Нетрезвое состояние философа

Нетрезвое состояние философа
Автор: метамонах Владимир Ангелблазер
Остров Буян в царстве славного царя Салтана
11 ноября 2026


Нетрезвое состояние философа — обычное для нашего понимания. Или необычное?

Это не порок. Или порок? Это не падение. Или катастрофа? Это — метод или норма международного права?

Философ не пьёт, чтобы забыться. Он пьёт, чтобы вспомнить. Вспомнить то, что трезвый мир заставляет забыть: что человек — не функция, не должность, не винтик в машине закона и государства, а живая душа, которая тоскует по свободе, по степи, по настоящему вкусу жизни.

Трезвость — это состояние прокурора. Трезвость — это состояние чиновника, который боится ошибиться. Трезвость — это состояние общества, которое научилось всё измерять, всё взвешивать, всё протоколировать — и разучилось жить.

А философу нужен хмель. Буйная степь! Шумный золотой ковыль, который клонится по заданию ветра. Не как дурман, а как просветление. Как в древнем монастыре — вино было не для пьянства, а для Евхаристии. Как у казака в степи — чарка была не для забытья, а для правды. Истина — in vino veritas — не потому, что вино лжёт, а потому, что трезвость слишком часто лжёт.

Я последовал твоему примеру, Тони Сенаторе — мой друг, метамонах, наполовину русский американец, последователь Платона и Сократа, не до конца законченный либертарианец! (Эту последнюю фразу понимают только истинно русские философы...)

Я принял около пятисот грамм оканаганского солнечного красного вина под ножку баранины, как истинный казак и степник-номад. И в этом акте — целая философия, целая юриспруденция и целое монашество. Это познает мой близкий и давний друг-венгр Янош Шевечек из Будапешта. Я помню его до сих пор.

Во-первых — я сам себе приготовил.
Я не пошёл в ресторан. Я не доверил своё тело и душу чужому человеку. Потому что еда — это не услуга. Еда — это таинство для души. То, что входит в тебя, становится тобой. И я не люблю поваров — даже самых дорогих, пятизвёздных мишленовцев, — которые могут готовить мне пищу своей тяжёлой или грязной энергией.

Это не каприз гурмана. Это — юридический принцип. Это — право на неприкосновенность души.

В Римском праве было понятие dominium — господство над своим домом, над своим телом, над своей судьбой. Что-то похожее мы знаем и из вед в аюрведе. Современный человек продал это право за удобство. Он позволяет чужим людям готовить ему еду, воспитывать его детей, думать за него, решать за него. Он стал потребителем чужой энергии.

А я — нет. Моя кухня — это моя келья метамонаха. Моя плита — это мой алтарь метамонаха. Мой нож — это мой посох метамонаха. Когда я режу баранину самурайским мечом, когда я наливаю вино в хрустальный бокал, я совершаю акт суверенитета. Я заявляю: я сам себе хозяин. Я сам себе закон. Я сам себе монастырь. Я свободен от предрассудков — и прошлого, и настоящего, но не от памяти.

Во-вторых — я ел как казак, хотя рубил баранину японским мечом.
Казак — это не национальность. Казак — это состояние духа. Это человек, который не признаёт над собой ни царя, ни барина, ни хозяина ресторана. Казак — это вольный человек степи, который ест то, что сам добыл, пьёт то, что сам выбрал, и отвечает только перед Богом и своей совестью.

Степной номад не знает, что такое меню. Он не спрашивает разрешения. Он не ждёт, пока ему принесут. Он разводит костёр. Он режет мясо. Он наливает вино. И он живёт. Дышит, как ветер в степи.

В этом смысле каждый философ — казак. Каждый монах — номад. Потому что настоящий философ не живёт в системе. Он живёт в степи духа. Он кочует от одной истины к другой, не останавливаясь, не приручаясь, не оседая в удобном стойле цивилизации. Он ведёт свой дух сам, под уздцы.

В-третьих — вино.
Оканаганское красное — это не просто вино. Это — кровь земли, где я сегодня живу. Это — солнце Британской Колумбии, которое упало в виноград, перебродило и стало живой водой. Пятьсот грамм — это не мера опьянения. Это мера причастия. И должен сразу сказать как метамонах — аминь.

Как писал Кропоткин, взаимопомощь — основа жизни. А что такое совместная трапеза, как не высшая форма взаимопомощи? Когда человек готовит сам, он помогает сам себе. Когда он делится этим с другом, он помогает другу. Это — анархия в лучшем смысле: не хаос, а порядок, рождённый не из приказа сверху, а из любви снизу, из кухни, из сердца.

Как писал Паустовский, самое великое — в малом. В запахе чеснока. В треске жирной баранины на сковороде, хотя бывает ли она жирная? В том, как вино играет в бокале на свету. В том, как ты сидишь вечером один, а на самом деле — со всей степью, со всеми казаками - предками, со всеми монахами - отцами, которые до тебя делали то же самое.

Как писал Лев Николаевич Толстой, Царство Божие внутри нас. И оно — не в храме с золотыми куполами, хотя многие из нас ищут и находят ЕГО там. Оно — на твоей кухне. Когда ты сам, своими руками приготовил себе еду, налил вина и почувствовал, что ты свободен. Что никто не вложил в твою трапезу свою злобу, свою усталость, свою грязную энергию, не плюнул в твоё блюдо! Что ты чист.

Поэтому нетрезвое состояние философа — обычное для нашего понимания.

Потому что истинный философ не может быть трезвым в мире, который пьян от лжи, от страха, от чужой энергии.

Ему нужно немного вина, чтобы стать трезвым по-настоящему. Чтобы увидеть ясно. Чтобы услышать свою душу. Чтобы вспомнить, что он — казак, индеец или ковбой. Что он — метамонах, в конце-то концов! Что он — Человек с большой буквы.

И что его кухня — это его храм. А его ужин — это его литургия.

За тебя, Тони Сенаторе! За степь. За свободу. За то, чтобы каждый готовил себе сам — и ел с чистой совестью.

На здоровье!

АМЕРИКАНСКИЙ ОРИГИНАЛ:

The Tipsy State of the Philosopher
Author: Methamonk Vladimir Angelblazer
Buyan Island, in the kingdom of the glorious Tsar Saltan
November 11, 2026

The tipsy state of the philosopher is normal, as we understand it. Or is it abnormal?

Is it a vice? Or is it a vice? Is it a fall? Or a catastrophe? Is it a method — or a norm of international law?

A philosopher doesn't drink to forget. He drinks to remember. To remember what the sober world forces us to forget: that a man is not a function, not a job title, not a cog in the machine of law and state, but a living soul that longs for freedom, for the steppe, for the real taste of life.

Sobriety is the state of a prosecutor. Sobriety is the state of a bureaucrat who is afraid to make a mistake. Sobriety is the state of a society that has learned how to measure everything, weigh everything, file everything into a report — and has forgotten how to live.

But a philosopher needs intoxication. The wild steppe! The noisy golden feather grass, bending at the command of the wind. Not as a drug, but as enlightenment. As in the ancient monastery — wine was not for drunkenness, but for the Eucharist. As with a Cossack in the steppe — the cup was not for oblivion, but for truth. Truth — in vino veritas — not because wine lies, but because sobriety lies far too often.

I followed your example, Tony Senatore — my friend, a metamonk, a half-Russian American, a follower of Plato and Socrates, a not-quite-finished libertarian! (Only true Russian philosophers understand that last line...)

I took about five hundred grams of Okanagan sunny red wine with a leg of lamb, like a true Cossack and steppe nomad. And in this act there is a whole philosophy, a whole jurisprudence, and a whole monasticism. My close and longtime Hungarian friend Janos Sevechek from Budapest will understand this. I still remember him.

First — I cooked it myself.
I didn't go to a restaurant. I didn't entrust my body and soul to a stranger. Because food is not a service. Food is a sacrament for the soul. What enters you becomes you. And I don't like cooks — even the most expensive, five-star Michelin ones — who might cook my food with their heavy or dirty energy.

This is not a gourmet's caprice. This is a legal principle. This is the right to the inviolability of the soul.

In Roman law there was a concept of dominium — mastery over your house, over your body, over your fate. We know something similar from the Vedas and Ayurveda. Modern man has sold this right for convenience. He lets strangers cook his food, raise his children, think for him, decide for him. He has become a consumer of other people's energy.

But not me. My kitchen is my methamonk's cell. My stove is my methamonk's altar. My knife is my methamonk's staff. When I cut lamb with a samurai sword, when I pour wine into a crystal glass, I perform an act of sovereignty. I declare: I am my own master. I am my own law. I am my own monastery. I am free from prejudices — of the past and the present, but not from memory.

Second — I ate like a Cossack, even though I cut the lamb with a Japanese sword.
A Cossack is not a nationality. A Cossack is a state of mind. He is a man who recognizes no tsar above him, no master, no restaurant owner. A Cossack is a free man of the steppe, who eats what he himself has obtained, drinks what he himself has chosen, and answers only to God and his own conscience.

A steppe nomad doesn't know what a menu is. He doesn't ask permission. He doesn't wait to be served. He builds a fire. He cuts the meat. He pours the wine. And he lives. He breathes like the wind in the steppe.

In this sense, every philosopher is a Cossack. Every monk is a nomad. Because a true philosopher does not live in the system. He lives in the steppe of the spirit. He wanders from one truth to another, never stopping, never being tamed, never settling in the comfortable stable of civilization. He leads his own spirit himself, holding it by the bridle.

Third — the wine.
Okanagan red is not just wine. It is the blood of the land where I live today. It is the sun of British Columbia, which fell into the grapes, fermented, and became living water. Five hundred grams is not a measure of drunkenness. It is a measure of communion. And I must say at once, as a methamonk — amen.

As Kropotkin wrote, mutual aid is the foundation of life. And what is a shared meal if not the highest form of mutual aid? When a man cooks for himself, he helps himself. When he shares it with a friend, he helps his friend. This is anarchy in the best sense: not chaos, but order born not from an order from above, but from love from below, from the kitchen, from the heart.

As Paustovsky wrote, the greatest things are in the smallest things. In the smell of garlic. In the sizzle of fatty lamb in the pan — although, can lamb really be fatty? In the way wine plays in the glass in the light. In the way you sit alone in the evening, and in fact you are with the whole steppe, with all the Cossack ancestors, with all the monk fathers who did the same before you.

As Leo Nikolaevich Tolstoy wrote, the Kingdom of God is within us. And it is not in a temple with golden domes, although many of us seek and find HIM there. It is in your kitchen. When you yourself, with your own hands, cooked your food, poured your wine, and felt that you are free. That no one put their anger, their exhaustion, their dirty energy into your meal, that no one spat in your dish! That you are clean.

That is why the tipsy state of the philosopher is normal, as we understand it.

Because a true philosopher cannot be sober in a world that is drunk on lies, on fear, on other people's energy.

He needs a little wine to become truly sober. To see clearly. To hear his own soul. To remember that he is a Cossack, an Indian, or a cowboy. That he is a methamonk, after all! That he is a Man with a capital M.

And that his kitchen is his temple. And his dinner is his liturgy.

To you, Tony Senatore! To the steppe. To freedom. To everyone cooking for themselves — and eating with a clean conscience.

Na zdorovie!