере. Но лучше, конечно, чтобы здесь, со мной. Может, когда-нибудь так оно и будет. Будут тропические закаты и золотистые пляжи, и негры с белоснежными зубами будут подавать холодные, приятные напитки. А моя женщина будет сидеть рядом, в красивом купальнике, с полотенцем на плечах, и трогать соломинкой ледяные кубики, плавающие в таком кроваво-красном, таком прозрачном и тягучем Мартини. Могу ли я обеспечить нечто подобное для своей избранницы? Легко! А может ли она дать мне взамен тот минимум, который от неё требуется? Любовь и верность? Поживём — увидим… Но если в итоге не сможет дать даже этого, то это будет не её промах, а прежде всего мой. Не ту выбрал.

Почему я всерьёз начал думать о Наде? Ведь, казалось бы, абсолютный мезальянс. Что у нас общего? С одной стороны — переводчик с отличным образованием, с необычной и престижной работой, с хорошими заработками и блестящими перспективами. И рядом — она. Полуграмотная девица, бывшая пэтэушница. В кармане — вошь на аркане, профессии нет, уже с ребёнком… Говорить с ней совершенно не о чем, поэтому разговоры наши чаще всего сводятся к моим монологам. А моральные устои? Ведёт беспорядочную половую жизнь, что такое верность — даже понятия не имеет. Или всё-таки имеет? Может, какие-нибудь книжки про любовь читала? Вряд ли. Книжки — это тоже не по её части. Ну, и зачем мне такое сокровище?

Но мне почему-то кажется, что неким парадоксальным образом именно эта наша несхожесть, эта пропасть, которая нас разделяет практически по всем позициям, она и станет залогом наших крепких отношений в будущем. Ведь не может же Надя не понимать, что я готов её взять в совершенно другую жизнь? Где нет нищеты, нет загаженных офицерских унитазов, где у её ребёнка появится отец? Добрый, умный, обеспеченный? Вырастит Пашку, даст ему хорошее образование? А саму её ждёт благополучная, полная приключений жизнь, надёжный муж, путешествия по всему миру… Искренне желать счастья такому мужчине — что может быть естественнее? К тому же, вряд ли семейное счастье хоть как-то зависит от уровня образования... 

А может, я приписываю ей свои качества? Ведь, чтобы мыслить в этой парадигме, надо быть человеком благодарным. Надо уметь отвечать добром на добро. Но разве мало вокруг людей  неблагодарных? В том числе и среди девушек? Завистливых, злых, патологически гулящих? Склонных попользоваться, и выбросить на помойку, если обстоятельства будут позволять?

Наши с Андреем вечерние пробежки не просто продолжаются, а наполняют жизнь каким-то особым, дополнительным смыслом. А эти пять-семь минут созерцания заката вливают в душу столько умиротворения, что дальнейший поиск рая на земле кажется делом совершенно бессмысленным. Накатывает покой, и какая-то тихая радость, и идём мы с Андреем домой, вверх по той же крутой тропинке. Андрей просто идёт, а я достаю сигарету и закуриваю. И остро ощущаю, как нелепо и противоестественно выглядит это со стороны.  Красивые пробежки вдоль пляжа, медитации на пирсе под шелест прибоя и вдруг — вонючая сигарета. С этим надо что-то делать. А стаж у меня приличный, лет пятнадцать. И выкуриваю я почти по пачке в день. Но у меня уже составился план, как это прекратить. Бросать «постепенно», отрезая хвост по сантиметру, я не буду. Уже давно приметил за собой одну особенность: хорошо выпив в компании, я на следующее утро, в отличие от вчерашних собутыльников, не могу не то, что похмеляться, мне противно даже вспоминать про алкоголь. И более того, мне противна сама мысль о сигарете. Вот и весь нехитрый план: ближайшее серьёзное застолье я превращаю в празднование моей победы над никотиновой зависимостью. Иной усомнится. Иной даже скажет, что таких болтунов на свете предостаточно, а вот курильщиков меньше почему-то не становится.

Ждать пришлось недолго. День седьмого марта выдался исключительно трудным: в пол шестого встал, и вернулся с полётов только в пол девятого вечера. А тем временем Андрей получил известие, что дома родилась дочь. В последние дни всё переживал, волновался. Жена вот-вот родит, а он и позвонить не может. Был по этому поводу устроен буйный пир. Гулянка продолжалась до утра, и я  добрался до кровати только в пол пятого. Отмечали, естественно, прямо у нас в домике. Два экипажа плюс начальство, всего человек двадцать. И так был измотан, а тут ещё пьянка на всю ночь. Кошмар! Благо, следующий день выпал на воскресенье. Я до обеда лежал пластом, ничего не ел, а ребята с утра продолжили, и опохмелка переросла в новую гулянку. Не то, чтобы так уж сильно я страдал,  просто чувствовал необходимость отоспаться за последние сутки. Восьмое марта 1992 года стало моим первым днём без сигареты. Завязал.

Но эта дата вошла в мою жизнь не только в связи с курением. Именно в этот день, ровно год назад, я познакомился с Надей поближе. Этому предшествовало четыре месяца одиночества. И эмоциональный штопор, в котором я оказался после возвращения из Танзании и разрыва с Татьяной. Да, попытки отвлечься, выползти из депрессии, предпринимались и до встречи с Надей. С ловеласом Сашей Емельянчиковым крутились по «гостям», встречались с разнообразными подругами. Но какой-то внутренний голос каждый раз останавливал, и не было ни малейшего желания даже пальцем пошевелить, чтобы «её, голубушку, шмяк-шмяк-шмяк-шмяк»...

Черкасов не мог понять, почему я все ночи провожу один, в общежитии. И, вероятно, чувствовал себя рядом со мной великим Дон-Жуаном, когда раз в неделю, полив голову одеколоном и затянув пояс на солидном кожаном плаще, с папкой ответственного работника под мышкой выдвигался к телефонам, чтобы нежно проворковать: «При-и-вет, ла-а-пуль! Как живёшь? Аиньки? Ах, вот так вот, да?»

А я не суетился, не насиловал себя, я ждал, чтобы оно пришло само. Я и с Надей пальцем не пошевелил. Инициатива исходила от неё. В результате, что-то возникло. Но то ли, чего я ждал? Однако, ухватился, захотел поверить. Её выгоды были настолько очевидны, что казалось: уж эта — никогда не подведёт, и никогда не предаст. А почему не подведёт? По причине глубокого чувства, которое она ко мне испытывает, или как раз потому, что хорошо понимает эту разницу в положении, то есть из банальной корысти? Но если когда-нибудь соображения корысти подскажут, что можно уже и без меня, то что тогда?

А с другой стороны, не встретил бы я Надю, и были бы у меня сейчас совершенно другие мысли, другие планы. Никто бы меня не ждал, не писал бы письма. Чувство одиночества было бы горше и пронзительнее. «Я вновь повстречался с надеждой, приятная встреча. Она проживает всё там же, то я был далече…» Или вот ещё: «Перелётные птицы вновь нам кричат, Что они не бросают земли родной. Они просто летят, они просто летят Через лето чужое домой...». И я тоже лечу. Сквозь чужое лето навстречу своему будущему. Что меня ждёт?

У меня на тумбочке стоит букет из семи гвоздик. Они яркие и свежие, как моё восприятие этого мира. Это я привёз из Лубанго, с цветочной фермы. Гвоздики в Африке… Как-то не вяжется.

Работы в Анголе осталось чуть больше чем на месяц. Завтра прилетает самолёт из Москвы, привезёт письма. Письма — своеобразные вехи. По ним хорошо следить, как утекает время.

Дня три назад мы летали в Уамбо вечерним рейсом. Грозовая облачность, еле пробились. И обратно вылетать было уже опасно. Остались ночевать в нашей военной миссии. Нет худа без добра: ребята провезли нас по знаковым местам города, потом затопили сауну, под сауну — пивко...  А позавчера, возвращаясь из Менонге, я познакомился с врачом — итальянцем, по имени Марцио. Приглашает на ужин, сегодня вечером заедет. Хоть по-итальянски поговорю, языковая практика нужна. Да и разнообразие. Одни и те же рожи надоедают. Экипаж неоднороден. Разные есть.

Однажды во время полёта я слушал радиосвязь какого-то самолёта с наземным диспетчером. И что-то в этом голосе, в этих интонациях показалось мне знакомым. Неужели Брэд? Да нет, не может быть! Пару лет назад, когда я работал в танзанийской Додоме, у меня были, ну не то, чтобы друзья, хорошие знакомые-канадцы, Брэд и Морин. Муж и жена. Он был лётчиком в миссионерской организации, летал на Сесснах. И однажды, незадолго до моего перевода в Дар-эс-Салам, они пригласили меня в ресторан, на деловой разговор. Там за десертом я и узнал, что Брэду предложили перевод в Анголу. Они с Морин уже согласились, но оставалось выбрать город. Знали, что я бывал в Анголе много раз, и захотели посоветоваться, куда проситься, чтобы было комфортно с детьми. Я рекомендовал Лубанго. Не на океане, но и не так уж от него далеко. Зато на приличной высоте, за счёт чего — прохладный климат, никакой малярии, и просто красиво.

И вот, пролетая в заоблачной выси над какой-то дальней провинцией Анголы, я слышу этот знакомый голос.

-Брэд, это ты?

В эфире возникла заминка. Молчит. Видно, соображает. А может, не он?

-Брэд, это я, Роман из Додомы!

-Роман! Не может быть! Роман, привет! Вот это да! А я живу в Лубанго!

Договорились о встрече у меня «дома», в Кинта-Розалинде, когда Брэду выпадет прилететь в Луанду.
 

                Отношения с Океаном

В одно из воскресений решили для разнообразия рвануть не на островок, и не на косу, и не на базар, а… куда бы рвануть? Михалыч, счастливый обладатель одной из стареньких «Волг», предложил пляжный выезд в некое симпатичное местечко. Находилось оно в 60 километрах к югу от Луанды. Желающих набралось человек восемь, пришлось задействовать и вторую машину тоже. Дорога шла вдоль побережья, мимо рыбацких лачуг, и всё время с видом на океан. В одном месте, прямо у дороги, расположился интересный рынок. Картины местных художников, маски и статуэтки из чёрного дерева, музыкальные инструменты, разнообразные ракушки. Картины писаны преимущественно маслом, но были ещё и другие, выполненные песком по холсту. Необычные, и удивительно красивые. Я таких ещё и не видел. Даже задумываться не стал, сразу одну купил. Уже не зряшный выезд!

Но вот, приехали. Если пляж возле наших домиков был прикрыт тем самым островком, на который ходил паром, то в месте, куда нас вывез Михалыч, был открытый океан, и огромные волны со страшным рёвом размеренно опрокидывались на прекрасный, совершенно пустынный пляж. Дикая, необузданная стихия. Помнится, в школьные годы возили меня родители на экскурсию в Феодосию, в картинную галерею Айвазовского. Как удивляла тогда эта будто бы изнутри подсвеченная прозрачность мечущихся, обезумевших волн! Как похоже! Но там, в тиши картинной галереи, не было ни грохота падающей воды, ни солёного ветра, ни этих брызг в лицо.

Расположились на песочке, долго смотрели на величественное зрелище. День был ясный и жаркий. Никто из ребят в воду не полез, страшновато. А я — вот ведь герой! — решил искупаться. Я считал себя хорошим пловцом. Знал, что могу продержаться на воде много часов. Да и безрассудной смелости было не занимать. С некоторым трудом преодолел тот барьер, где волны, ломая себе шеи, обрушивались вниз, и поплыл. Необычное ощущение! То поднимает вверх, то куда-то падаешь. Покачавшись на этих качелях, осторожно выбрался на берег, прилёг рядом с ребятами раскинуть картишки.

Пока я купался, у нас появились соседи. Неподалёку, метрах в тридцати, валяются на одеяльце трое португалов. Значит, место это имеет некоторую популярность, и посетители сюда иногда наведываются.

Спустя какое-то время вижу: один из них несётся в нашу сторону, размахивая руками и что-то крича. Второй стоит на берегу, и тоже орёт-надрывается. Впрочем, из-за шума прибоя разобрать ничего нельзя. Только когда он подбежал вплотную, стало понятно, что их товарищ тонет. Тоже рискнул полезть в воду, но силы свои, судя по всему, рассчитал плохо. Португалы видели, что я заходил поплавать, преодолевал волну и благополучно вернулся. И теперь надеялись, что я помогу.

Я вскочил, побежал к берегу. Крикнул португалу, чтобы дал полотенце, да подлиннее. И вот, уже с полотенцем в руке, я преодолеваю ревущий вал. Вижу между клочьев рваной пены голову тонущего португала. Она — то возникает на поверхности, то снова исчезает. Появляется всё реже. Я подплыл совсем близко. Он меня не видит. Он не видит уже ничего. Взгляд безумный, и уже пустой. Страшный взгляд, который трудно будет забыть. Бью его полотенцем по голове. Один раз, второй. Он меня замечает. Во взгляде появляется какое-то подобие мысли. «Вот сейчас бы только не вцепился» — думаю я. Но контролировать расстояние получается плохо. Нас бросает волной, то удаляя друг от друга, то рискованно сближая. Казавшееся длинным на берегу полотенце теперь кажется совсем небольшим. Наконец, он понимает, чего от него хотят, и мёртвой хваткой цепляется за дальний край полотенца. Стало немного спокойнее. Значит, топить не будет. Начинаю тащить к берегу. Интересно видеть, как оживает его взгляд. Он понимает, что спасён. Понимает, что будет жить.

На берегу его подхватывают друзья. Его начинает мучительно рвать. Организм выбрасывает огромное количество воды, которой он наглотался. На меня никто не смотрит. Не до того. Опустошенный, возвращаюсь к своим. Лежат. Если не кинулись спасать, то могли хотя бы оторвать свои задницы от одеяла. Им даже не интересно, что там происходит. Мне не до карточных пасьянсов. Лежу, смотрю в небо. Через часок португалы собрались, погрузились в машину, и уехали. Уехал и мой спасённый. Забавно, даже не подошел поблагодарить. Может быть, в шоке.

Вечером того же дня, после возвращения, писал родителям письмо. О сегодняшних приключениях, о том, как спас уже почти утонувшего седого португала. Как отнял у океана его добычу.

Как вскоре выяснилось, океан этого не забыл. И не простил. Ровно через неделю, на следующее воскресенье, мы снова приехали на это место. Никаких португалов, мы одни. А волны — даже выше, чем в прошлый раз. Повалявшись на пляже, поблуждав по берегу, решился я пойти поплавать. Ведь неделю назад обошлось!

И вот пенные, заламывающиеся гривы позади. Ложусь на спину. Волна поднимает меня, как пёрышко. Размеренные движения вверх, вниз. Смотрю в высокое небо, о чем-то думаю. Такое чувство, будто я после пробежки плаваю возле пирса. Ну что, пора возвращаться? Переворачиваюсь на живот, и вдруг внутри всё холодеет. Берег — полоской вдали. По пляжу гуляют члены экипажа, размером со спичку каждый… Меня унесло от берега! Неужели отлив? Ну что ж, вот сейчас и проверим, как хорошо я плаваю!

Начал размеренно и мощно грести в сторону суши. Спустя некоторое время стало понятно, что берег ближе не становится. Напрягся, поплыл быстрее. Эффекта — никакого. Заработал руками изо всех сил. Понял, что в таком темпе долго не продержусь. Начал уставать, а берег, если и стал ближе, то совсем чуть-чуть. Накатило состояние, близкое к панике. Я понимал, что кричать и звать на помощь бесполезно. От грохота прибоя даже на пляже, в десяти метрах, уже  ничего не слышно. Да и как они будут меня спасать, если в воду войти боятся? Понимают, что обратно могут не выбраться. А когда тонул португал — даже не оторвались от игры в карты. А если попробовать найти лодку? Но где ж её искать? Деревень рядом нет, ближайшая — в нескольких километрах. Можно, конечно, проскочить туда на машине, но лодки там — долблёные, без моторов. Куда ж они поплывут по такой волне? А до Луанды — 60 вёрст. Оттуда помощь и подавно не придёт.

А между тем, отливное течение продолжает уносить меня в открытый океан. Каковы мои шансы? Отлив продолжается несколько часов. Несколько часов я вполне могу оставаться на плаву. Если буду экономить силы. Но меня унесёт очень далеко. На что мне надеяться? На проходящий мимо корабль? Настанет момент, и я просто пойду ко дну. Если раньше мною не пообедают акулы.

Я вдруг отчётливо осознал, что шансов у меня нет. Никаких. Что в настоящий момент я жив и здоров, но это — ненадолго. Мне осталось, в лучшем случае, три-четыре часа. Я знаю о приближении смерти, и никак не могу её предотвратить. Она — совсем рядом. Что мне делать? Вспоминать лучшие моменты жизни? Мысленно прощаться с родными мне людьми?

Вдруг наступила внутренняя тишина. Сковавший было меня ужас отступил. Если я всё равно уже умер, то надо хотя бы попытаться. Подумать. Время ещё есть. Отливное течение несёт меня от берега. Интересно, какой слой воды движется быстрее, поверхностный, или придонный? Наверное, придонный. Потому, что поверхностный… По поверхности бегут волны. И бегут они не от берега, а прямо к нему! Волны — мои союзники! Волны мне могут помочь!

Тактика моих действий изменилась согласно наметившейся концепции спасения.  Начал плыть не прямо к берегу, а под острым к нему углом, точно по траектории движения волны, пытаясь максимально использовать её поступательный потенциал. Плыл не спеша, размеренно, совсем не будучи уверен в успехе эксперимента. Спустя какое-то время я заметил, что берег стал немного ближе. Совсем чуточку. Но это было — как будто я вынырнул с большой глубины и глотнул наконец кислорода. Я боялся поверить, чтобы не спугнуть. Чтобы не обмануться преждевременной надеждой. Ещё через десять минут мне стало окончательно понятно: берег становится ближе. Это могло означать только одно: Я БУДУ ЖИТЬ!

Дальше  плыл уже исходя из того, что прощаться ни с кем не надо. Берег очень медленно, но приближался. Одновременно я всё больше удалялся от своих товарищей, мирно пасущихся на берегу. Я обнаружил, что волны накатывают на берег не равномерно по всей береговой линии, а бьют концентрированно в определённые точки. И в этих точках они заметно выше, чем в других местах. В какой-то момент я ясно осознал, куда именно меня в результате прибьёт. А ещё спустя какое-то время понял, что испытания мои пока не завершились. По мере приближения к берегу волны становились всё выше. Недалеко уже то место, где они начинают заламываться, с грохотом низвергаясь вниз. Причём до суши — всё ещё не так уж близко. Значит, я буду лететь с самого гребня этой гигантской волны, а потом меня сверху ещё и накроет этими тоннами влаги. И накроет не один раз. Я внутренне сжался. Назад пути нет. Через это надо как-то пройти.

И вот я, глубоко вдохнув, лечу куда-то вниз. Руки — накрест на груди, колени поджаты. Меня бьёт сверху, увлекает на глубину, мечет в разные стороны под водой. А через несколько секунд наполненные воздухом лёгкие выносят моё грешное тело на поверхность. Волна, только что накрывшая меня, покатилась дальше. Я смотрю ей вослед с облегчением. И тут же вспоминаю, что вряд ли она была последней. Оглянулся — точно. На подходе вторая. Благодаря их размерам, промежутки между гребнями тоже не маленькие. Успел отдышаться. И даже мимоходом порадоваться, что инстинкт безошибочно подсказал, как эти волны преодолевать. Вдохнул, и уже без лишних волнений позволил массе воды обрушиться на себя. Третья волна, четвёртая. Моё движение в сторону берега заметно ускорилось. Чему я всячески способствовал, ведь мне и надо туда, на сушу.

И тут  я осознал очередную опасность. После удара волны меня увлекает на приличную глубину, и там бросает во все стороны. А ведь близок момент, когда дно будет совсем рядом. И вероятность того, что меня швырнёт на него со всего размаху — она не просто велика. Она почти неизбежна. Особенно в самом конце, на мелководье. А сильный удар всем телом о плотное песчаное дно — это либо смерть на месте, либо переломы, потеря сознания, и тот же финал. Мыслей нет. Есть только осознание этой перспективы. И мольба. Какая-то утробная, практически без слов. О даровании мне жизни. Словесный минимализм. Только «Спаси меня, Господи!».

И вот, берег рядом. Эта волна должна стать последней. Я весь сжался, в ожидании страшного удара. Меня бросило вниз, потом вбок. Меня метало так, что я не понимал, где верх, где низ. Тело секло песком. Значит, я у самого дна. Когда волна схлынула, я встал. Воды было — по колено, и она стремительными ручьями утекала мимо меня обратно, к подножию поднимающейся новой волны.  А ведь дна я даже не коснулся. Спасибо тебе, Господи, за чудесное моё спасение!

Вышел на берег, сел на песок. Долго сидел, глядя пустым взглядом на ревущий океан, а языки волн едва дотягивались до моих блестящих от влаги ног. Тянутся, чтобы утащить обратно, или лижут, выпрашивая прощение? Уже не важно. Вернулся к членам экипажа. Моё долгое отсутствие никого не удивило. Отряд не заметил потери бойца. Может, так и лучше. В противном случае что, кроме дурной суеты, они могли бы произвести? Только Андрей почуял неладное. Ему я и рассказал о произошедшем, только не сразу, а уже дома.


                Куда смотреть, чтоб не промазать?

Письма нам приносят раз в неделю. И от Нади каждый раз по два — по три письма. По содержанию — примерно то же, что и в период ооновских курсов: очень любит, ждёт,  скучает. Как будто и не было новогодних сюрпризов под ёлочкой. Да и я постарался вымарать этот случай из памяти. Коль уж не выгнал, а решил продолжать отношения, то надо перевернуть эту страничку, и попытаться забыть.

Надо же, я пробыл в первом браке девять лет, а чувство, что у меня кто-то есть, кто-то ждёт меня дома, живёт мыслями о моём возвращении — чувство это для меня совершенно ново. И оно согревает. Даже стих под такое настроение родился:

Как, должно быть, сладко пахнет весной
Как прекрасен неба ситец голубой
Только снова ты у окна одна
Тянется разлукой звонкая весна

Ноги обжигает желтый песок
Я хотел забыться на миг, и не смог
Тёплый океан, пальмы и прибой
Но хочу в холодный ситец голубой

Спрячь меня опять в добрый мир твоих глаз
Ласковых, несмелых, влюблённых, печальных
Исцели в ручье тёплых, солнечных фраз
Раствори в солёной слезинке прощальной.

Как, должно быть, сладко пахнет весной…

Письма Нади несут в себе отпечаток местного колорита. Пишет о соседях, об общении с офицерскими женами, о том, как продвигается ремонт. Как жена Аугиса Диана боится, чтобы он ни с кем во время этого ремонта не загулял. Как она периодически появляется у меня в квартире, чтобы проверить, на месте ли Аугис. Поскольку подозревает, что он не только ремонтирует, но и ещё кое-чем занимается. Подозрения не беспочвенны, Аугис действительно крепко подружился с женой соседа-прапорщика. И бегать далеко не надо, всего-то подняться от меня на пару этажей.

Вечер. Пробежка, закатная медитация — позади. Сижу в своём домике, у меня в гостях — Брэд. Возвращаться ему в Лубанго — только завтра, вот он и решил меня навестить. Пьём вино, вспоминаем Танзанию, рассказывает, как им с Морин живётся здесь. Очень рад, что попросился тогда с моей подачи в Лубанго. Полетал по стране изрядно, и точно знает, что лучше места, чтобы жить с семьёй, в Анголе не найти. Здесь, в Лубанго, Морин родила ему четвёртого ребёнка. Дочку. Вот такой большой семьёй и живут. Снимают красивый, просторный дом. На выходные ездят через горный серпантин к океану. Загорают, купаются. Закупают на берегу свежих креветок, лобстеров, рыбу. Затаривают большую сумку-холодильник, и — домой.

Брэд работает в миссионерской организации. Возит по отдалённым африканским деревням канадских врачей, таких же волонтёров, как и он сам. Оказывают выездную медицинскую помощь в тех селениях, где врачей отродясь не видали. Конечно, это не волонтёрство в чистом виде.  Брэд получает зарплату, и не такую уж маленькую. Но всё равно меньше, чем получают лётчики в коммерческих структурах. А для африканцев эта помощь — бесплатная. Финансируется  деятельность организации из различных благотворительных фондов. Представляю, как это укрепляет имидж той же Канады, как доходит до сознания простых людей, живущих в ангольской глубинке. Капиллярное проникновение, причём очень правильным способом.

Злопыхатель мог бы сказать, что нам надо у них поучиться. Что у нас все «связи» с развивающимися странами состоят в наличии посольства да консульства, куда, как правило, не достучишься. Можем ещё оружие в кредит поставлять. Но так скажет злопыхатель. А как оно на самом деле? В действительности, конечно, всё иначе. Работают там и наши врачи, и учителя, и инженеры. И объекты экономики строим такие, что западным странам и не снилось. Заводы, мосты, электростанции. Такие гиганты, как Асуанская ГЭС, например. А что там построили западные страны? Ничего. Не заинтересованы они развивать чужую экономику, а вот ресурсы выкачивают, будто пылесосом. Помощь со стороны миссионерских организаций — дело, конечно, благородное. Но ведь это — всего лишь лёгкий макияж на столетия самого бессовестного грабежа и работорговли…

Рассказывал Брэду без утайки, как вернулся после Танзании в Россию. Как обнаружил 37 центов на своём валютном счёте. Как вела себя жена, снявшая по моей доверенности эти деньги. Как распалась моя семья. Брэд слушал, и слёзы катились по его щекам. Честное слово, я не хотел его разжалобить! Так уж получилось, что вечер приятных воспоминаний вывернул на эту тему. Но Брэд — очень искренний, и врать, что у меня всё хорошо, мне совершенно не хотелось.

Его жена, Морин, была милой, стройной, да и просто красивой. Но главное — с весёлым и лёгким характером. Иногда, в компании со мной, они могли удариться в воспоминания о прошлом своих отношений,  рассказать историю своего знакомства, своей первой встречи. Морин вела — как бы это помягче сформулировать? — достаточно ветреный образ жизни. Любила выпить, была завсегдатаем дискотек и разных увеселительных заведений. Они со смехом вспоминали, как Брэд в одном из таких баров обратил на неё внимание. И сразу захотел познакомиться. Пикантность состояла в том, что лица её он ещё не видел. Приметил пока только попу. И сразу влюбился. Оказывается, любовь с первого взгляда может быть разной. Надо всегда уточнять, куда смотрел. Но удивительнее всего то, что эта встреча в ночном баре имела настолько далекоидущие последствия. Особенно для Морин, поскольку Брэд уже тогда был верующим, малопьющим, и работал в миссионерской организации. Морин не только бросила пить, но и стала прекрасной матерью и женой. Родила Брэду троих замечательных деток, а сейчас, в Анголе, добавился ещё и четвёртый.

Их трепетное отношение к семье и к семейным ценностям всегда вызывало у меня уважение, интерес, и лавину вопросов. Почему у нас в стране всё не так? Как так получилось, что выросло целое поколение девушек, у которых отношение к семье и к мужчине настолько легкомысленное, что про «ценности» и заикаться не приходится? Многие из них считают, что замуж выйти, конечно, надо. Заранее относясь к мужу, как к дураку. Видя его роль в своей жизни, как совершенно второстепенную. Им надо не создать хорошую семью, а «побывать замужем». Вот если не «побывала», то вроде и не совсем полноценно жизнь прожила. А «побывала» — так и хорошо. И получается, что такое слово, как «семья», в этом раскладе вообще неуместно.

Но «побывать» — мало. Надо ещё родить. Каждая женщина должна испытать радость материнства. И снова слова «муж» и «семья» остаются за скобками. Просто есть понимание, что всё должно «выглядеть прилично». Вот именно, «выглядеть». Им даже в голову не приходит, что «казаться» и «быть» — это разные вещи. С точки зрения моей первой жены Татьяны, я нужен был только для того, чтобы её, красавицу, содержать. И ещё — оплодотворить. Оплодотвориться можно, конечно, и на стороне, но тут возможны проблемы. А вдруг правда вылезет наружу? Что тогда? Попрощаться с алиментами? Да ни за что на свете!

Но если муж претендует на свойственную ему по природе роль главы семьи... Если в этих отношениях он не готов истончиться до субтильности, стать тряпкой, о которую при случае и ноги можно вытереть... Тогда велика вероятность, что мы услышим песенку в исполнении мамочек и бабушек, которые пару десятилетий назад уже ходили по этой пыльной дорожке. Песенка незамысловатая, и припев там простенький: «Ах, зачем он тебе нужен?»

Семейные ценности? Какие? Вся страна больная. Поколение больное. Итог прост: «хранительницы очага» мочатся в этот очаг, плюют в него, исполняют вокруг него неприличные пляски с голыми задницами. Мне скажут: но ведь не все такие! Нельзя обобщать! Да, к счастью, не все. Но оглянитесь вокруг! Кто в большинстве? Кто задаёт тон? Какой взгляд на «семейные ценности» в современной России является доминирующим? 

Я, конечно, и сам бы обманываться рад. Да вот что-то не получается. Бывало, уже и обманываться начнёшь… Но чуть выйдешь за дверь, направляясь в командировку, а твоё «мимолётное виденье», твой «гений чистой красоты», уже тащит в квартиру чужого мужика. Может, просто на чашечку кофе?

Возможно ли это изменить? Думаю, вполне. Лично я ввёл бы брачный контракт как обязательное условие для бракосочетания. Контракт должен содержать положение, что изменивший супруг покидает этот брак ни с чем. Ну, или вариант помягче, что активы делятся в пропорции, скажем, 30:70 в пользу обиженной стороны.  Было бы это эффективно? О, ещё как! А частные сыскные агентства пережили бы настоящий ренессанс.

Измены, конечно, всё равно никуда не денутся. Но их, безусловно, станет меньше, поскольку цена предательства будет слишком высока. Хочешь рискнуть? Ощутить прилив адреналина? Ну что ж, вперёд! Только потом не жалуйся! Живо себе представляю, как заскулят серийные шлюхи: «А если я разлюбила? Что же мне теперь, всю жизнь мучиться?»

Мучиться не надо. Сначала разведись, подели имущество 50:50, а потом уже можешь пойти по рукам. Не как гулящая жена, а как свободная женщина. А хороший экономический стимул не превращаться в лживое, изменяющее дерьмо — ну разве это плохо? Атмосферка в обществе станет чище. Добродетель получается с корыстной подоплёкой? Ну, хотя бы так. Конечно, многих мужей и жен не остановит даже такой драконовский брачный контракт. А многих и остановит. Уже неплохо.


Баклажкин и его Голгофа

Три месяца Анголы на излёте. Середина апреля, пришла пора возвращаться. Экипажи Андрея Деревянко и Олега Баклажкина улетают домой с разницей в четыре дня. Первым летит Баклажкин. Оказывается, я жду возвращения. Мне не терпится побыстрее вернуться в Паневежис. Туда, где меня ждёт Надя. Я принимаю решение стартовать обратно не со своим экипажем, с которым три месяца отработал, а с экипажем Баклажкина, но чуть пораньше. Договорился с командирами, со вторым переводчиком. Он только рад: за лишних четыре дня командировки денежку получит.

Скарба у меня набралось — как у завзятого барахольщика. Целых тринадцать не таких уж маленьких картонных коробок, по содержанию которых можно ответственно судить о характере перевозимых нами коммерческих грузов. Тут и одежда, и обувь, и роскошная туристическая палатка, и медикаменты… Отдельно — африканские маски из чёрного дерева и картины, которые покупал в разных провинциях Анголы. Пара коробок со спиртным: хорошее португальское вино, шампанское, мартини. Как всё это везти — совершенно непонятно. То есть, в начале пути проблем особых не просматривается. Самолёт грузовой, летит домой почти порожняком. Экипаж — все свои, у каждого — ещё и больше барахла упаковано. До Москвы долетим с комфортом. А как дальше? Из Чкаловской надо  добираться до Белорусского вокзала, оттуда на поезде — до Паневежиса. Но не бросать же? Прорвёмся как-нибудь...

Утро вылета. Как выясняется, будет у нас и пассажир. Точнее, пассажирка. Чья-то жена, из нашего посольства в Луанде. Довольно молодая девица. На грузовом самолёте комфорта великого нет, зато бесплатно. И любое количество груза можно с собой увезти, не то, что гражданским Боингом. Багажа у неё — десятка полтора довольно габаритных коробок. И то сказать, мы тут всего три месяца отлетали, а багажа уже — выше крыши. А они с мужем живут здесь пару лет минимум. Поэтому везут и картину, и корзину, и картонку. И даже маленькую собачонку. Впрочем, собачонка не такая уж и маленькая. Роскошная сибирская лайка. Как же она тут жила, в этой африканской жаре, при таком-то мехе? Но выглядит пёс замечательно. Чистенький, холёный. Сразу видно, что вращается в среде дипломатических работников. Конечно, какие же международные авиалинии при таком багаже?

Идём на взлёт. Я в наушниках, веду радиосвязь. Рядом — второй переводчик, который перегонял новый борт для работы в Анголе. Внизу остались провожающие: экипаж Андрея, наземный состав, вновь прибывший экипаж, который сменил Баклажкина. Вчера были шумные проводы. Отходняк. А сегодня — похмельные лица чужого экипажа. Хорошо, что я вчера — без перебора. А эти как полетят? На них смотреть страшно! А впереди — дальний, трудный перелёт. Первый отрезок — до Гвинеи. Ночёвки не будет, дозаправимся, и дальше.

Что это лица ребят порозовели? И взгляд ожил? Скорбные складки на лице разгладились? А, это мы лечимся вискариком! Причем все подряд. Наливают и командир, и правачок, и штурман. Не говоря уже о стрелках и борттехниках. Зная возможности этих ребят по части выпивки, я не особо переживаю. Подлечатся, и остановятся.

В Конакри садились с большим креном, выравнивали самолёт перед самой полосой. Припечатали об эту полосу душевно. Но обошлось. Спустились по трапу, в жару и духоту. После заправки — снова в полёт. До Алжира. Вижу, продолжают накатывать. Где же инстинкт самосохранения? Морды красные, глаза поверхностно блестят специфическим блеском, именуемым у алкоголиков «синдромом рыбы». А под крылом — Сахара. Великая африканская пустыня, конца-края не видно. Взгляду зацепиться совершенно не за что. Тут между точками доклада — минут по сорок, а то и более. Можно отвлечься от радиообмена, чайку попить, помечтать.

Что-то штурманец молчит. Должны уже проходить очередной пункт доклада.

-Эй, штурман, точку не проходим?

-Нет, пока нет.

Минут пять промелькнуло.

-Штурман, ну что там у нас?

-Сейчас, подожди, посчитаю.

После получаса бесплодных попыток добиться от штурмана чего-то вразумительного, я начинаю подозревать неладное. Экипаж пьян. Где мы летим, не вполне понятно.

-Штурман, где мы находимся?

Мой голос звучит резко и неласково. И это слышит по внутренней связи весь экипаж. Народ, хоть и пьяный, а обеспокоился и зашевелился.

-Так, штурман, ты можешь доложить, где мы летим?

Это уже голос командира. Дальше увиливать от ответа не получится. После мучительной паузы наш Сусанин вынужден признать, что определить местоположение самолёта он не может.

-Смотри внимательно вниз, нам нужен ориентир! - Это командир даёт советы штурману, как действовать в возникшей ситуации. А какие ориентиры? Песок да песок. Песчаное безмолвие.

В наушниках явственно слышны обеспокоенные шепотки членов экипажа. Поступают различные предложения, как определить наше местоположение. По звёздам — не получится. День деньской. По мху на северной части стволов деревьев — тоже. До леса надо ещё долететь. Принимается решение следовать прямо на север. Рано или поздно мы неизбежно вылетим к побережью Средиземного моря, а там уже по изгибам береговой черты определим, в каком месте вылетели.

Вроде, решение хорошее, промах исключен. Но штурмана начинают одолевать сомнения. А хватит ли топлива до посадки, если крюк будет слишком большим? Народ пребывает в нервном ожидании развязки. Вот, наконец, вдали показалось море. Экипаж впился взглядом в географическую карту. Ищут соответствия с местностью внизу. Ага, кажется, определились.

-Ну, штурман, считай остаток топлива! - командует Баклажкин.

Интересно, что в таком состоянии можно насчитать? Все напряглись, ждут. А вот и вердикт. Топлива нам хватает совсем впритык. Если будем очень экономить. А экономить предлагается следующим образом: я должен связаться с землёй, и запросить аварийную посадку. Причём, снижаться мы должны плавно, как бы планируя вниз. Тогда расход топлива можно несколько уменьшить. А если уменьшим, так, может, и дотянем.

Связываюсь с диспетчерской службой алжирской столицы, запрашиваю аварийную посадку. Докладываю, что топлива может и не хватить.

Чэпэ, однако! Чувствуется, что там, на земле — нешуточный переполох. Для нас расчищают небо над столицей. Другие борта загоняются в зону ожидания, нам никто не должен мешать садиться. Дают режим спуска по нашему усмотрению, чтобы могли дотянуть. Полоса всё ближе. Заходим на посадку. Вдоль полосы — столпотворение. Полицейские машины, пожарные, кареты скорой помощи… Мигалки, проблесковые маячки…

Бамм! Баклажкин мощно припечатал машину к земле. Есть посадка! Живы! К самолёту устремляются спасатели, подаётся трап. Представители администрации аэропорта, ещё кто-то из врачей, бегом поднимаются на борт. Навстречу к ним выходит Баклажкин. В мятой синей куртке лётчика гражданской авиации, без фуражки. Лицо красное и потное. Перегар слышно за километр. Руки широко и гостеприимно разведены в стороны, в одной из них — крупный, спелый ананас. Это он радушно встречает дорогих гостей на борту вверенного ему воздушного судна.

Представитель аэропорта с порога задаёт положенные вопросы: не пострадал ли кто при посадке, все ли целы. Но Баклажкин его не слушает. Он лезет обниматься, и пытается подарить ананас. Даже из-за очков видно, как глаза у представителя округляются. Он делает всё, чтобы ускользнуть из объятий Баклажкина, остервенело вращает головой, чтобы избежать мощнейшего выхлопа перегара, направленного прямо ему в лицо. Но удаётся это ему плохо. От Баклажкина так легко не уйдёшь.

Похоже, картина для наземных служб начинает проясняться. Машины скорой помощи и полиции покидают взлётно-посадочную полосу. Командира вызывают в диспетчерскую. Вызывает, собственно, этот самый очкарик, который так и не принял от чистого сердца предложенный ананас. Сначала было вызвал, но потом от своей затеи отказался, посчитав её, видимо, глупой и неуместной, ввиду состояния командира корабля. Посмотрел на второго, на третьего… Такие же. И тут его взгляд остановился на мне. Он явно обрадовался, встретив, наконец, на этом борту трезвое лицо.

Представился я правым лётчиком, и в этом качестве был препровождён на вышку управления полётами. Выслушать мне довелось многое. И что подлетели мы к аэропорту не с той стороны, с которой нас ждали. И что несколько самолётов понапрасну кружились по пол часа в воздухе, ожидая нашей посадки. И что включение всех аварийных систем аэропорта дорого стоит, и придётся платить. Но самым ужасным было то, что пьяный штурман неправильно посчитал остаток топлива. Горючего вполне хватало для нормальной, штатной посадки, если она вообще может быть штатной при таком состоянии экипажа. Впрочем, диспетчер исходил из того, что один из лётчиков, то есть я, всё же был трезв. Поэтому и сели не за пару километров до полосы, а прямо на полосу. И если бы не трезвый я, то в дальнейший полёт он бы нас ни за что не выпустил. А так, коль уж я не пил… Объявил, что по данному инциденту будет выставлен крупный штраф, а в международную организацию гражданской авиации отправят соответствующее информационное письмо…

Вылетали мы из Алжира в гробовой тишине. Уже никто не требовал плеснуть ещё соточку. Народ трезвел на глазах. А за иллюминатором быстро сгущались сумерки. Долгий перелёт, нервное потрясение от посадки в Алжире, похмельная подавленность экипажа создавали гнетущую атмосферу. Пролетаем над Чёрным морем, пересекаем границу уже бывшего СССР. Я снимаю наушники. Дальше радиообмен будет вестись на русском языке. А  переводчик на сегодня отстрелялся. Можно и вздремнуть. До Москвы ещё — часа три лёту, спать хочется безумно.

Вдруг понимаю, что что-то происходит. Народ заволновался, жестикулирует. Что бы это значило? Сюрприз, однако! Украинский диспетчер требует произвести посадку в Симферополе. Баклажкин терпеливо ему объясняет, что конечной точкой маршрута является Москва. Мы и груз на Москву везём.

Но вопрос, как выясняется, вполне себе политический. Происходит делёж авиационного парка между бывшими братскими республиками. Борт Баклажкина базируется в Мелитополе, то есть на Украине. Вот Украина и говорит решительное «нет» пролёту нашего самолёта к месту назначения. Диспетчер даже квакнул, что если мы решим следовать на Москву, то нашу безопасность над территорией Украины он не гарантирует. Всякое может случиться.

Сдурели совсем! Ну, что ж… Коли так… Экипаж решил поторговаться. Если садиться надо на Украине, то тогда зачем в Симферополе? Может, лучше сразу домой, на базу, в Мелитополь? Который — вот он, под боком? Диспетчер даёт добро.

Заходим на посадку. Сибирская лайка в грузовом отсеке начинает жутко выть. Умное животное почувствовало, что садимся не там, куда летели. А когда и пассажиры узнали, что садимся мы не в Москве, а вовсе в Мелитополе, завыла и хозяйка красавца-кобеля. Ещё громче и горше, чем ея четвероногий друг. Конечно, страшно! Что она будет делать в Мелитополе с этой уймой багажа, да ещё и с собакой? Я, признаться, тоже стал прикидывать, какие из ангольских коробок лучше бросить здесь на растерзание аборигенам, а какие всё же спасать до последнего патрона.

Вышли из самолёта. Темно, холодно, пронизывающий ветер с Азовского моря. Спустя полчаса к самолёту подали старый, облезлый автобус. И экипаж Баклажкина укатил в темноту. По домам, к семьям, к празднично накрытым столам. Остались я, да мой коллега- переводчик, недавний выпускник нашего института. Нагловатый, неприятный тип. Да дама с собачкой. На ночь нас отвезли в пустой, нетопленый профилакторий. Выдали сырое бельё. Комнат свободных много, выбирай любую. Тяпнули по пол стакана вискаря для сугреву, и разошлись по комнатам. Точнее, разошелся я. У бравого переводяги с хозяйкой сибирской лайки наметилось взаимопонимание на почве любви к прекрасному. Ночью они явно не мёрзли, оглашая промозглую общагу недвусмысленными криками и стонами.

Надо же! А ведь и суток не прошло, как я наблюдал трогательную картину её прощания с мужем. Под крылом нашего готового ко взлёту самолёта. Она смотрела на него влюблёнными глазами, что-то шептала ему на ушко. И думалось: бывают же семьи! Проживут они долгую и счастливую жизнь, и когда-нибудь умрут в один день. И песни про лебединую верность — это не для красного словца! И лайка в семье, как признак уюта и покоя.

И вот — на тебе. Где-то на перекладных, с первым встречным. В грязной общаге, где и воды-то тёплой нет для гигиенических целей. А холодная течёт какая-то ржавая. На железной, пружинной кровати, со сквозняками из-под старых рам… Впрочем, при чём тут сквозняки?


Точка невозврата

Наутро картина стала проясняться. Москва готова послать за грузом и пассажирами самолет из Клина, но требует от Киева гарантий, что прилетевший из Подмосковья борт не будет насильно захвачен самостийными властями. Во, как разворачиваются межгосударственные отношения! И это апрель 1992 года! Союз развалился всего-то несколько месяцев назад!

На препирательства ушли ещё сутки. На третий день за нами всё же прилетели. Самолётик маленький, и груз из нашего ИЛ-76 заполнил его под самую завязку. Но место нашлось и для личных коробок, и для нас, и для сибирской лайки.

Прилетели в Чкаловскую под вечер. Я вернулся в точку вылета. Круг замкнулся. А между тем смеркалось. Как сейчас всё сложится с багажом?

За сибирской лайкой пригнали целый ПАЗик. Он подъехал прямо к самолёту, где как раз шла разгрузка. За дополнительную плату водила взялся загрузить и мои коробки, с доставкой прямо на Белорусский вокзал. Цену, конечно, вломил такую, что сам испугался. Но я всё равно был счастлив, поскольку и не чаял такой удачи. С ужасом представлял себе, как буду перебежками тащить эти коробки из аэропорта на стоянку автобуса, в который меня никто с таким грузом не возьмёт. Как буду метаться в поисках подходящего транспорта до Москвы. Ан нет, обошлось. Серьёзный рывок в нужном направлении.

На вокзале взял двух носильщиков с большими тележками. Образовались две горы моих вещей. За то, что они будут их сторожить, пока я покупаю билет до Паневежиса, мне был выставлен счёт крупнее, чем за доставку вещей из Чкаловского. Что делать? Вокзальные ребята не миндальничают. Перед собой они видят не человека, а липку. Которую надо ободрать. Пошел в кассу, отстоял очередь. Как увезти такую уйму коробок? Купил я целое купе, все четыре места. Должно войти.

Посадка в вагон стала отдельной эпопеей. Проводник упирался, и кричал, что не пустит. Не положено. Не имеет права один пассажир занимать целое купе. Даже если у него все четыре билета. Логика проводника была мне не понятна, но двадцать долларов и бутылка хорошего виски помогли ему изменить взгляды на жизнь.

Не успел я разместить свои коробки по багажным и верхним полкам, как ко мне в купе зачастили различные «проверяющие». Я так устал, что уже не особо вдавался в детали их служебного положения. Весь смысл их появления состоял в получении от меня очередной красивой бутылки алкоголя. Когда же мы наконец тронемся? Последний «проверяющий» представился главным электриком паровоза. Подоспел он неудачно: моё терпение закончилось на предыдущем посетителе. Так вот я, оказывается, какой на самом деле. Грубый, даже брутальный…

Паневежис. Я отъезжаю от вокзала на двух под завязку груженых такси. Помнится, в военном институте считалось особым шиком таким вот кортежем вернуться из увольнения. На первой машине должен был ехать сам курсант, а вторая везла его военную фуражку. Я считал это дешевым выпендрёжем, и сам никогда эдаким цугом не ездил. А вот сейчас пришлось. Никогда не зарекайся!

Дома пахнет свежей стружкой и лаком. Ремонт позади. Всё красиво и немного непривычно. Надя встречает так, как встречают жены капитанов дальнего плавания. Праздничный ужин, брызги шампанского, распаковка коробок, значительная часть содержимого которых предназначена Наде. Примерки. Ощущение праздника. Рассказы о ремонте, о пролетевших месяцах разлуки. Хорошо всё-таки возвращаться домой. Где тебя любят и ждут.

На следующий день я появился в части. И узнал, что мне надо срочно звонить в десятку. Меня искали. Интересно, для чего? Позвонил. Унылый поначалу голос направленца заметно оживился, когда я себя назвал.

-А! Ну, здравствуй, здравствуй! А куда это ты пропал? Мы тебя везде искали, хотели отправить на ооновскую работу в Камбоджу. Где ж ты был?

Кокетство направленца мне не совсем понятно. Где я был? В Анголе. Причем поехал туда не туристом, а убыл в официальную командировку. О чем ему стало известно при первой же попытке вызвать меня в Москву. Я рад этому кокетству. Рад информации о моих, пусть и упущенных, камбоджийских возможностях. Этот звонок означает, что обо мне не забыли. Меня не вычеркнули из списка кандидатов на работу в ООН. Видимо, мой отказ ехать в Югославию из высших идейных соображений так сильно впечатлил бывалых вершителей переводческих судеб, что я не просто остался «в обойме», но, похоже, нахожусь в топ-листе на ближайшую ооновскую миссию. Вот, чуть в Камбоджу не угодил. Значит, буду дальше летать, и ждать своего часа.

Борька Шарафутдинов крикнул на ходу, чтобы я зашел в строевой отдел. Мол, телеграмма там для меня лежит. Точно, лежит. Новая командировка, лететь из Витебска. Надо же, и распаковаться толком не успел, а опять на вокзал.

Возвращаясь домой, зацепился в подъезде с соседкой с верхнего этажа. Отношения в подъезде хорошие. За любой мелочью можно смело стучаться почти в любую дверь. Поболтали. Рассказала, как праздновали восьмое марта, как Надя заходила к ним в гости вместе с моим родственником, который на несколько дней приезжал в моё отсутствие…

Родственник? Быть не может! Внутри всё похолодело. Неужели? Мелькнула спасительная мысль: может, с Аугисом заходила, который вершил в моей квартире ремонт? Но нет, Женьку соседка неплохо знает. Не он.

Дежа вю. Мы ведь это уже проходили. Всего-то три месяца назад. Этот новогодний кошмар чуть не закончился для неё полным обломом. Неужели ей показалось мало? Неужели не сделала никаких выводов? Или сделала, но совсем не такие, как хотелось бы мне? Она же вымаливала прощение после той жуткой истории, клялась и божилась! Я же ей поверил!

Самые страшные, убийственные удары человек получает тогда, когда ему хорошо. Когда он совершенно расслаблен и умиротворён, когда не ждёт ни предательства, ни измены. Тем более от человека, которого уже начинает считать родным и близким.

-Кто приезжал к тебе в моё отсутствие?

Этот простой вопрос застаёт Надю врасплох. Лицо бледное, растеряна, что-то лопочет. Сбивчиво рассказывает, что приезжал сосед по её питерской коммуналке, Кирилл. Так ты же писала, что приезжала его мать, Наталья Борисовна! Ах, это — чтобы я не расстраивался? Это — с заботой обо мне?

Надя вдруг решает, что лучшая защита — это нападение.

-А разве я тебе жена? Какие у тебя ко мне могут быть претензии?

Вот это да! Приплыли. У меня не может быть претензий к тётке, которая чуть ли не насильно наградила меня своим драгоценным присутствием здесь, в Литве? Которая уже несколько месяцев живёт в моей квартире и за мой счёт? Которая, хоть и без печати в паспорте, но уже считает себя моей женой, и рвётся со мной в ооновские миссии?

-Интересно, а в каком качестве ты находишься в моей квартире? - напоследок спрашиваю я. - Уж не в качестве ли невесты, без пяти жены? Если ты мне никто, и я тебе никто, то выметайся отсюда как можно быстрее! И тогда мне действительно будет всё равно, кто к тебе приезжает, и с кем ты спишь. Только пусть это происходит где-то там, далеко. В твоей коммуналке!

Мне надо спешить на вокзал. Времени на разборки, на выяснения, нет совсем. Впрочем, чего здесь выяснять? Всё предельно ясно. Эх, дурачок! Променял Даниэлу на вот это подлое, блудливое, корыстное существо?

-В общем так. Мне сейчас надо лететь, опаздываю. Командировка у меня короткая, скоро вернусь. И когда я вернусь, тебя здесь быть уже не должно. Ключи отдашь соседям. Всё ли ты поняла?

В ответ — тишина.

Выбегаю, сажусь в такси. Надя запрыгивает следом. Не скандалить же при таксисте? Вот и вокзал. Поезд подошел почти сразу. Захожу в вагон, бросаю командировочную сумку на полку, и выхожу в тамбур, чтобы продублировать Наде свою последнюю волю. Она стоит перед раскрытой дверью вагона. Лицо в слезах, протягивает руки. Поезд тронулся. Надя идёт рядом, не отстаёт. Потом переходит на бег.

-Прости меня! Прости! Я — дура! Это больше никогда не повторится! Я всё поняла! Поверь мне в последний раз! Я люблю тебя! Прости! Разреши мне остаться!

Слёзы катятся градом, Надя бежит изо всех сил. Перрон уже заканчивается.

-Оставайся!

Это крикнул не я. Крикнул кто-то другой изнутри меня. Я не хотел.

Перрон остался позади. Позади осталась и Надя. Она стояла на самом краю платформы, пока не скрылась из виду.

Боже, что я делаю?