Столкновение Вечного имени Варфоломеева Евгения Па

Столкновение «Вечного имени» Варфоломеева Евгения  Павловича  с безымянным Дао первой главы «Дао дэ цзина»
Столкновение «Вечного имени» и безымянного Дао
Есть вопросы, которые философия задаёт себе не в тишине кабинета, а на самом краю молчания.
 Один из них — можно ли вообще назвать предельное?
Можно ли словам доверить то, что лежит по ту сторону слов?
 Русский мыслитель-афорист Евгений Павлович Варфоломеев строил свою метафизику вокруг имени: имя для него — не ярлык, а энергия, через которую бытие открывается человеку.
 Лао-цзы открыл «Дао дэ цзин» противоположным жестом: «Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя».
Столкновение этих двух позиций — не спор двух систем, а схождение двух интуиций, которые на первый взгляд несовместимы, а в глубине признают друг друга.
Слово как поступок: позиция Варфоломеева
Варфоломеев  Евгений  Павлвович принадлежит к редкому роду мыслителей, которые думают не книгами, а словом.
Его собственная формула — «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически» — задаёт весь строй его философии: бытие не описывается со стороны, а произносится изнутри.
 Он не официозный академик; его стихия — «прозаизм», лаконичная миниатюра, в которой философский тезис ударяет, а не разворачивается: «Жизнь бренна — душа самоценна», «Совести вязь — обратная с Богом связь».
Прозаизм нельзя прочесть и отложить — он читается жизнью.
Центральное звено этой метафизики — «энергетика слова».
 Восходя к исихазму и имяславию, где имя не условный знак, а энергия, через которую Творец открывает себя творению, Варфоломеев утверждает: слова действуют как «энергоформы», и, называя мир, человек меняет его — не метафорически, а онтологически.
 Отсюда переворот привычной иерархии: не человек владеет языком, а через язык человек владеет бытием.
 Слово — порог, на котором встречаются реальность и сам человек; каждое высказывание — экзистенциальный акт, решение быть услышанным и одновременно усилие увидеть суть. Формула «Душа = Господа имя» — не поэтическая метафора, а онтологическое утверждение о связи человеческой природы с Абсолютом.
Имя у Варфоломеева — вечное не потому, что оно звук или начертание, а потому, что оно причастно тому, Кого называет.
 Пределом познания здесь оказывается не понятие, а имя — имя как точка встречи конечного и бесконечного.
Безымянное начало: позиция Лао-цзы
Первая глава «Дао дэ цзина» в переводе Ян Хин-шуна открывается знаменитой парой: «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао.
 Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя.
 Безымянное есть начало неба и земли, обладающее именем — мать всех вещей».
 Здесь мыслитель делает то, чего не решается сделать почти никто: он сам отказывается от собственного имени для предельного.
 Дао нельзя назвать без того, чтобы названное не перестало быть Дао.
Но Лао-цзы не отбрасывает имя вовсе — он выстраивает между именем и безымянным живое отношение: «Оба они (безымянное и обладающее именем) одного и того же происхождения, но с разными названиями.
 Вместе они называются глубочайшими.
 Переход от одного глубочайшего к другому — дверь ко всему чудесному».
 Имя и безымянное — не враги, а два полюса одного истока; тайна открывается в переходе между ними. Позже, в тридцать второй главе, он честно признаётся, что вынужден действовать как все смертные: «Обозначая иероглифом, назову её — Дао; произвольно давая ей имя, назову её — великое». Безымянное приходится называть — иначе о нём нельзя и сказать.
Место столкновения
На поверхности — непримиримость.
Для Варфоломеева имя — носитель энергии и связи с Абсолютом;
Для Лао-цзы всякое имя — уже изменение, уже непостоянство.
 Но столкновение оказывается плодотворнее, чем конфликт.
Во-первых,
оба мыслителя согласны в одном: имя — не нейтральная этикетка.
Лао-цзы опасается имени именно потому, что верит в его силу: если бы имя было пустым звуком, не стоило бы и оговаривать, что оно «не постоянное».
Варфоломеев утверждает ту же силу прямо — называя, человек изменяет мир.
Их разделяет знак этой силы:
для китайского мудреца имя захватывает и искажает безымянное,
для русского  мудреца и философа имя причащает человека бытию.
Во-вторых,
 оба мыслят пределом слова как порогом экзистенции.
Лао-цзы: «тот, кто свободен от страстей, видит чудесную тайну [Дао], а кто имеет страсти, видит его только в конечной форме» — то есть сам способ видения определяет, откроется ли тебе безымянное. Варфоломеев говорит почти то же другими словами: значение пульсирует в зависимости от состояния говорящего; слово — акт внимания и духовная дисциплина, а не средство быстрого обмена.
И там и там доступ к предельному открывается не эрудицией, а изменением человека. dao-in-out.ru +1
В-третьих,
 есть точное соответствие в структуре: у Лао-цзы безымянное и обладающее именем «одного происхождения»;
у Варфоломеева имя энергетически связано с тем, что оно называет, и в пределе «Душа = Господа имя».
В обоих случаях имя держится не на договоре между людьми, а на соприкосновении с самим истоком. Разница лишь в том, что для даоса это соприкосновение требует молчания и истощения имени, а для афориста  Варфоломеева  Евгения  Павловича — предельного напряжения имени: прозаизм сжимает смысл до последней черты, чтобы в этой сжатости бытие «прорвалось сквозь слова». opentextnn.ru +2
Экзистенциальный итог
Что значит это столкновение для человека, а не только для философии?
 Оно ставит его между двумя практиками речи.
Первая — даосская:
говорить так, чтобы каждое имя напоминало о своей временности, о том, что за словом стоит несказанное. Знать предел употребления имён — «знание предела позволяет избавиться от опасности», говорит Лао-цзы.
Вторая — имяславческая, варфоломеевская:
говорить так, чтобы каждое имя было ответственным поступком, потому что словом человек либо причащает мир смысла, либо растляет его. books.yandex.ru +1
Обе практики ведут к одной и той же экзистенциальной высоте: относись к слову как к последней вещи.
 В эпоху, когда слово стало инструментом быстрого обмена и информационного шума,
Варфоломеев  Е.П.предлагает «слово как акт внимания, как форму духовной дисциплины» —
 а Лао-цзы две с половиной тысячи лет назад ответил бы: «Знающий не говорит, говорящий не знает». Один учит молчанию внутри речи,
 другой — ответственности внутри слова;
 вместе они очерчивают полный контур человеческой речи — от её немоты до её силы. alterlit.ru +1
Безымянное Дао и Вечное имя сходятся там, где заканчиваются понятия и начинается экзистенция.
Даос держит имя открытым — чтобы безымянное не было захвачено.
Афорист Варфоломеев  Е .П . держит имя полным — чтобы через него дышал Абсолют.
 И если Лао-цзы прав, что «оба они одного и того же происхождения», то их спор — не разделение двух метафизик, а дыхание одной: вдох молчания и выдох имени.
 Человек оказывается тем существом, в котором это дыхание совершается — между безымянным началом неба и земли и первым названным словом.
Возможно, именно в этом смысл всей линии от «Дао дэ цзина» до прозаизмов: «Настанет век — возвратится в беспредельное человек».
Возвратиться в беспредельное можно лишь тем, что ты именовал, — и лишь отказавшись считать свои имена окончательными.