Каширские наличники в 1955 году

Поэма

Сенатский Семён Александрыч  - лишенец,
Лишенный по решению Сельсовета всех гражданских его прав,
В чём  Совет был несомненно прав,
Сосланный в зубовыбивальные годы, спецпоселенец,
За то, что - сын лавочника и закоренелый единоличник
Вымудровывает оконный наличник,
Хотя пора укладываться на ночь. - Я постелила! - зовёт супруга.
Башку положивши на лапы, на старания милого друга
Взирает пёс, ведающий, что кличут его Каштан.

В июне смеркается поздно. Солнце село. По Оке
Буксирчик  баржи влечёт. И в реке
Отражаются солнцем подсвеченные облака,
Барж  караван,
И буксира огни, и проступившие первые звёзды,
И свеченье Каширы, мимо которой струится Ока.
И пассажирский поезд, спешащий издалека,
Вприпрыжку за паровозом,
И искры, вылетающие из паровозной трубы,
Локомотива, что устал от гоньбы,
Дабы расписание не пострадало…

А первый наличник –  только начало!
Всего  по фасаду нового дома - три окна.
Значит, над каждым -  виноградная кисть, но одна,
Посерёдке. А по бокам будут птицы
И два завитка.
Это, конечно, витиевато слегка.
Но мимоходящим будет на что подивиться:
 - Как это Семёну достало
Уменья и сил?

Об этом бы с пристрастьем спросил
Уполномоченный НКВД товарищ Морковин.
Но Морковин сейчас не у дел. Он только сосед,
Просто докучливый, пердливый дед…
И это обидно до слёз:
- Враг, видите ли, неуёмен,
А дела до этого мало
Тем, которые дело любое сошьют.
Так что Сенатского взять - не вопрос,
Жаль только, команды не поступало.
Видно, что-то сломалось в стране,
Что-то сгнило, что-то пропало, пропало,
Коли из Кремля отмашки уже не дают!
И подозрительно это вдвойне
Тем, кто по людям шагал. Как  на войне,
С револьвером  в кобуре на казённом ремне,
Кто пропах кровью, порохом и расстрельным подвалом.
И эта вонь в душе его так и не доотвоняла.

А наличник? Ольха для него хороша!
Берёза тож - разлюбезное дело!
Стружечка заструилась из-под ножа,
Потекла,
И отмякает у Семёна Александрыча душа.
А птица деревянная, как бы и ожила,
Носиком повела,
И засвиристела.

Да это же соловей! Он в каширских садах
Намоливает к июлю сладкую вишню
И сок вишнёвый на девичьих. на губах…
Ах!
Как бы чего не вышло!
Но дочерей разве устережешь –
Эвона: какие грудя и какие коленки!

Под Шатурой – затягивается цигаркой Семён -  где
Резали торф для ШАТУРА-ГРЭС,
Куда он парнишкой был сослан для исправления
Своего неправильного социального происхождения,
День-деньской в воде
По самое, по никуда
В траншеях подступала, выстуживая души, вода.
А лопата и тачка –  считайте, прогресс!
И холоду не прикажешь: - Ты душу не трожь!
Там соревновались, одолевая холод и дрожь,
Поднадзорные спецпоселенцы и спецпоселенки –
Вражины, котором стоять бы у стенки,
Но пока пусть потрудятся и не сетуют на судьбу.

Там лузгу
через губу
сплёвывал полусонный конвой;
Антиресу у конвойного нет  (какой уж тут интерес)
кто кого одолеет в соревновании…
Вот, пообсохнут после работы бабёшки – тогда
другой разговор, другая вода,
другое интересованье.

Впрочем, что вспоминать!
Главное  - уцелел.
Главное – дожил, Семён, до тогда,
Когда жизнь, вроде бы, пошла на поправку.
Семен  Александрыч присаживается на лавку,
Чиркнула спичка, окурочек вновь заалел,
Кашель проснулся и во груди закипел –
Знать,
До сих пор холодна
Торфяная вода!
Эх! Растудыт твою мать
И ленинский план ГОЭЛРО, и перековка, и переплавка.

А махорка-елец..
Закурил  и… конец,
Но душиста – без малого одеколон,
И оттягивает  от души, и забирает в полон
Того, кто понимает,
Что означает
Перекур, когда захотела душа,
А не когда позволяет конвой.
Полночь  пришла на цыпочках, не спеша,
Но и не мешкая. Слышит Семён,
Торжествующий перезвон,
Курантов над уснувшей Москвой,
Бряканье карабинов – вот и здесь, ё-моё, караул.
В подконвойной стране
Даже покойник покоен вполне
Если его стерегут.
И слышит Семён – не поймёт: во сне-не во сне:
               
- Иосиф, скажите: вы тут? - тишайший,
                картавящий, шепоток:
- Да, Владимир Ильич,
               мы теперь в Мавзолее возлежим локоток в локоток.
- И прекрасно, прекрасный Иосиф! Даже
                смерти нас не разлучить,
Потому что Учение верно!
                Пусть посмеет , хоть  кто, переучить,
Россию разуверить, растербушить в клочки разодрать,
Растерзать, разбазарить, разъять, распродать
Учение, что мы сотворили.
- Конечно, Владимир Ильич! Конечно же, нет!
И кому, посудите..?  Зарос чернобылом
                Иудушки-Троцкого мерзостный след.
И прочих… Только мы бесконечны! Нетленны!
- Прекрасный Иосиф! О, как вы…! О, как вы правы!
Гениальнее вас я не встречал на земле головы!
Мы бесконечней Вселенной!
Пусть солнце и звёзды хоть свой свет весь изольют,
Во мгле мавзолейной
Мы  навечно останемся тут! –
Так труп с трупом ведут заупокойные речи
Об эпохе, что создана ими, нечеловечьей.
Но продолжения диалога не слышит Семён.
Потому, что крылья над ним распростёр милосерднейший сон.
 

А над Каширою владычествуют соловьи.
Соловействуют про любовь, всё про любовь.
О любви.


                2009-2026