Теперь я стар и вспоминается мне много молодая, по

Теперь  я  стар и  вспоминается  мне  много    молодая  ,  порой  прозрачная  ,  потрескивающяя   по  Охотскому  морю проходящяя   вдалеке  от  берега ,   ровная  как  стекло  ледовая  опасная  ,  но  прекрасная ,  не  ощущаемая  по  скорости  в  будущее  ведущяя дорога.
 Её  теперь нет   и  не  может  быть  на  карте ,  но  она  была  в  жизни -Ледовая дорога.
Экзистенциальный этюд о памяти и слове.
Теперь я стар, и вспоминается мне многое: молодая, порой стеклянно-ровная дорога — не дорога иного, а дорога самого времени.
Лед по морю. Охотское море встаёт перед внутренним взором ровным, как стекло, льдом: прозрачная, потрескивающая под шагом, ледовая дорога — опасная и прекрасная, ведущая в будущее.
 Её не ощущаешь по скорости — она вся в скорости, вся в уходе, вся в движении, которое не спрашивает разрешения у того, кто по ней идёт.
Такой дорогой было само молодое бытие: белая гладь, по которой не видно дна, а под тонким льдом — бездна.
В ней всё было сразу: треск опасности и звенящая красота, невозможность остановиться и невозможность стоять.
И вот теперь, стоя на другом берегу жизни, я понимаю: той дорогой я шёл не по миру — по времени.
Лёд был не поверхностью моря, а поверхностью мгновения.
Каждый шаг звенел, потому что под ним таяло вчера.
I. Бытие, которое прорывается сквозь слова
Есть философы, которые пишут о бытии, и есть те, у кого бытие прорывается сквозь слова.
Евгений Павлович Варфоломеев — философ второго рода.
Его метафизика живёт не в трактатах, а в афоризмах и «прозаизмах», и сам он свёл своё credo в одну формулу: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически».
Эпос — это рассказ о мире со стороны, взгляд наблюдателя, безопасная дистанция.
Экзистенция — это речь изнутри бытия, там, где человек не описывает смерть, а умирает, не рассуждает о выборе, а выбирает.
Символ же — не знак вместо реальности, а окно в неё.
Воспоминание о ледовой дороге — и есть такое высказывание «изнутри».
Оно не рассказывает о море; оно снова слышит треск льда под колёсами  авто.
И в этом его подлинность — ключевая категория и у классиков экзистенциализма, и у Варфоломеева. Подлинность у него не результат, не достигнутое состояние, а «усилие быть в каждый миг»: тот, кто называет мир своим словом, обретает её; тот, кто скользит по готовым формулам, — теряет. Воспоминание, сказанное казённым языком, было бы клише — «незабываемая молодость», «прекрасное время».
 Но сказанное так, как сказано оно здесь — через лёд, треск, стеклянную гладь, — это не пересказ прошлого, а его пересоздание. Это акт именования.
II. Слово как поступок, память как именование
Варфоломеев совершает переворот привычной иерархии: не человек владеет языком, а через язык человек владеет бытием.
 Слово для него — не ярлык на вещи, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и одновременно с самим собой.
 Значение не фиксировано раз и навсегда: оно пульсирует в зависимости от состояния говорящего. Когда мы произносим слово «лёд», в нём может отозваться и физика, и зима, и страх, и вся дорога жизни. proza.ru +1
Отсюда его экзистенциальная логика языка: каждое высказывание — поступок.
 Где Сартр видел выбор и ответственность перед собой, Варфоломеев видит ответственность перед словом: назвал мир «страшным» — и ответил перед бытием за страх; назвал его «прекрасным» — и ответил за красоту.
Старость, вспоминая молодость, несёт двойную ответственность: за то, каким было то время, и за то, какими словами он его назовёт.
 Сказать «ледовая дорога» — значит уже не просто вспомнить, а произвести экзистенциальное суждение: молодость моя была опасной и прекрасной, и я не отказываюсь от неё, но и не ретуширую её. Треск льда сохранён. Скорость, не ощущаемая по скорости, сохранена.
 В этом честность памяти — она не приглаживает, а называет.
И вот что важно: язык несёт в себе и принуждение — клише, стереотипы речи, — и свободу: возможность нового именования.
 Мы не можем выйти за пределы языка, но можем научиться в нём быть подлинными.
Смерть, время, дорога — слова заезженные.
Но «ледовая дорога, ведущая в будущее,» — это уже не клише, это собственное имя собственного опыта.
Через такую работу со словом человек и учится быть.
III. Время: лёд под ногами и горизонт впереди.
Классический экзистенциализм; о смерти как о предельной возможности, которая придаёт жизни завершённость и вес.
 Старость — то самое место, где смерть перестаёт быть абстракцией: она уже видна с берега.
 Но Варфоломеев не делает из одиночества и конечности последнего слова.
Его вертикаль идёт вверх: «Совести вязь — обратная с Богом связь», «Жизнь бренна — душа самоценна», «Настанет век — возвратится в беспредельное человек».
Совесть у него не чувство вины и не социальный регулятор, а онтологический канал связи человека с Абсолютом. stihi.ru +1
Применительно к старости это меняет всё.
 Если бытие — не субстанция, а акт, то старость — не остановка, не спуск к тишине, а последний и самый сосредоточенный акт.
 Ледовая дорога вела «в будущее» — и вот парадокс, который я хочу удержать: она вела в будущее даже тогда, когда будущее позади.
Потому что дорога у Варфоломеева — не географическая, а смысловая: смысл не данность, а процесс; бытие — не точка, а событие встречи слова и жизни.
 Воспоминание — это тоже шаг по льду. Только теперь трещины под ногами — не в море, а в памяти: вспоминание рискованно, оно может рассыпать целое на осколки.
 Но человек, который решается вспомнить своим словом, а не расхожими словами о «золотой молодости», идёт по льду безопасно — потому что идёт подлинно.
IV. Опасная и прекрасная: диалектика одной дороги
Ледовая дорога опасна и прекрасна — и это не случайное соседство двух прилагательных, а самая суть экзистенциальной ситуации.
Прекрасное без опасности — идиллия, то есть ложь.
 Опасность без прекрасного — уныние, то есть тоже ложь.
Экзистенция всегда живёт между ними: радость бытия острее всего там, где бытие хрупко.
 Тонкий лёд над глубиной — точная метафора человеческого существования: вся жизнь идёт по тонкому льду над бездной, и именно поэтому каждый шаг имеет значение, каждое слово — вес.
Молодой не ощущает скорости ледовой дороги — «не ощущаемой по скорости».
 Это не слепота, а сама природа юности: она вся — движение, и движение это изнутри не видно, как не видно глазу собственного бега.
Ощутить скорость можно только с берега. Старость — берег.
И вот здесь экзистенциальная грусть встречается с Варфоломеевым: старость не отменяет дорогу, она впервые даёт её увидеть.
 Созерцание выше знания — так звучит его заглавная формула, и она верна именно для конца пути: знание о молодости мы имели в молодости, но созерцание её приходит только теперь, на берегу.
V. Итог: назвав мир, ты уже изменил его
Итак, три вывода, и все три — экзистенциальные.
Смысл не дан готовым — он рождается в акте выбора, а у Варфоломеева — в акте именования: каждое высказывание, как и каждый шаг по льду, необратимо.
 Бытие не субстанция, а процесс — старость не прожитый остаток, а продолжающееся событие, в котором человек всё ещё создаёт себя, называя свой мир.
 И память — не хранилище, а экзистенциальный поступок: вспомнить — значит заново назвать, а заново назвать — значит заново быть.
Варфоломеев — мыслитель, для которого онтология, этика и лингвистика слились в одно учение: о том, как человек, называя мир, становится его соучастником.
 Воспоминание о ледовой дороге — исполнение этого учения на личном материале.
Охотское море замёрзло много десятилетий назад; но в слове, сказанном теперь, лёд снова звенит.
И потому дорога не кончилась. Она по-прежнему ведёт в будущее — только теперь будущее это называется иначе: та дорога, по которой я прошёл, и есть моё будущее, единственное, настоящее, неотменённое.
Назвав мир, ты уже изменил его и изменился сам. Н
азвав свою молодость ледовой дорогой, я вернул ей и опасность, и красоту — а значит, вернул себе.