Табличная логика Варфоломеева Е П повторяется на в

Табличная логика  Варфоломеева  Е П повторяется на всех уровнях бытия: от колебания струны до работы эндокринной железы, от звучания ноты до семантики слога.

Таблица как экзистенциальный жест: Е. П. Варфоломеев и философия существования
Всякое человеческое существование разворачивается между двумя полюсами: страхом хаоса и тоской по порядку.
Экзистенциализм — от Кьеркегора до Хайдеггера и Ясперса — описал человека как существо, заброшенное в мир без готовой структуры, вынужденное само вырабатывать осмысленность своего пребывания здесь.
 Именно поэтому изобретение любых упорядочивающих систем — астрономических, химических, лингвистических — есть не просто акт науки, а экзистенциальный жест: способ укрыться от случайности мира, превратить «брошенность» в «обоснованность».
Периодическая система слогокорней, а вместе с ней три остальные таблицы Е. П. Варфоломеева — нот, цветов и темпераментов — переживаются прежде всего из этой точки: как попытка одинокого сознания отвоевать у хаоса закономерность, продлить метафору Менделеева до пределов человеческого духа.
Варфоломеев выстраивает концепцию, по которой минимальной смысловой единицей языка служит не морфема, а слог — «слогокорень» («вод», «зем», «свет»), несущий устойчивый образ, а «корнесловы» рождаются при их соединении и не сводятся к сумме частей.
Табличная логика повторяется на всех уровнях бытия: от колебания струны до работы эндокринной железы, от звучания ноты до семантики слога.
 Уже в самой этой формуле слышен экзистенциальный мотив: если структура периодичности универсальна, то человек не чужой во вселенной — он вписан в тот же ритм, что и химический элемент и планета.
Смысл не изобретается сознанием в вакууме; он обнаруживается, вычитывается из порядка, который старше нас.
Это близко к хайдеггеровскому различению подлинного и неподлинного существования: там, где человек лишь пользуется языком как инструментом, он «подлинности» не достигает, но там, где он вслушивается в язык как в дом бытия, — соприкасается с истиной, превышающей его субъективность. Слогокорень в этом смысле — предельная малость «дома»: минимальная комната, в которой слово ещё обитает, а не работает.
Отсюда второй смысловой узел — отношение таблицы к времени и смерти.
 Таблица Варфоломеева-ретроспективна: она смотрит в глубину языка, в доисторический слой корней, к которому нет архивов — словарь бытия здесь читается назад.
 А именно в глубине прошлого экзистенциальная мысль искала опору против конечности: Ясперс называл такое опрокинутое вверх погружение «шифром трансценденции» — явлениями, в которых за поверхностью мира просвечивает нечто последнее.
Четыре таблицы — слогов, нот, цветов, темпераментов — не что иное, как разветвлённая система «шифров»: у автора каждая нота несёт эмоциональный заряд, каждый цвет соединён со звуком и словом, каждый темперамент оказывается «слогокорнем» человеческой природы.
 Человек читается по той же оси, что и вселенная; его внутренняя жизнь — не случайность, а очередное проявление всеобщего закона.
Для экзистенциального сознания это не бесспорная научная гипотеза, но — утешительная и мужественная метафизика: она отнимает у смерти монополию на бессмысленность.
Третий узел — свобода.
 Сартр писал, что существование предшествует сущности: человек не готовая вещь, а проект, который сам себя создаёт.
 Казалось бы, между этим и систематизирующей таблицей — пропасть: таблица фиксирует сущности, закрепляет значения.
Но у Варфоломеева смысл, напротив, процессуален: он не застывшая данность, а результат соединения, напряжения и игры устойчивых и изменчивых элементов.
 Корнеслово рождается во взаимодействии, а не содержится в нём в готовом виде.
В такой оптике язык перестаёт быть кладбищем фиксированных значений и становится полем свободы: тот, кто читает таблицу, не потребляет смыслы, а порождает их, как химик, смешивающий элементы, получает вещества, которых в природе не было.
 Автор называет свою систему «лабораторией смыслотворчества» — и в этом названии слышен сартровский человек-проект, для которого быть — значит постоянно перевыполнять свою определённость. alterlit.ru +1
Здесь же проходит линия самой болезненной экзистенциальной дилеммы — соотношения знания и созерцания.
Главный труд Варфоломеева, как отмечают о нём, — «Созерцание выше знания», сборник из примерно семнадцати тысяч прозаизмов.
 Это гимн способу видеть, предшествующему систематизации, — и одновременно, парадоксальным образом, всё его творчество есть гигантская система.
 Но парадокс разрешим: система нужна именно затем, чтобы в какой-то момент рассыпаться в созерцание.
 Знание — строительные леса; созерцание — храм, который за ними открывается.
Экзистенциальная мысль всегда начинала с недоверия к абстрактному разуму, который препарирует живое (Кьеркегор: «систематик строит дворец мысли, а сам живёт рядом, в собачьей будке»). Варфоломеев, не будучи академическим философом, оказывается на этом глубоком полюсе традиции: его таблицы — не окончательная теория, а скорее интеллектуальный эксперимент, приглашение пережить язык, а не описать его исчерпывающе. proza.ru +1
В академической перспективе это слабость; в экзистенциальной — суть.
Экзистенциальная истина, по Кьеркегору, не передаётся из рук в руки, а выстаивается единственно: человек перед лицом своей веры, своей вины, своей конечности.
Таблица Варфоломеева — текст именно такой родословной: работа одного сознания, девяноста лет жизни, одного города, одной упрямой любви к звуку слова.
Она не просит согласия — она свидетельствует.
 А свидетельство, как учил тот же Ясперс, есть последняя форма, в которой философия существует между людьми.
В этом и состоит итог экзистенциального прочтения.
Периодическая таблица слогокорней, нот, цветов и темпераментов — не лингвистическая теория и не научная программа; это философское деяние, в котором автор ставит на карту собственную жизнь против универсального молчания мира.
Менделеев показал: элементы повторяются, и в повторении — закон.
 Варфоломеев доводит мысль до предела: повторяется и смысл, и звучание, и человеческий характер. Бытие, утверждает такой взгляд, не безразлично к нам — оно говорит с нами на языке, элементы которого можно выучить.
Экзистенциализм добавляет возражение: даже если таблица верна, подлинность остаётся делом выбора — таблица указывает, но не проживает за нас.
 Между этими двумя истинами — системностью мира и свободой одиночки — и живёт всё это странное, упорное, поэтическое здание из слогов и нот.
В нём, как и во всякой подлинной философии, главное не доказательство, а жест: человек встретил вселенную лицом к лицу и предложил ей общую азбуку. Согласится ли вселенная — неизвестно; но сам жест уже есть акт существования, обращённый к ней.