***

Сравнение  слогокорневой модели  Варфоломеева  Е П с феноменологией языка Гадамера .
Слово как слог и слово как диалог: слогокорневая модель Е. П. Варфоломеева и герменевтика языка Гадамера.
Есть два способа поверить, что в слове спрятано больше, чем в нём слышно.
 Первый — копать глубже: искать под морфемой атом смысла, звук, несущий образ, и в этом атоме — остаток древнего, почти утраченного знания.
Второй — смотреть шире: считать, что смысл слова вообще не лежит в нём «на глубине», а рождается каждый раз заново — в разговоре, в слиянии горизонтов, в исторической традиции. Именно на этом перекрёстке сходятся концепция Евгения Павловича Варфоломеева с её «Периодической системой слогокорней» и философская герменевтика Ганса-Георга Гадамера. Их сближает одна интуиция — язык не сводится к «системе знаков»; их разделяет всё остальное: представление о том, где именно живёт смысл и откуда он приходит к человеку.
Слогокорень: смысл как залежь
Концепция Варфоломеева начинается с радикального тезиса: минимальной смыслообразующей единицей языка следует считать не морфему, а слог — «слогокорень», обладающий устойчивой образной и смысловой нагрузкой. Слово в этой модели — не механическая сборка приставки, корня, суффикса и окончания, а «слипание» слогокорней, каждый из которых сохраняет своё смысловое ядро во всех словообразовательных вариантах; главный смысловой образ при этом локализуется в последнем слоге. Слогокорни систематизируются в таблицу по аналогии с периодической системой Менделеева — по семантическим «рядам» и «периодам», — что позволяет не только классифицировать лексику, но и, по замыслу автора, прогнозировать возникновение новых слов. vk.ru +1
Но лингвистическая гипотеза здесь перерастает в метафизику.
По Варфоломееву, буква — не графический знак, а носитель метафизических кодов, «портал в мир идей»; слова — энергоформы, действующие на реальность через физические, нейрофизиологические, семантические и социальные «каналы».
 Сам язык, в его изложении, был не изобретён человеком, а «преподнесён как Дар»: вначале был не слово, а звук, и в устной речи содержалась вся информация о мироздании — а появление письменности «законсервировало» язык и стало шагом к утрате смысла и силы слов.
 Заметим экзистенциальный нерв этой конструкции: история человечества рисуется как история таяния смысла, как медленная потеря контакта с первичным словом-светом. Это почти религиозная драма — язык, данный свыше и постепенно мертвеющий в знаке.
Гадамер: смысл как событие
Гадамер движется от противоположного конца. В «Истине и методе» он утверждает: понимание — не методологическая процедура, а способ самого человеческого бытия; язык — не инструмент, не «система взаимопонимания», а среда герменевтического опыта, условие возможности человеческого существования. «Язык есть то бытие, которое может быть понято», — писал он, и понимание человеком мира, его самопонимание и понимание людьми друг друга совершаются в стихии языка.
Ключевые различия отсюда следуют сами. Во-первых, Гадамера, как отмечают исследователи, вообще не интересует язык как система знаков — его занимает то, что сказано и имеется в виду, живой голос разговора. Во-вторых, смысл у него не «хранится» ни в корне, ни в слоге: понимание текста — это «повторение, в котором нет ни первого, ни последнего слова», слияние горизонтов интерпретатора и традиции. В-третьих — и это принципиально для экзистенциального измерения, — человек у Гадамера не падает из языкового Эдема, а всегда уже находится в языке, застаёт себя в нём; традиция не «утраченный дар», а живая среда, в которой предпонимание не порок, а условие понимания. Там, где Варфоломеев видит деградацию (письменность «законсервировала» язык), Гадамер видит само устройство человеческой конечности: мы понимаем лишь потому, что мы историчны, укоренены, предвзяты в благородном смысле этого слова. anthropology.ru +2
Где они всё-таки встречаются
При всей противоположности сближение возможно и плодотворно — в трёх точках.
Первая — недоверие к «прозрачности» знака. Оба мыслителя согласны, что слово не равно своей буквенной оболочке: у Варфоломеева за буквой стоят образ, энергия, метафизический код; у Гадамера — смысл слова всякий раз превышает его словарное значение и раскрывается только в интерпретации.
 Это позиция против наивного семиотизма, когда текст «читается сам собой».
Вторая — историчность и глубина языка. Слогокорневая модель — это, по существу, попытка ухватить память языка, его архаический слой. Гадамер тоже мыслит язык как носителя культурного опыта от поколения к поколению, как основу традиции. Разница лишь в онтологии памяти: у Варфоломеева это погребённое сокровище, которое надо раскопать и «расшифровать»; у Гадамера — живой осадок, который действует в каждом акте понимания и не требует раскопок, потому что мы и так внутри него. stihi.ru +1
Третья — сакральная тяжесть слова. Идея «Дара Речи», слова, которое может ранить и исцелять, созвучна гадамеровскому опыту истины, выходящему за пределы научного метода: истина, постигаемая в искусстве, истории и языке, не сводится к верифицируемому знанию. Оба отказываются считать язык дескриптивной машиной. znanio.ru +1
Столкновение: где точка не совпадения, а разрыва
Главный разрыв — представление о том, где локализован смысл. Слогокорневая модель — фундаменталистский проект: смысл атомарен, инвариантен, он «лежит» в слоге и ждёт извлечения. Гадамер — антифундаменталист: смысл не лежит, а случается; он конституируется в диалоге и потому не может быть окончательно «изъят» — отсюда и его знаменитый тезис, что в герменевтической практике значения ищут, но не фиксируют. Для Варфоломеева «изъятие сокрытого смысла» — операция; для Гадамера понимание — событие, в котором участвуют обе стороны и в котором нет нейтрального наблюдателя.
Отсюда разная судьба обеих концепций.
 Таблица слогокорней сталкивается с классической проблемой верифицируемости: критики указывают на отсутствие воспроизводимых критериев выделения единиц и на риск субъективной интерпретации, когда образная нагрузка слога опирается на интуицию автора, а не на корпусную статистику.
 В метафизических элементах — «энергетике слова», цветовой расшифровке азбуки — строгая лингвистика, откровенно говоря, не узнаёт себя.
 Гадамера критиковали с других позиций — Хабермас упрекал его в недостаточной критике традиции, Бетти требовал метода, — но сама его онтология языка осталась магистральным направлением философии XX века.
И всё же сравнение здесь не суд, а урок.
Варфоломеев обещает читателю эдиповское удовольствие расшифровки — «теперь я знаю, что значит это слово по-настоящему».
Гадамер отнимает эту надежду, но дарит другую: понимание никогда не закончено, и именно поэтому разговор возможен всегда.
Слогокорень можно выучить наизусть; живое слово нельзя.
Итог: два ответа на один вопрос
Оба мыслителя спрашивают: где кончается язык и начинается человек?
Варфоломеев отвечает снизу: человек начинается там, где начинается звук-корень, несущий первообраз; экзистенциальная перспектива — ностальгия, возвращение к утраченному Дару.
Гадамер отвечает сверху: человек начинается там, где язык уже застал его; экзистенциальная перспектива — не ностальгия, а вовлечённость: мы никогда не выйдем из языка, и это не тюрьма, а дом.
Любопытно, что оба проекта в равной мере атакуют позитивистскую лингвистику — и оба в какой-то мере она же атакует.
Но если гадамеровская герменевтика выстояла, то не потому, что «правильнее», а потому, что её слабость принципиальна: она не претендует на метод, а потому её нельзя опровергнуть неудачной расшифровкой.
 Слогокорневая модель уязвима именно потому, что претендует на знание там, где возможна лишь интерпретация.
 В этом, пожалуй, и есть главная развилка между «инженерией смысла» и «онтологией смысла» — развилка, которая старше обеих концепций и пережьёт их обе.