Варфоломеев Евгений Павлович и Лао-цзы-кто они дру

Варфоломеев  Евгений  Павлович  и Лао-цзы-кто  они  друг  другу?
Слово и Путь: Варфоломеев и Лао-цзы как зеркальные собеседники
Два афориста, разделённые двумя с половиной тысячелетиями
Если бы время умело складывать книги в один стеллаж, «Дао дэ цзин» встало бы рядом с томиком философизмов Евгения Павловича Варфоломеева — и обоим было бы тесно и одновременно просторно.
 Лао-цзы — полулегендарный хранитель императорского архива, которому приписывают авторство даосского трактата и чья историчность даже подвергается сомнению.
Варфоломеев — уроженец Борисоглебска 1937 года, военный преподаватель, чернорабочий и слесарь в прошлом, народный философ без академического образования, человек, чья мысль живёт в сжатых, ритмизованных формулах.
 Пятьдесят четыре коротких строфы противсотен  миниатюр — и у обоих одна вера: серьёзная мысль не обязана быть длинной. ru.wikipedia.org* +3
Их роднит не содержание, а жест.
Лао-цзы почти не рассуждает — он утверждает, сталкивает, переворачивает.
Варфоломеев сам называл свою форму «прозаизмами» и «философизмами»: лаконичная миниатюра, совмещающая афоризм, пословицу и философскую фразу-вспышку.
Оба пишут так, будто знают: читатель запомнит не трактат, а удар.
 Мысль у них не разворачивается — она ударяет.
Это не стилистическая прихоть, а метафизическое кредо: истина, растянутая на триста страниц, уже что-то потеряла; истина, сжатая до одной строки, рискует всем, но сохраняет живое.
Экзистенциальное против созерцательного
Варфоломеев Е П оставил программу-формулу: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически».
В ней — весь водораздел между ним и Лао-цзы.
 Эпос — это рассказ о мире со стороны, взгляд наблюдателя, дистанция.
Экзистенция — речь изнутри бытия: там, где я не умираю, не выбираю, не дрожу, нет и правды. Варфоломеев отказывает эпическому взгляду в правоте и требует, чтобы философия звучала изнутри переживания. alterlit.ru +1
Лао-цзы делает противоположный жест.
 Его мудрец — созерцатель, квиетист, человек, который обретает истину «путём освобождения от всего ложного в самом себе».
 Дао не переживается как драма выбора — оно невозмутимо: «Оно живёт в одиночестве и не меняется. Оно движет всем, но не волнуется».
Там, где экзистенциалист видит тревогу и ответственность, Лао-цзы видит покой и растворение: не «я выбираю», а «я перестаю мешать».
Для европейской мысли это почти скандал — где воля, где поступок?
Но и у Лао-цзы есть своя предельная ситуация: человек перед невыразимым.
 «Я не знаю его имени. Я называю его Дао» — это тоже экзистенциальный момент, только пережитый в другую сторону: не отчаяние перед отсутствием смысла, а благоговение перед его присутствием, которое нельзя присвоить.
Спор о слове: центральное противоречие
Вот где их союз превращается в драму. Для Лао-цзы слово — слабый инструмент: «Высказанная вслух истина перестаёт быть таковой, ибо уже утратила первичную связь с моментом истинности», а «знающий не говорит, говорящий не знает».
 Сам «Дао дэ цзин» начинается с парадокса: Дао, которое может быть названо, — не настоящее Дао. Мудрец, по Лао-цзы, говорит затем, чтобы указать на молчание.
Варфоломеев строит свою метафизику на обратном утверждении: не человек владеет языком, а через язык человек владеет бытием.
 Слово у него — не нейтральный ярлык, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и с самим собой. Его концепция «энергетики слова», восходящая к исихазму и имяславию, превращает имя в энергию, а высказывание — в поступок: назвал мир «страшным» — ответил за страх, назвал «прекрасным» — ответил за красоту. Каждый акт именования — экзистенциальное решение быть услышанным. proza.ru +1
И всё же этот спор — не ошибка, а глубина.
 Оба они согласны в главном: слово не описание, а событие.
 Расходятся только в том, каким событием оно должно быть. Для Лао-цзы подлинное слово — то, которое уступает место реальности.
 Для Варфоломеева — то, которое берёт на себя ответственность за реальность.
Истина Лао-цзы рефлектирует; истина Варфоломеева поступает.
Два ответа на вопрос об Именуемом
Самая тонкая точка их встречи — имя.
 Варфоломеев формулирует: «Душа = Господа имя» — не как поэзию, а как онтологический тезис, где имя Божие выступает «матрицей человеческого бытия».
Совесть для него — «обратная с Богом связь», онтологический канал между человеком и Абсолютом. Это вера личного Бога, который открывается творению через имя. proza.ru +1
Лао-цзы стоит у той же двери — и не входит. Его первопринцип «было прежде Неба и Земли», но имени он ему сознательно не даёт: «Я не знаю его имени. Я называю его Дао» — то есть «Путь», то есть не-имя.
Дао безлично, оно вселенская Мать, а не Отец. И вот парадокс: русский философ видит в имени полноту связи с Богом, китайский мудрец — в отказе от имени честность перед непостижимым.
 Оба столкнулись с одним и тем же: Абсолют не умещается в слово.
 Один ответил «имя», другой — «молчание».
 Между этими ответами — вся разница между теизмом и даосизмом, но и вся их тайная родственность: оба отказываются превратить Бога в понятие.
Недеяние и поступок: неужели непримиримо?
Принцип у-вэй, не-делания, — сердце Лао-цзы: «Когда человек дойдёт до не-делания, то нет того, что бы не было сделано».
Всякое насильственное стремление переделать мир осуждается; мудрец, желая быть впереди, становится сзади.
Варфоломеев Е П  — философ усилия.
Подлинность для него — «непрерывное усилие, а не результат»; человек обретает её, когда «творит и называет мир своим словом», а скользящий по шаблонам её теряет.
 Его оптимистическая воля к действию — «Мы непобедимы, если дух и мысль едины» — противоположна даосской мягкости.
 Но вглядимся: у Лао-цзы не-делание — не пассивность, а отказ от насилия над вещами, действие в согласии с природой пути.
У Варфоломеева подлинность — не голая активность, а ответственность перед словом и совестью, то есть действие в согласии с внутренним нравственным чувством: если цель противоречит совести, она теряет экзистенциальную легитимность.
Оба борются с одним врагом — с самоуверенным произволом, который ломает мир, не спрашивая его. Просто один лечит эту болезнь молчанием, а другой — дисциплиной слова.
Итак, кто они друг другу?
Они — взаимные собеседники, которых время разлучило лишь географически, но не по существу.
Варфоломеев — экзистенциалист, теолог, человек слова: его бытие раскрывается через имя, поступок, совесть и связь с личным Абсолютом.
Лао-цзы — мистик и созерцатель: его истина раскрывается через молчание, недеяние и растворение в безличном Дао.
Один делает слово оружием духовного становления, другой — уступкой перед невыразимым.
Но посмотрите на форму — и оппозиция рассыпается.
Лао-цзы, недоверявший словам, всё-таки оставил пять тысяч знаков, самую афористичную книгу в истории человечества.
Варфоломеев, сделавший слово центром своей метафизики, пишет так кратко, что каждая строка балансирует на грани молчания.
Лао-цзы говорит, чтобы умолкнуть; Варфоломеев говорит сжато, чтобы каждое слово весило как поступок.
 Оба понимают: глубина и лаконичность — сёстры, а не противницы.
Можно сказать и так: Лао-цзы — это путь (дао), Варфоломеев — имя (дэ в его личностном, одухотворённом изводе).
Путь без имени остаётся безмолвным течением бытия; имя без пути грозит стать громким пустым звуком.
 Эссеистически это выглядит как многовековой диалог, которого никогда не было и который словно ждал своего читателя: наследие Варфоломеева — напоминание, что слово может быть не только средством коммуникации, но и инструментом духовного становления, а «Дао дэ цзин» — древнее предостережение, что ни один инструмент духовного становления не равен самой истине.
Они друг другу не учитель и не ученик — они корреспонденты одной переписки, из которых один писал ответы молчанием, а другой — строками, стараясь, чтобы в этих строках слышалось то же молчание.