Место Варфоломеева Е. П. средь русских философов

Место Варфоломеева Е. П.средь  русских  философов .
Слово как экзистенция: философское наследие Е. П. Варфоломеева
I. Судьба как предпосылка философии
Евгений Павлович Варфоломеев родился в 1937 году в Борисоглебске, и его биография сама по себе похожа на философский аргумент: вологон,  лесоруб,чернорабочий, землекоп, кессонщик ,шофёр,номировщик,завгар, слесарь-сборщик космических ракет,солдат  разведбата,военный  разведчик,  преподаватель кафедры боевых машин, а с 1993 года — туляк, председатель  Союза  офицеров г. Тулы,член  общественной  палаты   г.  Тула,помошник  депутата   тульской  областной  Думы  от  Русской  партии,общественный деятель, начальник Тульского филиала Донской казачьей академии. Он не имеет формального философского образования и не принадлежит к академическому цеху. proza.ru +2
Экзистенциальная философия всегда начиналась не с кафедры, а с жизни:
 Кьеркегор — из разрыва с церковью и невестой,
Сартр — из оккупированного Парижа,
 Камю — из бедности алжирских окраин.
 Варфоломеев представляет ту же линию, но с русской стороны: философия, выношенная не в библиотеке, а в физическом труде, службе и повседневности.
 Его главное слово — «созерцание выше знания» — читается как биографическое признание человека, который видел жизнь руками, а потом осмыслял её.
II. Главный труд: «Созерцание выше знания»
Книга «Созерцание выше знания» — около 17 000 коротких высказываний в жанре, который автор называет прозаизмами (или философизмами): миниатюры, соединяющие афоризм, пословицу, поговорку и малую эпическую форму.
«Жизнь бренна — душа самоценна», «Совести вязь — обратная с Богом связь» — это не поэзия и не пословица, а нечто третье: спрессованная мысль, требующая от читателя додумать и прожить её.
Само название книги — уже философская позиция.
«Созерцание выше знания» — это формула, которая противостоит всей европейской традиции рационализма: знание оперирует понятиями, расчленяет, фиксирует; созерцание держит явление в его живой целостности.
В этом Варфоломеев неожиданно близок к Бергсону с его интуиционизмом и к русской традиции цельного знания — Хомякову, Киреевскому, позже Флоренскому, для которых истина не выводится логикой, а видится собранной личностью.
Но есть и экзистенциальное прочтение названия: знание можно передать, созерцание — только пережить. А значит, философия Варфоломеева принципиально не трансляционна.
Она не сообщает истины — она провоцирует встречу читателя со смыслом.
III. Экзистенциальный слой: рождение смысла в слове
Идеи Варфоломеева могут быть прочитаны как своеобразная лингвистическая версия экзистенциального проекта.
 Для классиков экзистенциализма истина не хранится на полках — она возникает в моменте, когда человек вступает в живое отношение с миром: в «пограничной ситуации» у Ясперса, в «понимании» у Хайдеггера, в «таинстве» вместо «проблемы» у Марселя. proza.ru +2
У Варфоломеева таким местом встречи становится слово.
 Слово здесь — не нейтральный знак, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и с самим собой.
Смысл не даётся готовым: он рождается в напряжении между личным опытом и языковой материей. Назвать мир — значит отчасти его создать; в этом акте именования проявляется экзистенциальная свобода и одновременно ответственность.
Отсюда — этическое измерение его концепции «энергетики слова»: мысль и слово, сознательно обращённые к другим, несут им добро или зло в зависимости от вложенной информации. Это очень русская идея — в духе того, что речь есть поступок, а говорящий отвечает за неё перед совестью и Богом.
Она перекликается и с теорией речевых актов Остина, и с религиозно-этической традицией «осторожного слова» у Флоренского и Трубецкого.
Ключевая категория — ёмкость слова: слово ценно не частотой употребления, а тем, сколько смыслов оно умещает и сколько жизней прожило до нас.
Это близко к экзистенциальному пониманию подлинности: подлинное слово не скользит по поверхности, а задаёт глубину.
 Имя — это признание присутствия другого; назвать человека по имени — значит признать его право быть частью мира.
 В этом Варфоломеев невольно солидарен с Бубером («Я и Ты») и Бахтиным: бытие открывается только в отношении, в обращённости к другому.
IV. Лингвистическая философия: слогокорни как онтология
Вторая опора его мысли — оригинальная лингвистическая концепция. Варфоломеев называет себя «корневщиком» и «буквечником»: по его теории, слова русского языка формируются из особых единиц — слогокорней (корнесловов), каждый из которых несёт определённый смысловой образ, а главный определяющий образ слова располагается в последнем слоге. Этому посвящён его фундаментальный труд — «Словарь корнесловов и слогокорней. Периодическая система значений слогокорней и корнесловов».
Философски важно следующее: таблица корней и суффиксов у Варфоломеева — не сугубо филологическая техника, а способ сделать видимыми слои значений, накопленные вокруг одного корня; она работает как «технология ответственности» — изменяя суффикс, человек меняет оттенок смысла, углубляясь в корень, возвращается к истоку значения.
Здесь он выступает продолжателем линии, которая в русской мысли имеет глубокую традицию: вера в то, что язык хранит онтологию народа.
У Потебни — «внутренняя форма слова»; у Флоренского — имя как сущность; у Лосева — слово как «энергия сущности» (сам термин «энергия слова» Варфоломеев использует прямо).
Нужно оговорить честно: академическое языкознание теорию слогокорней не приняло, и её научный статус остаётся предметом спора.
 Но как философская интуиция — что в структуре слова закодирован способ бытия говорящего народа — она принадлежит вполне почтенной традиции.
V. Место среди русских мыслителей
Куда поставить Варфоломеева на карте русской философии? Попробую очертить три направления его родства.
Первое — афористическая традиция.
 Русская мысль тяготела не к системам, а к ёмким формулам: афористика Козьмы Пруткова, «плоды раздумий» Козьмы Пруткова и Салтыкова-Щедрина, апокрифические максимы Розанова, «Одиночество» Николая Клюева. Форма прозаизма — короткой, ритмически организованной, двучленной («Жизнь бренна — душа самоценна») — генетически восходит к народной пословице и церковной максиме. В этом смысле Варфоломеев — скорее продолжатель жанра «умных слов» уральских рукописей и византийско-славянских «Пчел», чем участник дискуссий XX века.
Второе — линия «живого» знания.
Его лозунг «созерцание выше знания» — прямое эхо славянофильской критики рассудочного рационализма. Хомяков писал о «живом знании» как единстве веры, разума и опыта; Франк — о «живом знании» вообще как о базе всякого познания. Варфоломеев переносит этот принцип на язык: знание слова — словарное, справочное; созерцание слова — опытное, экзистенциальное. Читатель его книги не «учит» прозаизм, а «проживает» его.
Третье — этико-религиозный персонализм.
Приоритет духовного над материальным, значимость самопознания и самосовершенствования, ценность совести и межличностных отношений — это лексикон русской религиозной философии. «Совести вязь — обратная с Богом связь» — почти цитата из мира Бердяева и Лосского: совесть как канал коммуникации с Абсолютом, а не как психическая функция.
При этом есть и границы.
Варфоломеев не строит гносеологии, не ведёт полемики с Декартом или Кантом, не различает субстанцию и акциденцию.
 Его философия существует в афористическом и публицистическом регистре; критики справедливо отмечают, что его труды чаще читаются как литература с философским уклоном, чем как строгие философские работы.
В академической истории русской философии он, вероятно, займёт место не среди Бердяева и Франка, а в ином ряду — рядом с самобытными авторами-одиночками, от частных «мыслителей пера» до поэтов-философов, которые сохранили и развили живую ткань национальной рефлексии вне университетских стен.
VI. Экзистенциальная трактовка судьбы: сам человек как аргумент
Нельзя обойти и то, как сама биография работает на его философию.
Прозаизмы Варфоломеева рождаются из опыта, который нельзя списать в диссертацию: работа на
Ракетной  сборке ракеты  для  Гагарина,военная   служба, тульское казачье братство, общественная деятельность. Это возвращает философии то, чего ей часто недостаёт в академической перепечатке — достоверность прожитого.
В этом смысле он встраивается в особую линию русской культуры: линию писателей-философов «из жизни» — от саарских «Сел» и Державина с его сельскими одами до, скажем, философской публицистики Дмитрия Балашова или народного самиздата советской эпохи.
 Там, где академический философ строит систему, такой автор оставляет поля.
Поля Варфоломеева — это 17 000 прозаизмов, шесть изданий одной книги и словарь корнесловов — объём, за которым стоит не система, а метод: каждодневная работа слова как способ быть.
VII. Итог: мыслитель слова
Если свести всё к одной формуле, философия Е. П. Варфоломеева — это философия слова как экзистенциального поступка.
Смысл не даётся готовым, он рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи; называя мир, человек отчасти его создаёт и несёт за это ответственность; созерцание выше знания, потому что оно может быть только личным. proza.ru +1
Место его среди русских мыслителей — не на парадной аллее Бердяева и Лосского, а в живом, продолжающемся ряду тех, кто держит русскую философскую речь вне академического цеха: в афористике, религиозной публицистике, народной мудрости, лингвистическом потоке.
И если экзистенциальная философия начинается с вопроса «как быть подлинным?», то ответ Варфоломеева прост и в то же время труден: быть подлинным — значит быть подлинным в слове — не позволять ему зарастать штампами, возвращать ему живую почву опыта и отвечать за каждый произнесённый смысл.