На Руси пока день сурка. На Руси пока день сурка ф

На  Руси  пока  день  сурка.
 «На Руси пока день сурка» — фраза Варфоломеева  Е П, в которой усталость слышна раньше смысла. Один и тот же день, один и тот же круг: новости, слова, разговоры, из которых слова давно выветрились. Герой известного фильма прожил тысячи одинаковых дней, пока не понял простую вещь: повторяется не время — повторяется его собственная неспособность измениться.
Это и есть чисто экзистенциальная ситуация, только переведённая на язык комедии: человек стоит перед свободой и отступает от неё, выбирая дежурный вариант, привычный жест, готовое слово.
Здесь и начинается разговор о Евгении Павловиче Варфоломееве (род. 1937, Борисоглебск; тульский поэт, афорист, человек рабочего пути — от землекопа до слесаря космической промышленности) и  преподавателя   кафедры  боевых  машин— самобытном мыслителе, который переводит экзистенциальную проблематику из высот философского трактата в низкую, плотную материю слова. Его философия не академическая система, а особая оптика: взгляд на язык как на место, где человек либо встречается с бытием, либо убегает от него в штамп. proza.ru +1
Смысл не лежит на полке
Классический экзистенциализм исходит из того, что смысл человеку не выдан.
Кьеркегор, Сартр, Хайдеггер, Ясперс расходятся в деталях, но сходятся в главном: существование — не предмет изучения, а драма, в которой человек вовлечён целиком; истина не хранится в библиотеках, а рождается в момент встречи человека с миром.
Варфоломеев берёт эту интуицию и делает неожиданный ход: таким местом встречи он называет слово.
 Слово у него — не нейтральный знак, не конверт для передачи информации, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и одновременно с самим собой. В слове «дождь» может отозваться и метеорология, и тоска, и детство, и надежда — значение пульсирует, откликаясь на состояние говорящего.
 Смысл не приходит извне готовым; он рождается там, где мысль встречается с опытом, где абстрактное сталкивается с конкретным. alterlit.ru +1
Это близкий родственник сартровского «существование предшествует сущности». Только у Сартра человек бросается в существование и изобретает себя; у Варфоломеева этот акт имеет лингвистическую плоть: называя мир, человек отчасти его создаёт. Каждое слово — выбор и ответственность, момент, когда решаешь, как назвать мир и тем самым как в нём быть.
Плотность смысла против пустоты дня сурка
Ключевая категория Варфоломеева — «плотность смыслового материала». Слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью: сколько смыслов в нём умещается, сколько жизней оно прожило до нас и сколько проживёт после.
 Подлинное слово не скользит по поверхности и не маскирует неумение быть — оно задевает глубину и делает возможной встречу с реальностью. proza.ru +1
Теперь приложим эту мерку к «дню сурка».
День сурка — это, в терминологии Варфоломеева, состояние языка, а не календаря.
Когда все слова в обиходе стёрты, клишированы, произнесены так часто, что в них не осталось ничего личного, — дни начинают повторяться.
Не потому, что время остановилось, а потому, что в словах больше не рождается смысла, а значит, не рождается и присутствия.
Человек говорит готовым — и живёт готовым.
 Пустота речи и пустота существования — одно и то же, увиденное с разных сторон.
Язык, по Варфоломееву, несёт в себе и принуждение (шаблоны, клише, стереотипы речи), и свободу (возможность переосмысления, нового именования).
 Мы не можем выйти за пределы языка, но можем научиться в нём быть подлинными — через внимание к фактуре слова, через работу с первичным содержанием.
«Сижу на облучке, как кучер, и слово смыслами окучиваю» — в этой метафоре слышится и труд, и ответственность, и свобода.
Выйти из дня сурка у Варфоломеева можно тем же способом, каким герой фильма вырвался из своего: не сбежать, а влюбиться в конкретный день — то есть в конкретное слово.
Замедление, вслушивание, возвращение слову живой почвы опыта — это и есть его рецепт против отчуждения. alterlit.ru +2
Экзистенциальная тревога — не приговор, а старт
Классический экзистенциализм часто рисует человека одиноким странником в абсурдном космосе; тревога, тошнота, абсурд — его постоянные спутники.
 У Варфоломеева иной поворот. Тезис «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит» переносит проблему из холодного космоса Сартра и Камю в пространство, где само бытие одушевлено и настроено на творческий лад.
 Мир творит себя каждую секунду — по законам поэтического метра и музыкальной гармонии. Человек, который разглядывает эту «слоговую» архитектуру мира, перестаёт быть одиноким наблюдателем и становится соавтором космической поэмы.
Отсюда принципиальное отличие: у Варфоломеева экзистенциальная тревога — не конечная точка, а отправная.
Одиночество и неопределённость бытия преодолеваются не бунтом (как у Камю) и не отказом от смыслов (как в абсурдизме), а творческой работой мысли, которая превращает хаос в космос, молчание — в слово, а слово — в акт присутствия.
Сам он сформулировал это в афористической манере, которой и обязан своей репутацией: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Эпос — рассказ о прошлом, взгляд со стороны. Экзистенция — вовлечённость, присутствие изнутри. Символ — не знак, заменяющий реальность, а окно в неё. Формула точная: чтобы говорить о существовании, недостаточно повествовать о нём — нужно в нём находиться.
Энергетика слова и человек как точка сборки
За внешне светской оптикой у Варфоломеева стоит теологический фундамент. Опираясь на традицию исихазма и имяславия, он развивает концепцию «энергетики слова»: имя Божие — не условный знак, а энергия, через которую Творец открывает себя творению.
 Формула «Душа = Господа имя» у него не метафора, а метафизический принцип: душа существует лишь в связи с Абсолютом, а имя выступает «матрицей человеческого бытия». Совесть при этом — «канал связи с высшим»: «Совести вязь — обратная с Богом связь», «Жизнь бренна — душа самоценна». stihi.ru +1
В теологическом измерении его подход остаётся экзистенциальным: он обращён к личному опыту, к совести, к этической ответственности за сказанное.
 Слово здесь — акт с онтологическими последствиями: называя мир, человек меняет его не метафорически, а онтологически; человек — «генератор проявления всякого явления», точка, в которой бытие себя проявляет. proza.ru +1
Если свести всё воедино, картина получается такая: человек — не данность, а процесс; он существует настолько, насколько себя осуществляет; его бытие — не субстанция, а акт; и слово — инструмент этого акта, причём внутренний: через слово человек не передаёт смысл, а рождает его.
Итог: лингвистическая версия экзистенциального проекта
Варфоломеев создал, по сути, лингвистическую версию экзистенциального проекта: через осознанную работу со словом человек учится быть подлинным, брать ответственность за то, как он называет мир, — и тем самым за то, каким этот мир становится.
Его форма этому отвечает: жанр «прозаизмов» (или «философизмов») — короткие прозаические миниатюры, соединяющие афоризм, пословицу и философскую формулу, ритмизованные, с внутренней рифмой и многоплановым смыслом.
 Философия, не нуждающаяся в многословии, — потому что каждое слово в ней само по себе поступок. stihi.ru +2
И вот что важно для нашей связки.
Экзистенциализм ставит диагноз: человеку нет готового смысла, есть только свобода и тревога. Варфоломеев добавляет терапию: смысл собирается руками — словом за словом, день за днём.
 День сурка заканчивается не сменой календаря, а тем, что в привычный день возвращается плотность: одно живое слово, один честный поступок, одно настоящее имя, произнесённое вслух.
На Руси пока день сурка — так, во всяком случае, говорят уставшие.
Но если Варфоломеев прав, то у этого дня есть выход, и он не за горизонтом: он в первом слове, которое мы произнесём не по шаблону.
Смысл — не точка, а движение. И начинается оно всякий раз там, где молчание становится словом, а слово — поступком.