Шувани

Действия происходят в 1920 году, в начале осени в России, пригород
Орла и далее Крым.
Персоны:
Шувани Шукар - приёмная дочь барона, знахарка, ведунья;
Лексо Лайош - цыганский барон;
Зелфира - жена барона;
Янко - сын барона;
Ольга Александровна - младшая дочь Императора Александра III;
Николай (Всеволодович) Кудашев, князь, вольноопределяющийся 135-ого
Керчь-Еникальского полка), 17 лет, поэт.
Яков Моисеевич - ветеринар;
Зиновий Самуилович Кац -  портной.

 Историческая повесть

«Вот, великое множество людей,
которого никто не мог перечесть,
из всех племен и колен, и народов и языков…
Они не будут уже ни алкать, ни жаждать,
и не будет палить их солнце и никакой зной»
 (Откровение Иоанна Богослова 7:9, 16) .
   
    С самого рассвета и до позднего вечера по открытым всем ветрам степным просторам медленно тащились две дюжины цыганских кибиток, запряжённые костлявыми лошадьми. Табор орловского цыганского барона Лексо Лайоша уходил в далёкие и теплые края. Первой ехала добротная кибитка барона, а следом за ней –  чуть меньшая, принадлежащая шувани – ведунье табора, приёмной дочери барона и её названной матери Зелфире.
   Путь их лежал к Чёрному морю. Барон был хмур и задумчив… Полулёжа на бордовой бархатной подушке, вышитой золотой нитью витиеватым орнаментом, Лексо, нахмурив густые седые брови, одной рукой крепко держал свою курительную трубку в виде головы змеи с разинутой пастью и, отрешенно думал о чём-то своем. Он, казалось, совсем не замечал, что табак давно выкурен и пепел совсем остыл. Усталость, накопившаяся за последние годы, состарила его – некогда крепкого и сильного цыгана. Много было скитаний в его жизни, но всегда оставалась уверенность, что он вернётся в эти добрые края, а теперь мудрый барон чувствовал в душе холод, грусть и пустоту.  Настойчивый внутренний голос подсказывал, что навряд ли когда ещё он увидит эти бескрайние орловские поля, дремучие леса и седые привольные луга…
  Несколько вечеров до того, как табор снялся с места, старейшины обсуждали в шатре барона изменения в России и появившуюся враждебность новой власти и горожан к народу – скитальцу. В царские времена такое бывало крайне редко.
   Раньше состоятельные господа делали заказы барону на танцоров и скрипачей из ансамбля для своих праздничных вечеров, дамы ждали гаданий цыганок на тайных кавалеров, а ушлые евреи – скупщики потирали руки в предвкушении большой выгоды от перепродажи краденых лошадей и заработанных гаданиями драгоценностей…
  Теперь же всё изменилось!
Шёл третий год новой жизни... Россия, доверившись революционным настроениям и речам идеалистов и прохиндеев, вскормленных и финансируемых западными странами, как невинная девица была подвергнута обману шайкой фанатиков – революционеров. Политические вожаки и пропагандисты революции, воспользовавшись ситуацией на фронтах Великой войны, смущали своими жаркими речами о равенстве и братстве доверчивые народные массы, призывая к свержению самодержавия и установлению власти рабочих и крестьян. В результате, этими фанатиками, ненавидящими всё органичное, высоконравственное и прекрасное, сформировавшееся за тысячу лет, народ был поднят на восстание, и страна была обезглавлена, а затем и обескровлена!
Арест и убийство Императора, всей Его семьи и большинства представителей Императорской фамилии, а вместе с тем и истребление несогласных – лучших представителей аристократии, православного духовенства, выдающихся представителей науки, культуры, образования, промышленности, армии и флота за короткий срок ввергли страну в беспросветную пучину братоубийственной Гражданской войны. «Из огня, да в полымя!» – говорили промеж собой те, кто был пограмотнее и подогадливее других, но было уже поздно, колесо истории набрало мощные обороты…
Народ России разделился на два непримиримых лагеря – «красных и белых», готовые рвать зубами друг – друга, как обезумевшие дикие звери.
Жизнь в стране становилась как в сказке: «чем дальше, тем страшнее». Кто понял сразу, к чему ведут эти перемены, тот загодя успел покинуть Россию, а тот, кто надеялся, что смута вскоре прекратится, теперь бедствовал и голодал, либо, потеряв всё нажитое, пытался укрыться в отдалённых уголках страны, гонимый и преследуемый ...
Большинство граждан, не поддержавших большевиков, было обречено на насилие и рабское существование. Из страны продолжали бежать семьями и родами.
   Вот и цыгане потянулись в южные районы страны, где было пока что спокойнее.
Кочевники!..
– Посмотрите-ка, Яков Моисеич, цыгане и те уходят из наших мест. – обратившись к своему старому другу – бывшему хозяину ветеринарной лечебницы, а ныне отошедшему от дел старику, доживающему жизнь «как-нибудь», местный орловский портной Зиновий Самуилович Кац – солидного вида мужчина в засаленной чёрной шляпе с большими полями и потёртом лапсердаке. – Видно, не по нраву вольным гражданам свободной республики новая жизнь…
– Разве ж это жизнь?! – отозвался Яков Моисеевич, правя понурой клячей.
– А как иначе?! Это – неслыханное «шчастие!», о котором – таки следует рассказать и в других местах, что цыгане и спешат сделать. – изрёк с серьёзным видом портной.
– «Предупреждён – вооружён»! – как говорится. – ответил Яков Моисеевич, маленький, худосочный, похожий на скрягу – гнома и, поправив соскользнувшие на массивный нос серебряные, круглые очки, с завистью посмотрел в сторону уходящего табора.
– Неунывающий народ, вся жизнь в дороге, в поисках нового дня … – продолжил Кац. Мудрецы говорят, будто Сам Творец так радовался весёлому нраву цыганского племени, что не смог для него точно определить место на Земле. Вот потому и дозволил им жить везде, кроме самых холодных земель, чтобы босоногие цыганки не обморозили своих прелестей.
– Так и есть! Верно говорите, уважаемый Зиновий Самуилыч! Создатель любит песни и молитвы… Что же, никто из цыган не скажет, что он ищет свою землю! Коли бы они знали сами это место, то смогли бы уж его отыскать за всё время скитаний. – тут Яков Моисеевич, подняв воротник своего некогда чёрного, а теперь серо-грязного и засаленного на рукавах и карманах суконного пальто, ловко успел ухватиться за край телеги, удерживаясь на облучке.
– Вот и я говорю! Мы –  евреи ищем, где лучше, а эти шатаются по земле без всякой цели! Бездумное племя! Одно слово – скитальцы! – изрёк вдруг Кац с некоторым осуждением.
– Ну, что Вы! Этот народ, как вольный ветер, бродит по белому свету, делая мир ярче и веселее, чем и радует Самого Создателя. – неожиданно не согласился Яков Моисеевич. – Жизнь цыган не настолько беспечна, как может показаться на первый взгляд, уважаемый Зиновий Самуилыч. Поиск пропитания для многочисленного потомства даётся отнюдь непросто… Знаете ли, ведь этот народ единственный, кто не болел чумой в средние века. – спустя некоторое время задумчиво сказал старый ветеринар. И он был прав, в те годы, когда в странах, поражённых эпидемией чумы, народы вымирали целыми семьями и селениями, именно цыгане занимались захоронением многочисленных жертв эпидемий по всей Европе и каким-то чудом оставались живыми и здоровыми. Как раз об этом писал Епископ Авиньона римскому папе Клименту VI в середине пятнадцатого века. Однако причина неприятия этим народом той смертельной и заразной болезни так и осталась тайной.
– Цыгане надёжно сохраняют свои родовые знания и секреты уже не одну тысячу лет. Взять хотя бы кузнечное дело…– продолжил Яков Моисеевич, направляя клячу к своему теперешнему жилищу – маленькому флигелю между бывшей лечебницей и своим бывшим двухэтажным каменным домом, в котором теперь жили семьи каких-то большевицких функционеров.
– Знаю, знаю! Искусные у них в прошлом были кузнецы! – согласился Зиновий Самуилович. – Доводилось слухом пользоваться, будто ковали они необычайно крепкие клинки и мечи, которым не страшна была и коррозия. Это мне в Далёком прошлом мой старший братец рассказывал. А он, знаете ли, увлечён был холодным оружием и, мало того, изучал сплавы в университете, да, да! Так вот он мечтал, выпытать или выкупить у цыган этот секретный состав стали, который передавался от мастера к ученику.
– А я всегда считал, что цыгане все как есть обманщики. – Яков Моисеевич остановил уставшую лошадку и привязал к коновязи.
– Не мудрено, дорогой доктор! Я и сам, признаться, не доверяю им ни на грош! Так вот и брат мой рассказывал, когда спрашивал он старых кузнецов про секреты сплава, они, представьте себе, отвечали, что во время работы, мол, кузнецы увещевают металл на древнем языке предков. – Каково, а?! – с трудом слезая с телеги и отряхивая налипшую солому со штанов и лапсердака, сказал Зиновий Самуилович.
– Ну, заклинания не только цыгане используют. Это своего рода древняя гипнотическая песня… – взяв свой бесформенный кожаный саквояж, прослуживший ему долгие десятилетия, Яков Моисеевич снял шляпу, слегка поклонился и, таким образом, распрощался с товарищем, не сказав более ни слова...
   Зиновий же Самуилович перешёл на другую сторону улицы и усталой походкой, чуть наклонившись всем корпусом вперёд, семеня, направился в портняжную мастерскую, которая с недавних пор была также экспроприирована большевиками, но продолжала работать, правда, под новой вывеской: «Швейное товарищество ПотребСоюза».
Долго ещё не оставляла мысль известного Орловского портного о цыганах и их отъезде. Вспоминал он, как впервые столкнулся с цыганскими скрипачами и танцовщицами возле дома одного уважаемого генерала в начале нового века. Как он тогда, молодой помощник портного был поражён необыкновенным магнетизмом их музыки и пристальным взглядом юной красавицы – цыганки. А хозяин мастерской, заметив его состояние сказал ему тихонько: «Не смотри ей в глаза, это и есть ихняя ведьма цыганская! Сколько уж раз видал её за эти годы, она всё такая - же! Не стареет ни на грамм! Одно слово – ведьма! Они её зовут «шувани». 
  Цыгане тогда ехали к местному генералу на званый вечер в двух экипажах и громко пели, а скрипка ликовала в умелых руках кудрявого и темпераментного скрипача, выводя такие трели, что сердце трепетало у каждого, кто слышал эти чарующие мелодии. «Раз всё это есть, значит, так угодно Богу!» – подумал Кац и, вздохнув глубоко, вошёл в мастерскую...

***
   Цыгане… Откуда они пришли и куда все время идут? Точно никто не знает. Одни считают их выходцами из Индии, а другие утверждают, что этот народ пришел из древнего Рима, раз называет себя - «рома’». Одно известно точно, что это вольный, закаленный ветрами и жизнью народ тысячи лет, живет так, как жили их предки, не смешиваясь с другими народами, сохраняя свою самобытную культуру, язык и традиции. Все знания и навыки они передают своим потомкам в песнях и преданиях. Это как раз и помогает оберегать сокровенные тайны родовых мудрецов и искусных мастеров от инородцев.
    Письменной речи у них нет, хотя будто бы в средневековье был найден цыганский Священный Свиток, написанный на древнем языке этого народа. Об этом Свитке и о загадочных излучающих тепло металлических дисках с загадочными символами, похожими на цыганские амулеты рассказывают и по сей день старые шувано – колдуны цыганских родов. Диски эти, как и Священные Свитки – часть магических древних предметов, с которыми и пришел этот необычный народ на землю, так рассказывают старики-цыгане.
   В России первые цыганские кибитки появились с присоединением Малороссии в XVII веке, куда они проникли из Венгрии, Румынии и Сербии.
  В последующие два столетия, с расширением границ Российской Империи на запад, особенно после присоединения Бессарабии и Крыма, количество цыган в России сильно увеличилось. Этот народ проживал с давних пор на Кавказе и в Средней Азии. В Армении их называли боша, в Азербайджане-карачи, а в Средней Азии- люли или джуги и мазанг.
Самая большая группа российских цыган – ром;. Это и русска ром;, народ, прибывший в северо-западные части России из Польши, и другая крупная группа цыган ром; – кэлдэрары, или котляры, пришедшие из Румынии. В России много и небольших групп ром; – сэрвы, влахи, кишинёвцы, крымы, урсары и ловари.
   Кому не приходилось встречаться с этим непоседливым и свободолюбивым племенем? Нет народа на свете, который бы пользовался такой известностью, как цыгане. Часто люди встречают цыган с опасением, но всегда с любопытством. Может быть, оттого, что жизнь этого народа, привычки и сама наружность слишком необыкновенные, что и вызывает у других людей интерес. Есть такое поверье, что цыгане приходят всегда незваными…
   Действительно, в каждую страну, цыгане являлись по-разному. Одних они обманывали, рассказывая о притеснениях, другим рассказывали о себе небылицы, третьим показывали фальшивые документы…
   Рассказывают, будто в Германии цыгане впервые появились на берегах реки Эльбы ещё в средневековье. Пришли они туда шайкой человек в триста, полураздетые, голодные и грязные... Показали немцам письмо, будто от польского короля, в котором он рекомендовал этих людей как трудолюбивых и добропорядочных. Письмо это, как оказалось, было поддельным, но было уже поздно. Немцы, глядя на оборванцев, сжалились и поверили им, добродушно приняв на своей земле.
Прошло время и ромалэ, собравшись в одночасье, отправились во Францию, где назвали себя христианами, будто бы исполняющими свой добровольный обет, который они наложили на себя, за грехи своих отцов, обет странствования по чужим землям. Французы тоже поверили им и приняли на своей земле с жалостью, как странников, и даже прозвали их «кающимися грешниками».
Да вот только цыгане не могли оставаться на одном месте и отправились по миру дальше.
   Придя в Венгрию и Испанию, они представились египетскими христианами, которых прогнали из Египта турки. Поэтому испанцы прозвали их египтянами, а венгры, столкнувшись вскоре с этим народом поближе, назвали их «фараоновым отродьем». Так цыгане и разбрелись по всей Европе. При чём, будучи сметливыми, они, на самом деле, совсем не исповедуя никакой религии, но наученные опытом, всегда без всяких отговорок «для виду» принимали веру того народа, в земли которого они приходили. Как бедных страдальцев-единоверцев их охотно пропускали к себе и христиане, и мусульмане.
   Так вот придя в Европу, хитроумные скитальцы подметили, что там большим уважением пользуются родовитые семейства – представители аристократии. И они тут же договорились называть своих вожаков – «баро» или баронами, чтобы их тоже все уважали. А самые пронырливые и находчивые подметили в Европе известные слабости и недостатки людей – невежество, легковерие, любовь к зрелищам и хвастливость. Тогда цыгане, помимо песен и танцев, тотчас принялись за ворожбу, гадание и лесть.
   Так что, это хитроумный и ловкий народ! С давних пор везде ромалэ жили и живут по-своему. Только в мелочах, например, одежде, некоторых словах они взяли от тех стран и людей, среди которых оказались. Но суть цыгана осталась прежняя. На самом деле, он до сих пор тот же, каким и пришёл в наш грешный мир. Этот народ всё так же чуждается других людей, не принадлежащих к его племени, всё так же пренебрегая трудом и всё так же ловок и хитёр в своих бесполезных, а иногда и вредных для других людей занятиях…
               
                ***
Мелкий осенний дождь сыпал с самого обеда и под вечер листья клёнов и тополей повисли понуро как уши мокрого зайца… Природа нехотя смирилась с неминуемой сменой времени года и перестала сопротивляться сырой и промозглой осени.
– Доброго вечера, многоуважаемый Зиновий Сымуилыч! – стряхивая со шляпы капли дождя, громко поприветствовал по обыкновению пришедший без приглашения Яков Моисеевич. – Не хотел было к Вам в такую непогодь идти, а потом вдруг вспомнил, что мы с вами – таки не отметили ни Йом Кипур (Судный день – примеч. автора), ни Суккот (праздник Кущей – примеч. автора), ни Шмини Ацерет с Симхат Торой… Всё нам как-то не удавалось, некогда, да страшно, как бы не узнал кто и не сообщил куда следует… А вот нынче увидал я цыган-то и подумал, смелые они! Намного смелее нас – иудеев! Никто им не указ! Снялись враз всем табором и ушли…
– Проходите, проходите, уважаемый Яков Моисеич! Повесьте пальто на вешалку возле печки, пусть обсохнет от жара моих дров. Вы ведь не просто так пришли? Видал я, как Вы дрожали под дождём возле лавки с керосином. Я так и подумал, что поздно вернётесь домой, когда уж Вам топить Вашу старую, дымящую печку, вот, думаю, скоро Вы ко мне явитесь, как всегда, с вечерним разговором… – подметив жадность старого ветеринара, вежливо сказал портной Кац.
– Таки не только с разговором я изволил к Вам заглянуть на минутку, вопросы меня гложут… – неожиданно ответил Яков Моисеевич, аккуратно расправив своё мокрое пальто у разгоревшегося пламени печи. – Занятный вопросец у меня имеется к Вам, достопочтенный Зиновий Самуилыч…
– Так-так! Что же Вас так озаботило на ночь-то глядя? – поинтересовался портной, отложив свои большие портняжные ножницы в сторону и свернув исчерченный мелом, ещё не раскроенный кусок плотной шерстяной ткани.
– Вопросец-то мой не особо может и сложный, но определиться с ним я не в силах, так как он касается Вашего мастерства. – сохраняя загадку и увлекая друга, старый ветеринар уселся в пододвинутое портным к печке высокое деревянное кресло.
 – Ну-тес, уважаемый Яков Моисеич, не томите! Сказывайте, в чём же Ваш интерес? А то уж я было думал, вы и впрямь на минутку заглянули и чаю не попьёте.
– Что же, раз Вам так угодно, составлю Вам компанию… Я, признаться, тороплюсь, но для Вас, дорогой мой друг, у меня всегда есть свободные минуты… – ветеринар выдохнул довольно, будто только этих слов и дожидался.
– Что же, прошу к столу! Будет нам и беседа, и чаепитие, а пока что прошу отведать гефилте фиш. Я таки сподобился нынче приготовить себе на ужин. Но я поделюсь с Вами, так уж и быть. А Вас попрошу об одной маленькой услуге… Завтра к Вам придёт молодая дама со своим питомцем. Уж окажите любезность, посмотрите эту чудо – юду, долго ли ей осталось?
– Таки ей бы лучше в лечебницу, пусть бы рассказала, что её беспокоит… Я не дамский доктор, вы же знаете! – удивлённо ответил Яков Моисеевич.
 – Так я же не за даму ходатайствую, а за её собачку…
– Ах, собачку посмотреть, хорошо! Посмотрю… – чуть чванливо ответил ветеринар и сел за стол. – Да-с, дорогой мой друг, когда-то по завершении череды осенних праздников в Симхат Тору в синагоге заканчивался годовой цикл чтения Пятикнижия и начинали новый цикл весёлыми танцами… – переводя тему, сказал ветеринар, беря со сковороды рыбу, превосходящую в размерах оставшуюся.
Ужин завершился нескоро, потому как Яков Моисеевич, несмотря на ограничение по времени, каждый раз вдруг вспоминал что-то особенно его волнующее и, меняя тему разговора, с большим вниманием и интересом расспрашивал старого друга то об одном, то о другом. Дрова в печи прогорели и пальто со шляпой давно высохли. Дождь за окном прекратился и на небе появилась луна…
– Вот меня нынче увлёк один вопрос… – нарушив молчание вдруг сказал ветеринар.
– Да, что Вы? Какой же это по счёту? – поинтересовался портной, устало глядя в окно…
– Я всё хочу поговорить о нём, но Вы, любезный друг, всё время меня отвлекаете пустяками… – ответил ветеринар. – Вот я и думаю, вот приедут цыгане куда-нибудь на Кавказ или в другие какие земли, да хоть бы и в Италию или Испанию, при желании они ведь легко могут затеряться среди местного населения. Не так ли? Но сколько уж они везде скитаются и всё равно остаются цыганами. Как, к примеру, их вот от местных отличают? Наружность у них за тысячу лет никак не поменялась. Думаю, благодаря тому, что они держатся обособленно и не смешиваются с другими народами.  Коли они одежду свою сменят, никто не отличит, я так думаю.
 – А вот и нет! Разве Вы не замечали, что лицо цыгана смуглое, с небольшим согнутым носом. Волосы густые, жесткие и чёрные, как смоль, а глаза, большие, тоже чёрные и светятся то дикостью и хитростью, а то лукавством. Совсем не как у других народов. А уж про гибкий и стройный стан цыган и их живость и ловкость и говорить не буду, нет, их ни с кем не сравнить! Так что я бы их никогда не спутал ни с кем… – рассудительно добавил портной, широко зевнув, намекая другу на поздний час.
– Говорят, что цыгане никогда не мыли ни лица, ни белья, которое носили на себе, как бы оно ни было грязно. Цыгана смочит и помоет дождик, обсушит солнце, а ветер сдует с одежды пыль дорог, вот и всё его омовение, и очищение. Да и одеваются они всегда во «что Бог послал» – зипуны, рубахи, шаровары, а иногда их костюм не только необычный, а немыслимо странный.  – продолжил свои рассуждения Яков Моисеевич.
– Это факт! Нечистоплотный народец! Правда, цыганки у них, я думаю, всё ж таки следят за собой. Вот, как сейчас помню, увидал я одну красавицу много лет назад и с тех пор забыть её не могу… На ней была простая холщовая рубаха с глубоким вырезом на груди, полосатый передник красного цвета поверх юбки, цветная шаль, накинутая на плечи… А через рубашку торчали её упругие груди … – портной, увлекшись воспоминаниями, приставил к своей груди обе руки, со сложенными в фигу пальцами …
– Вон оно что! Я так и думал! Я так и знал, что Вы, мой друг – ходок! Видите, Вы красоту и под холщовой рубахой всё примечаете! Не потому ли и портняжить изволили, чтобы мерки с девиц снимать? – лукаво воскликнул фельдшер.
– Ну, что Вы, право слово! Не надейтесь меня засмущать! Не в том мы с Вами возрасте… – ответил, улыбаясь старый портной. – А сколько на них золотых и серебряных браслетов, монет, побрякушек, большие серьги кольцами…
– Вот – вот! Пока разденется, уж ты и заснул, забыл зачем она тут… – довольно пошутил Яков Моисеевич, явно уводя разговор в интимное русло. – А не доводилось ли Вам, мой друг с молодых цыганок мерки снимать и шить для них какие-нибудь юбки? – спросил он почему-то вдруг совершенно серьёзно.
 – Нет, не доводилось. Так они же сами для себя всё шьют. У них, я знаю, особенного кроя юбки – «Индира» называются, их цыганки сами шьют руками из прямоугольного полотна. Когда изнашивается подол юбки, пришивают новый волан. А поверх юбки надевают фартук. – задумчиво пояснил портной, проявив свою профессиональную осведомлённость.
– Про фартуки я наслышан. Они, что ни своруют, всё в фартук прячут, это известный факт! – ухмыльнувшись, сказал Яков Моисеевич.
– А вот и неправда! Фартук у них поверх юбки, в него они не кладут свою добычу. Для этого, друг мой, у них есть хитрость – нижний передник с большим карманом, в который они и складывают всякую всячину. Помнится, однажды на ярмарке я встретил такую красивую и ладную цыганочку, что прямо циттэр (дрожь – идиш, примеч. автора) по всему телу прошёл! Глубокий вырез и открытые плечи её манили и увлекали! Ах, Яков Моисеич, где те наши юные годы?  Золотые и серебряные монеты, бусы и всякие подвески переливались на её высокой груди, не видавшей ни корсетов, ни подвязок и были божественным отображением её женского начала! Так и хотелось стоять, наслаждаться её сладким, манящим запахом!.. – портной закрыл глаза рукой и покачиваясь, глубоко вздохнул.
– Вот каков Вы, однако! На сон-то грядущий понарассказывали мне такого, что теперь уж и не усну… Рядом с цыганкой, думается мне, друг мой, быть опасно! Я вот с детства знаю, что бывали случаи, коли цыганка касалась чужого цыгана своей юбкой, его могли посчитать осквернённым и выгнать из табора.  Потому как нижняя часть тела у цыганок считается нечистой, потому они так и скрывают её под кучей юбок.
– Что Вы говорите? Не знал! Вы, Яков Моисеич, уж извольте быть осмотрительнее и не сближайтесь с красавицами – цыганками, а то мало ли!.. Надо же, какая дикость и невежество! – удивлённо пробормотал Зиновий Самуилович, глубоко вздохнув и, недоуменно посмотрел на щуплого старичка –ветеринара, считавшего себя ещё способным на сближение с противоположным полом и непременно красавицей…
Долго ещё беседовали старики обо всём. Разошлись они почти в полночь, когда луна была уже высоко и ярко освещала дорогу от дома портного до неказистого флигеля некогда состоятельного Орловского ветеринара Якова Моисеевича.
                ***
Что касается одежды цыган, что так вдруг увлекло двух старых друзей и доставило им удовольствие во время обсуждения красивых и нарядных молодых цыганок, то всем известно, что цыганки особенно любят яркие шали. Красавицы накрывают ими плечи, носят на голове или бёдрах. В шаль укутывают грудных детей, когда уходят вместе с ними на заработки. Носят цыганки и платки, которые считаются символом замужней женщины. До замужества, девушка чаще всего ходит с непокрытой головой, но как только выходит замуж, платок становится для неё обязательным. Цыгане считают, что именно платок защищает от солнца, от пыли и грязи, удерживает волосы, а ещё служит оберегом от злого глаза.
  Мужчины одеваются не так ярко, но у них тоже есть свои предпочтения. Они любят носить широкие рубахи навыпуск из блестящей ткани – шёлка или атласа. Рубаха должна быть либо цветастая, либо однотонная, с широкими рукавами, с воротом апаш. Поверх неё надевают жилетку или короткую куртку с орнаментом, который пришит сверху или вышит.
Цыгане во все времена любили высокие расшитые сапоги с широким голенищем, подчеркивая богатство и достаток. Брюки подпоясывали широким кожаным или тканым поясом, заправляя в сапоги так, чтобы они пышно спускались на голенище. Ремень делали узорчатым и украшали камнями и клепками. К нему прицепляли массу полезных вещей: плётку, нож, мешочки с травами и табаком, засушенную летучую мышь – цыганский оберег. Важным предметом мужского костюма считалась трубка, богато украшенная полированным деревом, костью или металлом. В левое ухо мужчины часто вдевали серьгу, потому что считалось, если проколоть мочку в определённом месте, то у человека всю жизнь будет острое зрение. Обычно проколом ушей занимались кузнец или колдунья табора.
   Так что цыган невозможно ни с кем спутать. Есть у них и ещё одна отличительная черта. Этот удивительный и ни на кого не похожий народ неимоверно ленив и беспечен.  Трудиться, как другие, цыгане считают зазорным и скорее будут выпрашивать или воровать, чем примутся за работу. Даже приготовление пищи представляет для них затруднение. Чаще всего они едят мамалыгу (круто заваренную кашу из кукурузной муки или крупы – примеч. автора). Кочевая жизнь с незапамятных времен развила в них огромную наблюдательность, хитрость, пронырливость, умение приспособиться к обстоятельствам, действовать на суеверие людей, поэтому другие народы видят в них чародеев, предсказателей и искусных гадальщиков.
Много веков правители разных стран пытались приструнить цыган и отучить от тунеядства, но никому этого так и не удалось.
   В своё время в России Екатерина II своим указом причислила цыган к крестьянскому сословию, мало того, цыганам разрешалось по желанию и при подходящем образе жизни приписывать себя к другим сословиям, правда, кроме дворянского. Так что к концу царствования Александра III Александровича цыган мещанского и купеческого сословий в России стало достаточно много.
   Появились среди оседлых цыган и профессиональные артисты.
   Среди пришедших в Россию цыган особенно выделялись сэрвы, которые происходили из румынских цыган. Сэрвы более других своих собратьев переняли у славян не только оседлый образ жизни, но и одежду, слова и желание учиться.  Часто они вовсе не говорили по-цыгански. Среди них было много образованных людей, и они были более других цыганских племен склонны к переходу на оседлый образ жизни.
 Как раз среди цыган-сэрвов было особенно много певцов и музыкантов, любимцев публики. Увлечение цыганской песней и пляской началось в России еще при Елизавете Петровне, а через сотню лет стало особенно популярным. В начале XIX века чаще всего цыгане исполняли подлинные цыганские и русские народные песни, а к середине века в цыганских хорах стали исполнять русские романсы с неповторимым цыганским колоритом.
   Кочевало по России ещё одно цыганское племя – урсары, выходцы из Придунайских земель, которые промышляли поводарством – показом дрессированных медведей на ярмарках и всяческих гуляниях в городах и сёлах.
   Но всё же большинство цыган России вели привычный им кочевой образ жизни. Далёкие дали звали в путь, суля им открытие сокровенных тайн предков. Считалось, что только кочевому цыгану благоволят родовые духи и Сам Создатель. Об этом пелось в песнях, рассказывалось в преданиях.
  Мудрецы, передавая свои знания – молодым цыганам рассказывали легенду об избранности цыган, явившихся на Землю и принесших с собой семь священных предметов. Эта древняя легенда гласит: «Когда все священные предметы – три диска, два свитка, кинжал и чёрное зеркало вновь будут собраны в одном месте, тогда откроются сокровенные тайны мироздания и распахнётся потайной проход в родные края для живущих на Земле цыган».  Однако эти предметы будто так и рассеяны по миру. О каждом из них у цыган есть своя история.
Например, о Священных дисках, рассказывают, что, если эти диски полить кровью чистокровных цыган, то эти древние предметы «вкусив нужную кровь» словно бы оживают и в столбе их яркого голубого свечения можно разглядеть образы предков и очертания родных мест, которые пришлось покинуть этому народу, спасаясь от смертельной катастрофы. Только настоящая ведьма или колдун – шувани или шувано может вынести необычный гул этих Священных дисков и понять предупреждения и предсказания предков… Потому-то и ходят цыгане по миру, в надежде, что свершится чудо и, найдутся эти священные предметы. А пока они бродят из страны в страну, продолжают удивлять своими талантами и способностями. Знают они и умеют совершать неподвластные пониманию обычного человека чудеса. Что удивительно, существует много свидетельств, как цыгане словом исцеляют больных, усмиряют непокорных коней и усыпляют на время диких зверей.
 Считается, что если цыганка кому-то вслед бросит слова проклятий, то несчастному несдобровать… Не будет ему спасения и исцеления, пока не найдётся знахарь сильнее и мудрее того, кто наложил это проклятие. Потому многие народы и сторонятся цыган. 
Множество цыганок – гадалок приходят на ярмарки и площади городов за сбором подаяний. Эти «колдуньи» – «седьмые дочери седьмых дочерей», как они сами себя называют, выбрав людное место на ярмарке, садятся рядами на корточки, и уже одним своим таинственным видом привлекают к себе многих охотников и охотниц до ворожбы и гадания. Другие же цыганки ходят с малыми детьми по лавкам и возам, просто выпрашивая милостыню. Также промышляют цыгане и цыганки по деревням, гадая, воруя и, стращая доверчивых людей разными проклятиями. Излюбленными фокусами их во время переходов с места на место считаются отвод глаз, гадание на «смертную порчу» на свежем курином яйце, принесённом хозяйкой и вмиг становящимся тухлым с почерневшим белком в руках цыганки, а то и на напущение на несогласного человека злого духа –  Милалы, бросая к ногам противника ворону с привязанной второй головой. Считается, что духа этого в виде двуглавой вороны призывают для порчи людей, чтобы человек стал злым, нервным, кричал как ворона. Самое необъяснимое, что человек и впрямь вскоре начинает кричать, как ворона во время церковных богослужений и по ночам. Снять это наваждение и исцелить беднягу может только сильная цыганская шувани.
    Всего несколько веков прошло с тех пор, как цыгане стали кочевать по бескрайним русским просторам. Возможно, суровый климат России раньше не особо привлекал их. А вот южные земли манили…  Потому цыганские таборы один за другим отправлялись за Карпаты в щедрые и теплые места Приморья.
  Так сложилось, что ни одна попытка сделать всех цыган оседлыми, закрепив их за определенной местностью, так и не удалась. В крестьяне поступили лишь единицы, а большинство так и продолжало исповедовать кочевую жизнь.
…В Российской империи жёстко к цыганам относились лишь в царстве Польском. Там цыган преследовали, сажали в кутузку и изгоняли из городов и селений, а для полиции была введена денежная премия по поимке цыган. И результат такой политики был очевиден, из Польши цыгане переместились в другие регионы Российской империи и на Балканы.
   Но уже после очередного разгрома восстания в Польше, Император Александр II, в пику дерзким полякам, повелел считать всех цыган, живущих на территории Российской империи, обладающими теми же правами, что и остальные народности. И дороги Польши снова были забиты кибитками с этими весёлыми и предприимчивыми людьми.
При том же Императоре Александре II этот хитрый народ нашёл лазейку от рекрутской повинности. В Крыму они скопом записывались в татары и делали вид, что переходят в Ислам, что позволяло им избегать службы в армии. Как известно, татар, исповедующих магометанскую веру, на службу в Русскую армию тогда не брали. Но, время шло, менялись правители, законы и требования…
   Во время своего царствования Николай Первый Павлович приказал привлекать цыган на военную службу, как и другие народы, населявшие Россию. По стране устраивались облавы на мальчиков - цыганят, которых отправляли в кантонисты и затем на службу в армию. Многие из них позже стали казаками и верно служили в казачьих войсках. В большинстве своём это были ловкие, смелые и бесстрашные воины. Любовь цыган к лошадям снискала им славу лучших коновалов –  конских лекарей. После смерти царя Николая I в России про цыган как- то позабыли, и никто уже их не вылавливал. А путь в страну для этого кочевого народа так и остался открытым.
  Всем известная страсть цыган к торговле и мене лошадьми стала основой для весёлых рассказов и баек в народе. Долгий опыт и навык изловчил цыган в этом деле даже больше, чем кого-либо другого. Цыгане, как известно, не только знатоки лошадей, они ещё умеют выгодно их сбывать. При этом примечательно, что лошадь в прошлые времена долго была почти единственным товаром, которым они торговали преимущественно на ярмарках. Отправляясь туда, они обыкновенно скупали по деревням заморенных или порченых лошадей, часто уводили с собой и отставших от обоза или потерявшихся где-нибудь в захолустье.  Цыгане всех их откармливали чаще всего лопухами, чтобы лошадь казалась сытой – бокастой.  Бывало, что и насильно поили лошадь водкой, чтобы она была бодрее и даже подкрашивали ей шерсть. Таких лошадей цыгане и вели на ярмарку, стараясь продать или выменять на лучших коней и получить при этом выгоду. Купит, бывало, какой мужик такую лошадку, позарившись на дешевизну, пока доведёт её до своего дома, она разомнётся по дороге, облегчится много раз и ко двору нового хозяина идёт, еле ноги передвигая, бока ввалившиеся, мослы того и гляди кожу прорвут, а на базаре была сытая и бодрая…
   Что же касается ремёсел, то для всех бродячих цыган существовало только одно ремесло – кузнечное. Их к этому занятию будто призывает тот неугасимый костёр, который горит постоянно в цыганском шатре. Да и по простоте своей, кузнечество сподручнее других занятий для бродячего цыгана. Мехи кузнечные, молоток и небольшая наковальня – немного займут места в его повозке. А главное, это такое ремесло, без которого нельзя обойтись в бродячем цыганском быту, где постоянно требуется или подковать лошадей, или починить телегу.
   У цыгана-коваля материал для работы почти всегда бесплатный. Переходя со своим шатром с места на место, он обыкновенно прибирает к рукам найденный по дороге всякий кусок железа, выброшенный кем-нибудь, или плохо припрятанный и забирает себе.
  …Что же, смена власти приносит новые правила и порядки, которые не всегда на пользу и на радость простому люду. Вот и теперь, в новом двадцатом веке от Рождества Христова в благодатных и бескрайних землях Святой Руси многое изменилось! Города и веси, с давних пор известные своими мастеровыми людьми, богатыми дворянскими усадьбами и поместьями, всего - то за пару лет после свержения Императора и затем и Временного правительства стали черны и пустынны от пламени и копоти революционных пожаров…

***
  Далеко позади остался город Орёл с его добрыми и не очень жителями. Табор Лайоша продолжал свой путь в тёплые края. Барон Лексо смотрел на унылую окружающую картину, думал и рассуждал, а порой, даже спорил сам с собой.
   В некогда крупных усадьбах по пути следования табора царила разруха, зияли своими пустыми глазницами выбитых окон каменные руины дворянских домов, на вёрсты тянулись запущенные виноградники, страдая в предсмертных муках темнели обгоревшие благородные лиственницы и каштаны парковых аллей, заростали крапивой и чертополохом разрушенные зимние сады и цветники.
   «Лишь сосны и ели, дубы да берёзы покамест стоят нетронутыми… Крепко, видать, в головах русских сидит поверье, что «берёзой печь топить – свой род губить!» «Берёза – берегиня – матушка русской земли испокон веку, ценное дерево!» - Так они говорят. Правда, господа-помещики любили треск березовых дров в усадебных каминах. От таких дров тепла намного больше. Про дуб так и вовсе разговора нет! Дуб – дерево важное, благородное, растёт долго, крепость его, как у камня, разве надумает кто дуб за просто так в огонь бросать? Дуб растят поколениями. Не один десяток лет потребуется, чтобы дерево выросло. Ну, а соснами да елями очаг не топят, опасный в них смолистый дурман» – рассуждал Лексо, соглашаясь со своими мыслями и, в такт кибитки, кивая головой...
   Многое изменилось за последние годы в мире! А в России и вовсе все перевернулось с ног на голову! Новая власть усердно взявшись за неведомую дотоле «коренизацию», выдумывала новые законы и правила. Каждый народ теперь должен был на своем родном языке говорить и писать. Новая власть решительно старалась нести в массы поголовную грамотность. Для этого создавались алфавиты для бесписьменных языков, важные государственные документы требовалось теперь переводить на многочисленные языки малых народов - такая была идейная задача – сравнять меж собой все народы и укрепить доверие к Советской власти – гаранту равенства, братства народов в рабоче – крестьянской стране. «Много всякого появилось необычного, непонятного для обывателя. Вот, хотя бы такое – стало вдруг под запретом упоминать, что ты русский. Любого другого называй и не бойся, хоть татарина, хоть мордвина, а себя русским – нельзя! А, коли скажешь хоть бы в шутку, мол, «да мы – то русские не лыком шиты!» – глядь, а на тебя уж куда следует донесли, «так и так, мой сосед – шовинист, не любит другие народы!». И, гляди, опустел соседский угол, а постарается «доброжелатель» – доносчик, так и получит ордер на увеличение жилплощади…» – вспоминал   барон слова своего старого знакомого, бывшего почтового служащего Евсея Нилыча Башмакова.
  «Русский человек будто особую вину на себя принял! Вот как вышло! Оно, конечно, может и не повсюду так, но народ зря говорить не станет! Что было, что будет, никто толком и сказать не может. Иной раз и знатная гадалка не сообразит, чего нагадать, карты да линии на руках, вишь, на такие вопросы ответов не дают!» – рассуждал бывший почтарь…
Отчего так происходило? Кто же скажет прямо? Некоторые считали, что всему виной евреи – большевики – руководители партии и революционного движения, которые русских не признавали достойным уважения народом и пытались выбить из русского человека почитание к своим предкам, религии, истории и культуре. А другие думали, что таким образом хотят для однообразия стереть грань между малыми народами и великим русским…
  Оно, конечно, может и не повсюду так было, но народ зря говорить не станет! Что было, то было, дай-то бог, чтобы быльем поросло!
Правда вскоре и сам Евсей Нилыч как в воду канул, пропал бесследно после облавы красных. Кто бы знал, что немощный старик помогал белогвардейцам в изготовлении разрешительных справок и поддельных мандатов новой власти…

«Что будет дальше? Куда бежать от разрухи и притеснений? Как спасти детей?» – эти и другие вопросы не давали покоя многим людям, в том числе и цыганскому барону Лексо Лайошу – известному в прошлые времена конокраду, перед которым снимали шляпы все мужчины табора, а иной раз и городские господа.
Что и говорить, давно жил этот цыган на свете, многое повидал, было, что вспомнить, сравнить и обдумать!
     Лексо был прирождённый вожак! Смелый и хитрый как сам дьявол! Не было для него преград. Ни замки, ни заборы не могли уберечь то, на что положил он свой острый глаз!
После кончины старого барона, водившего полвека многочисленный свой табор к тёплому морю и обратно, свободный народ избрал вожаком Лексо и не прогадал! Развернулся молодой барон во всю свою мощь. Тут тебе и ансамбль с нарядными красавцами музыкантами, и певцами, гадалки и танцовщицы такие, что сердце трепетало от восхищения, и мастеровые, которым удавалось и коня подковать и сапоги починить, были и золотых дел мастера, литейщики и кузнецы, только про конокрадов говорить вслух не дозволялось ни в таборе, ни в миру, но они тоже были.
А ещё жила в таборе Лексо сильная ведьма – шувани – его приёмная дочь Шукар… Много лет назад грязная и голодная малышка не старше пяти лет, смело подошла к молодому красавцу Лексо в захудалой сербской харчевне, её не по возрасту умный и проницательный взгляд поразил цыгана. Она прислонила свою кудрявую и нечёсаную голову к стене и молча смотрела на него, не моргая мудрыми глазами старца, будто читала его историю по невидимой книге.
– Коней крадёшь? Не надо тебе того вороного жеребца уводить! Не послушаешь меня, друга потеряешь! – сказала она, грудным, совсем не детским голосом.
Не послушал Лексо девчонку... Как раз той ночью они с друзьями решили выкрасть из конюшни богатого промышленника вороного жеребца, но неожиданно случилась облава и верный друг его был убит...
– Ром, почему не послушал меня? – услышал вдруг он знакомый голос возле той самой харчевни ранним утром другого дня.  – Не поверил? А зря! Не верь глазам, сердцу верь! Не гляди, что я мала и неказиста, ром! Моим годам нет числа! Ме жав туса! (цыг. – с тобой пойду!) – давай, покорми меня и поехали! – уверенно сказала девчонка, не прося, а приказывая твёрдо и уверенно…  Так в таборе Лексо появилась эта необыкновенно красивая и загадочная девочка – шувани, обладавшая особыми знаниями и магическими способностями. Всем она себя назвала Шукар, а спустя короткое время, весь табор знал, что это не простая девчонка, а ведающая сокровенные знания ведьма, с которой, спустя годы, не могли сравниться знахарки ни в крымских, ни в закарпатских землях, где приходилось кочевать табору Лайоша. Молодая жена Лексо приняла девочку и заменила ей родную мать, о которой та ничего не помнила. Шли годы, росла сила и власть Шукар. Давно уж она перестала развлекать детей и их матерей разными фокусами и своими песнями. Когда вошла она в зрелую пору, то пожелала уединиться в отдельном городском доме, где принимала для совершения ритуалов и гадания жителей города Орла и округи. Лексо, души не чаявший в приёмной своей дочери и искренне почитавший её дар, купил для неё небольшой дом на окраине города. 
  Шукар никогда не оставалась одна. В её доме жили верные помощники, часто приходила из табора мать Зелфира. Для цыган шувани была сродни божеству: она удивляла их своей особенной природной мудростью, магическими способностями, знанием ритуалов, целебных трав, которыми она лечила цыган. По старинным цыганским законам, без шувани не мог решаться ни один вопрос жизни табора, по любому мало-мальски значительному поводу за ответом цыгане шли к ней.
Спокойное время… И хороши же были годы при покойном императоре Александре III миротворце, да и при сыне его Николае Втором Александровиче до девятьсот пятого года – до самой Русско-японской войны! Жили, как встарь и не тужили. А потом всё пошло кувырком! Двое сыновей барона ушли казаками на войну и сгинули в далёких краях – на краю света!
Крепкие были сыновья, ловкие и смелые наездники! Сами пошли в казачий полк добровольцами, как и их друзья… Казаки цыган уважали за смелость, хитрость и ловкость в разведке и в бою. Кони для цыгана – верные спутники! А сколько хитростей знали цыгане по уходу за ними! Как умело они приучали своих коней к разным трюкам, которые часто спасали казаков в бою. Много вёсен и лет прошло с тех пор, много воды утекло, всё изменилось, но отцовское сердце хранит любовь к сыновьям и не отпускает из памяти их образы!..
Цыгане, покачиваясь в такт кибиткам, как и их предводитель, с глубокой грустью рассматривали печальные пейзажи, думая каждый о своём…
   Жалкие виды неухоженных и разорённых крестьянских хозяйств, соломенные крыши, большая часть которых была скормлена еще прошлой весной чудом уцелевшей скотине, говорили о разрухе нового времени, поразившей степенную Россию.
  Любил Лексо Россию необъяснимой любовью, оттого и печалило его душу происходящее с этой доброй страной и её народом. Особую привязанность испытывал он к орловским местам. Может быть, оттого, что именно там прошли самые счастливые годы его молодости… Как же красив бывал город Орёл по весне в облаках цветущих садов! А зимой, убранный серебром инея, убелённый сугробами… Да и народ, населявший эти добрые места был раньше в большинстве своём приветливый, трудолюбивый и отзывчивый! Многие годы с весны и до глубокой осени разноцветной россыпью стояли цыганские шатры на берегах широкой Оки. Дымились костры, звучала музыка и далеко слышны были цыганские песни, плясали и веселились дети и молодые цыганки, а седые и беззубые старухи, сидя у большого костра, смачно затягиваясь трубками, задумчиво слушали рассказы старейшин. Истории о мудрых предках в такие моменты запоминались на всю жизнь.
 Молодые ромалэ – безрассудно смелые парни, промышляя конокрадством, возвращались в табор лишь к утру, до большой росы…
  С давних времен так повелось, что вечные странники – цыгане вставали табором в этих дивных местах вдоль Оки и её притока Орлика на всё лето. Как раз недалеко от того места, где много лет назад Иван Грозный повелел заложить город-крепость для защиты южных рубежей Московского государства от набегов крымских татар. Теперь там город – крепость Орёл.
«Красивый город и добрые жители!» – думал Лексо.
«Сколько лет я уходил и возвращался?!» – прошептал он вслух.
– Ты что-то сказал, отец? – оглянувшись, спросил его крепкий и рослый цыган лет тридцати, управлявший лошадьми.
– Вечер скоро, Янко, коням отдыхать пора. – ответил барон.
– Как скажешь, отец! Велишь подать знак?
– Вон у тех трёх дубов, на берегу реки встанем. – показав плёткой на вековые дубы у реки, сказал Лексо.
Вот так, кочуя по бескрайним российским просторам, незаметно для себя Лексо состарился. Всё чаще теперь вспоминал он о прошлом. Много всякого было в жизни, хорошо, что в памяти остаётся лучшее! Доброе и вспоминать приятнее…

***
   Путь от города Орла до Крыма неблизкий! На пути и лесной Брянск и, солнечный Симферополь или как его называют мусульмане - Акьмесджит. Именно по этим местам и держал путь табор старого Лексо в сторону теплого и богатого Крыма… Верные кони будто знали эту дорогу, шли уверенно, лишь изредка шевеля ушами, примечая то зайца в траве, а то и лося в зарослях непролазного терна, бузины и малины. На то и дана была им природная осторожность, чтобы чувствовать и понимать всё, что может уберечь их и людей от непредвиденной опасности…
– Подавай знак, Янко, тут на ночь встанем. – строго сказал Лексо сыну, присаживаясь на матрасе из сушёной осоки, уложенном поверх перины.
– Хорошо, отец! – цыган по-молодецки спрыгнул с облучка, подняв над головой сложенный кнут.
– Рэнды прилыджинэ ман прэ одова дром, дро одолэ жэ штэты (вот снова меня привело на ту же дорогу, в те же места… – спускаясь с задней части кибитки пробормотал грузный барон.
– Отец, зачем ты поспешил? Я бы ступеньки разложил! Шувани велела тебе помнить о своих годах!
– Шувани я слушаюсь, сын мой! Вот потому и сошёл сам! Знал бы ты, как мне хорошо! Совсем не чувствуют мои ноги ни боли, ни тяжести! Знатная у нас шувани! Знает своё дело! – барон довольно похлопал Янко по плечу и, откинув привычным жестом длинные седые кудри, снова надел свою полинявшую широкополую шляпу. Лексо в последние годы отяжелел… Хоть и помнил он, с какого лета его покойная мать считала его годы, всё равно не хотел называть свой возраст даже себе самому... Сильный дух и крепкое тело выделяло его среди других цыган, как выделяет глаз путника мощный дуб на опушке леса. Но годы брали своё. Больные ноги не давали покоя. Долго терпел он эту нудную боль и в конце концов велел послать за Шукар – шувани его табора.
Когда- то она была озорной и смелой девчонкой – певуньей, а как открылся её дар, стала она будто лет на сто старше душой, оставаясь, как прежде, молодой и статной красавицей. Порой в сумраке ночи встречали её ромалэ сгорбленной, седой старухой, творящей заклинания на огонь и воду, а то вдруг юной девицей, бегающей по росному лугу на рассвете… Словом, хранительница древних знаний – мудрая защитница цыганского племени!
– Поставь вот сюда, сын мой, – указал он на место под раскидистым дубом, – Сходи к Шукар, пусть придёт. Слава богам за то, что они нам послали нашу шувани, нанэ ада вавир прэ свето! (Нет больше таких на свете!) –  барон грузно сел в принесённое для него массивное кресло. Янко кивнул в знак согласия и, укрыв ноги отца шерстяной шалью, поспешил к повозке шувани.
   Табор шумел, ромалэ освобождали от упряжи утомлённых долгой дорогой и голодных коней, отводя их в сторону степи на ночной выпас, плакали грудные младенцы, галдели ребятишки постарше, радуясь возможности побегать и пошалить ... Цыганки разводили костры и споро готовили мамалыгу… Табор готовился к ночному отдыху.
– Звал меня? – приятным низким голосом спокойно спросила стройная и моложавая цыганка, бесшумно, как кошка, подойдя вплотную к барону.
– Верно, звал! Посмотрела бы ты мои ноги, Шукар. Чувствую, будто цэря’ (хромовые сапоги – примеч. автора) мои мне велики стали. А ведь так не может быть. Мы весь день ехали, и я не снимал их, раньше ноги были всегда как каменные, сразу и не встать, не то, чтобы шагать самому. А в этот раз всё по- другому… – удивленно сообщил о своём состоянии старый Лексо.
– Помоги отцу снять цэря, брат! – распорядилась цыганка, обратившись к сыну барона.
– Вот видишь, Шукар, легко снимаются! Я вот и думаю… – не договорив, барон чуть поднял обе ступни от земли, помогая сыну снять с ног мягкие патава’ (портянки – примеч. автора).
– Выпил ли ты мой отвар? – спросила шувани, внимательно разглядывая похудевшие ноги барона.
– Выпил, а как иначе?! Утром, как ты сказала, выпил, а потом ещё много раз днём пил.
– Собрал ли…
– А как же, собрал! Ссынок, подай-ка тот горшок сюда.
– Си мишто со ту кидэс тири урина! (Хорошо, что собрал урину! – примеч. автора) – похвалила она барона, открыв крышку и принюхавшись...
– Спросить тебя хочу, Шукар. Почему мне так было больно? Я уж и так и эдак ложился… Думал, что смерть моя за мной в повозку села, ждёт своего часу…
– Бывает и хуже. Теперь пей вот эту траву также часто, как прошлые отвары. Через два дня совсем про боль забудешь! Ходить надо тебе потихоньку. Ночью завтра обряд сотворю, нужна мне живая рыбина. Дозволь завтра двум – трём ромалэ с нами на базар сходить. Надо мне! Спать ложись на тот матрас из седги граст (осока – примеч. автора), что я тебе принесла.
– Я на нём и сплю. Поверх перины его кладу и сплю на нём. Привык уж. Шуршит только, коня смущает. – довольно сказал барон.
– Мишто! Кадая лулуда’щивел о дукх тхай астарэл о бут шоро. (Хорошо! Трава эта болезнь вытягивает. – примеч. автора).
– Вот какая напасть! Думал, само пройдёт. – вздохнул барон, рассуждая о своей болезни.
– А, вспомни-ка, я тебе давно говорила, а ты не слушал меня. Признайся, баро, не хотел верить, что болезнь на тебя напала? Ну, не тужи! Завтра рыбу живую найдём, ночью сотворю обряд, скоро на коня сядешь, как молодой станешь!
– Да на коня уж боюсь, а вот полегче бы нужду справлять было, вот уж и облегчение, вот и радость бы мне была.
– Так и будет, баро! Так и будет!
– Завтра на базар кого сама захочешь, того и бери с собой. Кто там в городе, какая власть? Не знаю. Ну не мне тебя учить… Всё равно скажу: «Глядите в оба!» – напутствовал старый Лексо Шукар. Пусть и мать – Зелфира сходит с вами. Старуху никто не тронет, что с неё взять?
– Мишто, баро! – поблагодарила шувани и, не прощаясь, шагнула в вечерние сумерки и тут же исчезла, словно зверь в густом тумане.
– И как она так умеет? – спросил Янко, поправляя колесо у повозки.
– Не удивляйся, сын мой. Наша Шукар умеет всякому глаза отводить. Такая уж у неё игра с людьми. Вроде видишь и тут же не видишь… Я по- молодости не верил, пока сам не испытал много чего. С шувани шутить, сын мой, нельзя! К ней только с почётом и уважением, так уж заведено!
– Может, не надо матери завтра в город идти? – спросил Янко, подавая отцу миску с горячей кашей.
– Пусть сходит. Она ещё крепкая, в силе! Да и новостей принесёт мне лучше любого… – Лексо степенно дул на горячую кашу и ел неторопливо, будто и не был голоден вовсе. Всё в нем было примером для молодых соплеменников и аккуратный внешний вид и, манера говорить неспешно, словно каждое его слово было на вес золота.
***
   Тёплая южная ночь угомонила табор. Отовсюду доносился ровный храп и сопение мирно спящих цыган. Но в эту ночь долго не спалось Лексо. Зелфира, жена его спала с подросшими внучками в отдельном шатре. Старый барон слышал, как они сопят неподалеку. Он же думал о прошлом, вспоминал, как много лет назад на берегах Черного моря повстречал он свою судьбу – цыганку из сербского табора. Полюбилась ему чернобровая красавица Зелфира – стройная и гибкая, как виноградная лоза, смелая и гордая. Её табор пришёл к морю из южной части Сербии в надежде хорошего заработка. Зелфира, как и многие сербские цыгане считалась мусульманкой. Она знала не только турецкий, но и румынский и славянский языки, а в её таборе все говорили на особом языке – романес, совсем не похожем на язык русска рома’. Да так ли уж важно это для влюбленного сердца? 
– Здравствуй, бут шу`кар (цыган. красавица)! – склонившись к девушке вежливо поприветствовал кудрявый чернобровый красавец цыган, улыбнувшись в пышные усы.
   – Здрав будь и ты, ром! – смело взглянув в глаза парню, ответила ослепительной красоты зеленоглазая цыганка, лукаво прищурившись и покачав головой.
   – Как звать тебя, милая?
   – А так и зови, как сказал... – поведя бровью, засмеялась девушка, запрокинув голову и показав жемчужные и ровные зубы.
   – Что же, будешь милая бут шукар для меня! А не боишься одна тут ходить?
   – Кого мне бояться? Тебя, может? Разве такой ром, как ты, сможет обидеть бедную одинокую девушку? – спросила она. Я знаю тебя! О тебе, который день галдит народ. Это ведь твоего товарища подстрелили на днях? Что, коня хотели увести?
 – Было дело! Неудачно вышло! Теперь вот я один, как ворон в степи... – почему-то решил пооткровенничать Лексо, может быть, потому что тяготила его утрата верного друга, а поделиться этой бедой было не с кем...
  – За тем конём давно много глаз следят, как и за тобой! – тихо сказала Цыганка.
   –Кто же следит за мной, милая? – удивился Лексо и потрепал своего коня по холке.
   – А ты оглянись...
   Повернувшись назад, Лексо увидел у таверны четверых рослых и крепких молодых сербских цыган.
   – А мы вот так! – выдохнул он, схватив правой рукой девушку и, пришпорив коня, понёсся в сторону скалистого берега, поросшего тёрном, каштанами и акацией...
   – Вот, чёрт! – спохватились вальяжно наблюдавшие за этими двоими молодцы и побежали к своим коням, мирно дремавшим у коновязи в предзакатный час.
   – Не стрелять! – крикнул один из парней, однако двое из них уже успели выстрелить из пистолетов...
   – Обходи с права! – снова скомандовал старший из них, явно знавший эти места и потайные закоулки...
   Лексо гнал коня, не оглядываясь, бережно прижимая девушку к себе...
  – Вот чёрт! Этот русска ром совсем как дьявол! Ушёл, смелый, однако! – останавливая коня, крикнул друзьям старший из парней.
   – Теперь уж они далеко! Не догнать их! Что мы скажем барону? – усмехаясь спросил другой, явно восхищённый таким дерзким поступком цыгана из соседней страны...
   – Что скажем? Так и скажем, как было! Этот чёртов русский ром хитрый и бесстрашный, как волк одиночка...
   – Да уж! Зелфиру теперь нам не вернуть! – сокрушаясь добавил старший.
   – Если она против, то сама придёт! Ни одна из наших сестёр не останется против своей воли ...
   – А, если она не придёт?
 – Тогда, значит, её уже нет в живых! Поехали отсюда, братья!
   Как сказал старший из этих сербских цыган, так и вышло. Вернувшись поздней ночью в табор, они решили не будить старого и больного барона и рассказать всё утром. А утром..., когда парни выходили из своих шатров, Зелфира, как ни в чём ни бывало, уже разводила костёр...
   Никто и ничего не сказал в таборе о случившемся. Сама же Зелфира тоже молчала, но каждую ночь она уходила из табора и возвращалась, когда все от мала до велика сладко спали и видели сны.
   В одну из звёздных ночей красавица насовсем ушла от своих за любимым Лексо и стала его женой.
   Богатые дары отвёз он за любимую в её табор и поклонился их старому вожаку – барону. Не стал барон препятствовать вольному выбору любящего сердца красавицы, дал разрешение на свадьбу и принял дары Лексо, скрепив устный договор крепкими рукопожатиями в знак дружбы между родами.
   Только младший брат Зелфиры Ахмет был не рад этому союзу. Ушла его своенравная сестра из родного табора, оставив его одного. Но, что поделать? Такова жизнь! Взросление лучше и быстрее проходит в одиночестве. Однако семейная и родовая помощь человеку необходима и важна всегда. Так повелось среди цыган, что нет у них чужих детей, все живут в таборе в ладу и дружбе.
  С того самого дня, когда Ахмет простился с сестрой, прошло много лет. По закону Сербии он, как и другие цыгане, был зачислен в ряды Сербской армии. Как раз в то время начались войны на Балканах. Было это за два года до начала Великой войны, когда Сербия, Черногория и Греция боролись против влияния Османской империи. Турция к тому времени ослабла и начала терять своё влияние и распадаться. Вот и решил Балканский Союз начать в тот год наступление на турок. Цыганские отряды бесстрашной Сербской конницы не зная устали нападали на врага и теснили его, не давая перевести дух в сражениях. Смекалка и ловкость цыган спасала их от превосходящего в численности противника. Каждый из сербских цыган, не щадя живота своего, умело и уверенно бился с турками. О некоторых особо отличившихся героях цыгане сложили песни и передавали их из уст в уста…
  Видимо, было предначертано свыше так тому случиться, что одну такую песню сербских цыган услышала и Зелфира как раз в первый день их появления на рыночной площади Ялты.
  Ранним утром, как было договорено, Шукар, Зелфира и несколько цыганок с детьми в тайном сопровождении трёх крепких, молодых цыган отправились на городской рынок. Цыганки с грудными детьми, спящими в шалях, повязанных через плечо, уселись на площади, как водится, и устроили гадание, Шукар с другими отправилась по торговым рядам в поисках живой рыбины и всякого другого съестного, а Зелфира с юными своими внучками остановилась возле кибитки сербских цыган послушать родной говор и песни.
  В песне, которую услышала Зелфира на своём родном наречии, пелось о герое-трубаче Ахмете из её родного городка Лесковаца, который спас сербскую армию и поверг в бегство турецкие полки.
   На всю площадь звучал чарующий баритон молодого певца из сербского табора. Восхищённые зрители, собравшись под тенью раскидистых каштанов и высоких тополей, не могли отвести взгляда от стройного цыгана, в алой атласной рубахе, расстёгнутой до пояса и не скрывающей его мускулистую, загорелую грудь. Широкий расшитый пояс из толстой телячьей кожи добротной выделки, украшенный множеством блестящих металлических деталей, подчёркивал его узкую талию и стать, невольно привлекая внимание и возбуждая интерес столпившихся слушательниц, кокетливо смущавшихся под пронзительным взглядом черноглазого певца. Седой и сухонький скрипач в кожаной безрукавке, поверх чёрной сатиновой рубахи с широкими рукавами, переходящими в узкие манжеты, играл так душевно, что зычный плач скрипки проникал в самые потаённые уголки души, вызывая восхищение и гордость за смелого героя войны, о котором пел «сербский соловей».  Стройные молодые цыганки, подпевая и пританцовывая, мягкой поступью ходили со шляпами по кругу, собирая монеты, игриво подергивая плечами и звеня монистами…

Цыган пел сначала на своём наречии, а затем по-русски:
Воин удалой
Трубач полковой,
Ты гони врагов домой
Ахмет молодой!
Запоёт труба твоя,
Встанет сербов армия
В бой священный, праведный
Нас веди, Ахмет!.. 

   Вслушиваясь в родные слова, Зелфира вдруг оцепенела от предчувствия, что это знак Всевышнего, жив брат и это его прославляет цыганский народ и вся Сербия. Закончилась песня, собрали молодые цыганки деньги, певец и музыканты поклонились и засобирались к своим кибиткам, а восхищенные зеваки, довольные выступлением, стали расходиться по своим делам, обсуждая услышанную в песне историю и красавца цыгана…
– Постой, ром! – обратилась Зелфира на родном языке к певцу.
– Что тебе, мать? – вежливо ответил тот.
– О ком твоя песня, что ты пел?
– Ах, песня! Это моя новая песня о нашем герое Ахмете.
– А не из рода ли Адемовичей твой герой? – уточнила Зелфира.
– Верно! Это наш лесковецкий цыган Ахмет Адемович, герой Балканской войны . А ты откуда знаешь его имя, мать? Ты ведь не наша? Или…, погоди-ка, неужто наша? – спросил цыган, внимательно всматриваясь в одежду и лицо цыганки.
–Я Зелфира, сестра его. Расскажи мне о моём брате, ром! Как он? Жив ли? - взволнованно попросила женщина.
– А, что ему будет? Месяц назад был жив. Что же, расскажу тебе его историю. Он для всех нас герой. История эта была в самом начале Балканской войны. В один из жарких дней случилась кровавая битва у города Куманово, что в Северной Македонии, знаешь где, да?.. В этой битве лицом к лицу сошлись сербы и турки. Наших было больше и все верили в победу. Но когда наши шли к месту сражения, то получили неожиданный вражеский удар с тыла. Турки обхитрили нас! Под покровом тумана они нанесли нам сильный удар в спину! Сербы падали как скошенная трава, многие запаниковали и побежали со своих позиций. Всё могло бы закончится плохо для наших воинов, если бы не твой брат – Ахмед, полковой музыкант. Он сперва пытался отстреливаться от турок, но вдруг у него заклинило винтовку и единственным его «оружием» осталась полковая труба. Ахмед вспомнил, что слыхал турецкие полковые сигналы... Вот и знак отступления турецких войск он слыхал недавно, когда одно крыло турецкой армии отступало. Недолго думая, Ахмед накинул на себя турецкий мундир с погибшего турка, надел на голову красную турецкую феску и незамеченным проник в турецкий тыл. Там он вскинул трубу и заиграл сигнал к отступлению. Турки послушно принялись исполнять команду. Но Ахмед не остановился на этом. Скинув вражеский мундир он, на этот раз, заиграл наш сербский сигнал к наступлению. Так что, по сигналу трубача турки начали отступать, а наши их теснить. Хотя до этого турки были в выигрыше. Вот так, мать, благодаря твоему брату, как ты говоришь, наши войска одержали победу в этом бою. Конечно, не только игра на трубе твоего брата - отважного трубача принесла нам победу, но она стала командой для врага - отступить, а для нашей армии - призывом смело начать атаку! 
– Спасибо, за такой рассказ, ром! – вытирая слёзы, поблагодарила Зелфира цыгана. – А не знаешь, здоров ли мой брат?
– Ну конечно здоров! Наш герой Ахмед, как бык здоров! Уважаемый человек! Да! Он же за свой подвиг важную награду получил – Звезду Караджорджеви (Карагеоргия – примеч. автора) с мечами. Это, мать, настоящий геройский орден, такую награду уважают все народы! – ответил молодой цыган с гордостью за собрата. Османы много богатых и важных земель потеряли в этой войне. Победила наша Сербия! А твой брат – теперь настоящий народный герой! Такой поступок мог совершить только сильный духом и очень отважный солдат, любящий свою родину. Ну, пора мне, мать! Заждались меня мои спутники. Прощай!
– Погоди! Возьми вот, передай при случае моему брату Ахмету мою трубку. Пусть помнит обо мне и знает, что я люблю его и горжусь им. – цыганка вынула из - за пояса свою костяную трубку в виде ползущей змеи и протянула цыгану.
– О, как! Вижу тайный знак! Знаю, что он значит! Передам, обязательно передам, будь спокойна. Хорошая встреча! Мира тебе и твоей семье! - сказал он и, вскочив на каурого коня, поскакал вслед за соплеменниками.
– Прощайте, ромале! Спасибо Всевышний, за добрую весть о брате моём! Пусть будет долгим и счастливым его жизненная дорога! – Зелфира долго ещё махала рукой вслед молодому сербскому цыгану. Доброй сестринской любовью и гордостью наполнилось её сердце. Не ожидала она вот так невзначай узнать о судьбе родного человека, о котором и думать забыла в суете дней. Жизнь Зелфиры была не из легких. Частые роды и трудные годы состарили её, но былую красоту и стать не смыли дожди и не запылили дороги жизни. Теперь же от радостных новостей она словно помолодела, улыбаясь и шепча слова благодарности Создателю, цыганка подала знак своим спутницам отправляться к месту стоянки их табора. Шувани к тому времени нашла всё, за чем пришла на базар и, доставая из потайного фартука спелые румяные яблоки, угощала всегда голодных цыганят. Много важных новостей услышала она от людей в этот день.
– Пора! Джан, ромалэ! Джан! Джан! – сказала Зелфира своим спутницам, подходя и показывая руками, что пора подниматься и отправляться в табор. Она была счастлива и это чувство вдруг передалось всем её соплеменницам. Шувани, затянувшись трубкой, внимательно посмотрела на свою приёмную мать и вдруг запела бодрую песню о дороге, которая зовёт и обещает счастье и успех… Так и отправились они обратно в свой табор с песней, пританцовывая и, между делом, посматривая по сторонам, примечая и прихватывая с собой яблоки и морковь, яйца и всё, что плохо охранялось торговцами, с интересом наблюдавшими за весёлой толпой красивых и молодых цыганок…. Зелфира шла рядом с внучками и Шукар, уверенная, что нет более радости для родного человека, как то, что близкие его живы и здоровы! Так уж устроен добрый и любящий человек.
               


***
     Ялта – известный своей красотой город… Тенистые каштановые аллеи, склоны гор, покрытые пушистыми дубовыми и сосновыми лесами, городские скверы и парки с экзотическими магнолиями, секвойей, плющом и жасмином… Величественные платаны, кажущиеся сказочными великанами, задумавшимися о прошлом под палящим южным солнцем в окружении олеандров и альбиции, глициний и вечнозелёного кипариса…
Дневное светило, несмотря на осень, всё ещё ласково согревало и радовало яркими лучами. Прохлада ночи, однако, отступала уже не так быстро, как летом, а словно бы смущаясь и извиняясь перед солнцем за свою медлительность…
   Табор Лексо, проснувшись, разбредался по окрестностям. Кони, наевшись за ночь, собрались рядом с шатрами и дремали стоя, склонив головы и расслабив нижние губы под ласковыми лучами восходящего солнца, порой поджимая и удерживая на весу то одну, то другую ногу. Старые же, лежали, вытянув шеи и громко храпели. Конь барона - сильный рысак, охраняя покой своих собратьев, наблюдал за холмом, вытянув свою гибкую шею, стриг ушами и временами бил копытом...
Из некоторых шатров выползали и выбегали разного возраста кудрявые и полуголые цыганята и тут же рядом привычно справляли нужду. Матери их, казалось, не обращали на это никакого внимания. Дети постарше, ногами, не знавшими всю весну и лето обуви, засыпали песком и пылью то, что оставили после себя их младшие братья и сестры. Цыганки, переговариваясь, собирались на базар...
Старухи, кипятили на костре самовары и чайники, готовили черный и крепкий чай…
   Всё было как всегда и не предвещало ничего необычного.
Вдруг, со стороны города показались всадники. Пыль, поднятая лошадьми, несущимися рысью, стояла столбом в безветрии воздуха, поднимаясь высоко и затем медленно растворялась в придорожных кустарниках и высокой траве.
– Кто тут старший? – зычно крикнул красноармеец средних лет, в форменной фуражке со звездой, поправляя пулемётную ленту, повязанную крест на крест поверх потёртой кожаной куртки. Удерживая одной рукой разгорячённого коня, которому не дали отшагать, второй рукой нервно ухватившись за кобуру пистолета.
– Ну я тут старший, выходя из своего шатра, отозвался барон.
– А ну сказывай, как на духу, есть чужие среди вас?
– Нет! Чужих не принимаем! – сухо ответил Лексо.
– А, если проверим и найдём? – спросил красноармеец. Трое его товарищей засмеялись, придерживая фыркающих и танцующих на месте коней.
– Что же, проверяйте! Только как вы нас в свои дома на ночлег не впускаете, так и нам чужие не в радость! – ответил спокойно барон.
– Если придёт кто чужой, сразу сообщи в город в наш штаб, понял, старик? А не то одна спичка вас всех согреет! – кивнув напарникам, красноармеец отдал команду проверить все шатры и повозки, и первым спрыгнул с коня.
   Женщины табора было подняли шум, но барон взмахом руки остановил их. Пройдя по табору и не найдя ничего, что искали, красноармейцы сели уж было на коней и тут из своего шатра, вдруг, вышла Шукар. Длинные кудри её весело трепал ветерок, а золотые и серебряные монеты на груди искрились в лучах утреннего солнца. Она в мгновение ока словно околдовала служивых. Служивые, с трудом сдерживая ни с того, ни с сего занервничавших, будто напуганных лесным зверем коней, не отводя глаз, смотрели на статную красавицу, как заворожённые. Цыганка на ходу беззаботно ухватила горсть песка и что-то сказав, игриво подбросила песок вверх. Вдруг, откуда ни возьмись, поднялся сильный ветер и закружил ведьмину свадьбу на перекрёстке дорог, как раз перед всадниками, поднимая в своём вихре пыль и сухую листву высоко в небо. С одного из красноармейцев порывом ветра сорвало фуражку… Он, по-молодецки соскочив с коня, попытался догнать свой головной убор, но ветер, словно забавляясь, поднял и унёс добычу в придорожный овраг. Трое других пытаясь удержать коней, силились противостоять стихии, но было тщетно. Порывы ветра были настолько мощными, что песок и пыль нещадно секли лица, не позволяя ни смотреть, ни дышать… Меж тем возле шатров цыган было всё также тихо, как и раньше… Всадники, с трудом надев ремешки фуражек на подбородки, не понимая происходящего, спешно развернули коней и поспешили прочь от странного места... Как только их силуэты удалились, Шукар довольно рассмеялась, взмахнула обеими руками и бросила свой нож-атам в центр перекрёстка дорог. Ветер тут же стих и наступила тишина…
Старухи победно загалдели, широко улыбаясь беззубыми ртами и покачивая головами, молодые цыганки громко ругая солдат, восхищаясь и гордясь своей шувани, отправились, наконец, на базар. Мать-Зелфира довольно посмотрела на приёмную дочь и ласково улыбнулась ей. Ничто уже не удивляло её за столько лет. «Радуйтесь, что саранчу не напустила да ядовитых пауков на вас!» – пробормотала она себе под нос, снимая медный и булькающий самовар барона с раскалённых углей.
– Баро, не гневайся, тот, кого они искали, в моём шатре спит, – подойдя к сидящему в кресле Лексо, спокойно и тихо сказала Шукар. Вчера я нашла его раненым вон за тем холмом... – она веткой показала в сторону, где всю ночь паслись лошади табора. Не серчай! Он совсем мальчик! Духи позвали меня, велели помочь благородному человеку.
– Что же, раз эти четверо никого у нас не нашли, молодец! Так пусть и все остальные не видят его. – не изменившись в лице, сказал барон, пыхнув кольцами дыма.
– Я сделаю, как надо. Как ноги твои, баро? – переведя тему, спросила цыганка.
– Хорошо ноги, спасибо тебе, дочка! Совсем легче стало. И ногам легче и мне…
– Хочешь покажу, что мучило тебя? Давно собиралась показать, да все не к месту было. Вот смотри! – она достала из бездонного своего кармана нижнего фартука узелок с песком и камешками размером с пшено. Вот – твоя боль, отец! Я забрала её у тебя и теперь ты будешь жить долго и ходить до ветру легко, как молодой. И ноги твои больше не опухнут, баро!
– Найс ту’ке, шувани! Найс ту’ке! (Спасибо!) – ступай, лечи мальчика… – ответил барон, кивнув головой в знак согласия.
– Он – князь, чтоб ты знал. Мало воевал, много страдал! Помогу ему... – сказала Шукар, и, как обычно, неслышно скрылась за шатром барона.
  Так в таборе, в тайне ото всех своих и чужих в отдельной и никому недоступной кибитке шувани остался молодой князь, которого и разыскивали красноармейцы.
  Когда раненый пришёл в себя и понял, что спасён, он, не имея возможности видеть, обратился чуть слышно:
– Простите, великодушно, с кем имею честь?..
– Ты в безопасности, барин! В цыганском таборе. Тут тебя не найдут. Спи! Сон – лучшее лекарство. – спокойно сказала знахарка, поправив одеяло.
– А Вы, кто Вы? У Вас приятный голос… Как Ваше имя? И кто меня спас?
– Я – Шукар. Я нашла тебя вчера ночью, барин. Не волнуйся, я смогу тебе помочь. Глаза твои целы, отёк пройдет, будешь всё видеть. Спи!
– Благодарю Вас, милая Шукар! Позвольте представиться – Николя, то есть Николай Всеволодович Кудашев, вольноопределяющийся 135-ого Керчь-Еникальского полка, сражался против большевиков и махновцев в Северной Таврии. Во время сражения наш полк понёс тяжёлые потери, пробиваясь сквозь полчища красных… – горько добавил раненый.
– Если будешь меня слушаться, барин, то скоро пойдешь на поправку. Вот давай-ка, привстань и выпей отвар целебный…
– Бог мой, какая, гадость! Простите! Что это? Хина! Какое горькое и противное лекарство! – скривив губы, словно маленький ребёнок, сказал паренёк.
– Не горше водки с коньяком, барин! – пошутила Шукар, готовя мазь для перевязки.
– А Вы поверите ли, я ещё не пил ни водки, ни коньяку. Ах, нет, было дело, когда папенька пригласил к нам в имение известного ювелира из Франции и они пили и нахваливали французский коньяк. Тогда я был совсем малыш и решил, что раз господа это так хвалят – должно быть непременно вкусно! Когда папенька вышел провожать гостя, я возьми, да и выпей глоток из его рюмки… Так обожгло мне рот и горло, я и вздохнуть не мог! Представляете, стоит мальчик с пустым бокалом и молча плачет… Папенька враз понял, что произошло. Спокойно так спросил меня, присев передо мной на одно колено: «Что, князь Кудашев плачешь? Али коньяку маловато?». С тех пор я к крепким напиткам испытываю особенное чувство отвращения!
– Шутник Ваш папенька! – сказала Шукар, хмыкнув и улыбнувшись. – Зато на всю жизнь запомнилось.
– Правда Ваша! На всю жизнь! Знаете, а сейчас мне кажется сладко во рту и голова кружится будто в вальсе, хотя я плохо вальсирую…
– Ну, всё, князь Николя! Теперь надо помолчать! – шувани накрыла паренька одеялом.
– А Вы меня зовите Николашей, пожалуйста, как покойная моя маменька меня называла. И не церемонитесь со мной, прошу Вас! Называйте на «ты». Какой уж теперь «князь»? Был князь, да весь вышел!
– Ну хорошо! Спи, Николаша, выздоравливай! – ласково дотронувшись до его подростковой руки, цыганка вышла из шатра.
Стояла на редкость тёплая и звёздная ночь… Звенящая тишина! Давно уж не было слышно ни пения птиц, ни треска поющих ясеневых цикад, которые завершили свой годовой цикл в жаркие летние месяцы. Густой осенний туман словно молочная река, медленно растекаясь по земле, окутывал всё вокруг, умело скрывая от глаз густые заросли кустарников, верхушки и стволы деревьев, предупреждая о приближающейся зиме.
Всё в природе имеет свой срок и следует установленной Создателем очерёдности… Так и в жизни человека горе сменяется радостью, а беда – счастьем. Надо лишь верить, что всё в руках Творца и Он не закрывает дверь, не открыв другую!
  Пройдёт много лет, и поэт – князь Кудашев, будучи уже во Франции, напишет в своём дневнике прекрасное стихотворение и историю о том, как в двадцатом году кровавого двадцатого столетия его – раненого юношу под Ялтой спасла и вылечила цыганская шувани – колдунья по имени Шукар.

***
   Табор старого Лексо приближался к городу «одного кавалера и ста невест» – Севастополю.
– Отец, в Ялте и в Севастополе хозяйничают красные. Поговаривают, будто промеж ними нет согласия. Около месяца назад они схватили мать и старшую сестру бывшего императора Николая Второго и еще каких-то родственников.
– Да, что ты?! Убили? – спросил барон.
– Нет, посадили под домашний арест в каком-то бывшем царском доме.
– Гляди, за братом отправят! – задумчиво сказал барон.
–Да я ж говорю, рассказывают, что нет согласия промеж красными. Ялтинские валят на севастопольских, а те на ялтинских, никто руки марать не хочет. Не дураки, видать, греха боятся невинную кровь проливать. – предположил Янко, надевая чистую рубаху вместо своей порванной и грязной.
– Нет, сын! Тут, я думаю, не в этом дело! Эти не боятся никакого греха! Скажи, за свою шкуру трясутся. Власть то и дело меняется, вот они и ждут, что дальше будет. Хитры! Изворотливые бесы! – барон заложил порцию нового табака в трубку и прикурил, смачно чмокая губами.
– Может и так, отец. Наверняка так и есть! Крупную птицу словили! Там же и младшая сестра императора Николая, которая за обычным офицером замужем. Уж очень её народ простой уважает за помощь и доброту. Она не одна в эту красную ловушку попала, она там с семьей – мужем и сыном… Вот бы её у красных из-под носа умыкнуть! Пусть бы поскулили!
– Оно, конечно, жаль доброго человека! Однако не наше это дело, сынок! - ответил барон.
– Жаль, ещё как жаль! Такая история! Говорят, эта царская сестра в госпитале за простыми воинами ходила. А в этих местах страданий и крови и слёз с лихвой! Смелая и добрая душа! Мне один из наших рассказывал, что сын у неё – совсем малец! – Янко, застегнув поясной широкий ремень, сел напротив отца и спросил:
– Отец, раз такое дело, отпусти меня! Хочу на Балканы податься. Там свою долю спытать.
– Нет, ром! Твоё место в таборе! При мне твоё место! Мы держим путь в добрые края. Один ты у меня остался! Как же мне без тебя? Сам посуди… Трудные времена, Янко! У нас и так мало сильных братьев в таборе! Детей и женщин много!
– Я уйду, отец! Не могу я больше! Хочу, как братья, в казаки податься…
– Одумайся! На верную гибель уйти хочешь? Братьев уж не вернуть! Они ушли героями. Солдатская такая у них доля! А ты – всё, что у меня есть на свете! Табор скоро станет перед тобой на колени, и ты примешь кольцо барона. Не торопись! Спасение табора – важнее. Слово моё крепко! Ослушаешься, не простишь сам себе потом…
– Тогда дозволь мне и моим верным друзьям отлучиться на время. Мы разведаем, что впереди… – предложил Янко.
– Вот это другое дело! Об этом я и сам тебе хотел сказать. Помни, хуже красных только немцы! Не попадайся им на глаза! Не терпят они наш народ! Узнай, свободна ли дорога на Кавказ. Туда идти думаю. Там мы сможем стать незаметными среди местных. Ступай, сынок! Помни, что твой старый отец и весь табор ждёт тебя. Теперь ты – наше спасение! – барон обнял сына и поцеловал в лоб…
***
   Действительно, Ольга Александровна – младшая сестра расстрелянного Императора Николая II Александровича со вторым своим мужем – Николаем Александровичем Куликовским, офицером, состоявшем до переворота на службе в Кирасирском Её Величества лейб-гвардии полку, маленьким сынишкой, матерью – вдовствующей Императрицей Марией Федоровной, старшей сестрой Ксенией Александровной и другими родственниками находилась в Крыму, в условиях, близких к домашнему аресту.
   Поскольку условно арестованные вели себя спокойно и благородно, им дозволялись небольшие поблажки. Можно было совершать недолгие пешие прогулки по саду, читать книги из домашней библиотеки, ухаживать за цветами…
– Здравствуй, милая! Подойди-ка сюда, скажу тебе кой чего… – позвала Ольгу Александровну моложавая и необыкновенно красивая и стройная цыганка, появившись невесть откуда среди зарослей акации и рододендронов. – Душа твоя мается! Плачет душа, просит помощи! Сколько чужих слёз ты своим платком вытерла! Сколько горя видала! Хочешь расскажу, что будет? Как дальше жизнь устроится? – спросила она Ольгу Александровну. Удивлённо посмотрев на незнакомку, Ольга подошла к кованной изгороди и взволнованно прошептала:
– Здравствуйте, откуда Вы тут? Вас могут увидеть и тогда не знаю, что сделают. Опасно тут!
– Не бойся, милая! Они не видят нас. Я им спать велела. Сны видят… – ухмыльнулась незваная гостья.
– Вот как! Неужто такое возможно? – поинтересовалась дама.
– Много чего можно, когда нужно. Дай мне руку, скажу, что тебе знать надо! Не дожидаясь, цыганка взяла и перевернула ладонью вверх правую руку Ольги Александровны.
– Ты, яхонтовая, сынка береги, да второго, что под сердцем носишь, крепче своих отца – матери люби! Забудь про мысли дурные, не допускай их до себя! Собери узелок! Скоро в дорогу тебе, да только не туда, куда все кинутся! Тебе, яхонтовая, в горы дорога со своим избранником! Любит он тебя, сильно любит! Жалеет тебя, родимую! В чужую сторону сама третья' пойдешь, когда час настанет… Ох и много на твои плечи тяжёлых трудов ляжет! Смелая ты, сильная духом! Бог спасёт тебя и сыновей твоих! Обман вижу от родной души! Сама пить – есть на злате –серебре станет, а тебя с голой… с голым задом оставит! Так уж! А ты не ропщи и не проси! Ты – богаче их всех, тебе за твои страдания и горькие слёзы Бог любовь и счастье дал!
– Кто же меня так обманет? – спросила Ольга.
– А зачем спрашиваешь? Сама всё знаешь! Пусть хитрят, Высшие Силы не перехитрят! Так твой отец говорит. А вот и он… – цыганка внимательно посмотрела в сторону… Рядом с тобой отец твой! Император – отец! Это он мне велел найти тебя, яхонтовая! Говорит вот тебе: «Будь смелой! Смелость города берёт!».  Не верь сладкоречивым, кто с собой позовёт. Тем ты одна нужна, без твоего избранника! Не ровня он ни им, ни тебе, сама всё знаешь! Но раз уж так Господь Бог решил, значит, так надо! Тебя с собой позовут, а ты не спеши! Гляди в оба! Они одну тебя заберут, суженого прочь прогонят, а то и убить велят. И сынок твой им в тягость, как порочный приплод! Не верь глазам! Не всё слово доброе, что с улыбкой на устах молвлено! Помни про это! Сердцу верь! Так отец твой говорит. Про картины сказать велит, про рисование… Твоя натура добрая в любой травинке красоту чует. Что душой любишь, то и людям покажи, пусть красоте и доброте во все времена радоваться не перестают. Помни про это.  Тем и себя, и детей своих спасешь.
– То есть, папа здесь рядом, и он велит мне рисовать? – сквозь слезы спросила Ольга.
– Так и есть. Рядом... Большой, сильный, как скала! Говорит, ты – «Земляничка» его…
– Да, да, он так меня называл! – улыбаясь сквозь слёзы произнесла Великая княгиня.
– Вот! Хорошая ягодка – земляничка! Махонькая, неприметная, полезная ягодка! Тебя, царевна, сам чистый ангел Азариель охраняет, покровитель всего живого, защитник он твой. Он помогает тебе, яхонтовая, различать, где правда, а где обман. Ну, я всё сказала, пошла я…
– Подождите! Как звать Вас?
– Зачем тебе? – спросила цыганка, оглянувшись на спящего красноармейца.
– Помнить Вас буду. Благодарить за добрые слова…
– Шукар мое имя. Прощай, царевна! Бог спасёт тебя, помни, что я сказала.
– Прощайте, Шукар! Подождите! Вот… За гадание! Говорят, за гадание платить надо. – Ольга протянула цыганке, снятый с руки тонкий золотой браслет с зелёным камешком посередине.
– Ну, давай, милая! Силы тебе за это в помощь будут. Всё, пошла я и ты уходи…
   Цыганка бесшумно, как кошка шмыгнула в заросли кустарника. Ольга Александровна, вернувшись в дом, не подала виду, что что-то произошло. Вечером она сказала мужу: «Как бы ни сложилась дальнейшая наша жизнь, что бы ни случилось, ты должен быть уверен, что мы всегда будем вместе и будем жить долго и счастливо».
   … Прошло совсем немного времени и в Крым вторглась немецкая армия, которая, в свою очередь, сдала порт сторонникам белых.
   Вдовствующая Императрица Мария Федоровна со старшей дочерью Ксенией и родственниками, не откладывая, отплыли в Данию на корабле, предоставленном её братом – датским королём. Настойчиво звали мать, и сестра Ольгу Александровну уехать из России с ними вместе, но Ольга и слушать не желала об этом. Любовь и преданность супругу и долгожданному ребёнку была сильнее призрачного благополучия. Она выбрала свое счастье, которое выстрадала за долгие годы несчастливого первого брака. Вскоре, воспользовавшись удобным случаем Ольга Александровна с мужем и сыном, перебрались на Кавказ, где вскоре у них родился второй сын ...
   Пройдут годы и Великая княгиня Ольга Александровна, сидя за мольбертом в своём небольшом, скромном доме в Канаде в очередной раз вспомнит добрым словом ту цыганку – пророчицу Шукар, которая не побоявшись охранников – красноармейцев, каким-то лишь ей ведомым способом смогла усыпить их бдительность, пройти через все посты и дождаться «Маленькую Земляничку», к которой её просил прийти дух покойного Императора Александра III – миротворца, чтобы предупредить свою младшую дочку – любимицу об очень важном…
   Всё, что нагадала и предсказала та цыганка, сбылось. Вплоть до того, что после смерти матери – Марии Федоровны, было озвучено её завещание, в котором она оставляла сбережённые ею царские украшения в равных долях обеим своим дочерям – Ксении и Ольге. Однако, Ксения успела заранее забрать этот неприкосновенный ларец и вывезти дорогую мебель и картины из дома матери, воспользовавшись удобным моментом. Как и предупреждала цыганка Шукар, Ольга Александровна осталась без наследства, но с самым главным для неё богатством – своей семьёй – мужем и детьми. Она не унывала, потому как была любима и любила искренне и преданно, рядом росли сыновья, которые, как и родители не гнушались физического труда, с удовольствием ухаживали за домашними животными и садом. Занятие любимым увлечением юности - рисованием помогало Ольге Александровне поддерживать не только свою семью, но и направлять посильную помощь бедствующим русским эмигрантам, передавать средства на благотворительность. Она умела прощать и не держала зла ни на кого на свете. Единственным судьей она считала Господа Бога, чему и учила своих сыновей. Все это будет чуть позже, а пока…

***
    Наступила долгожданная весна… Пение птиц и дурманящие ароматы цветущих растений вселили надежду цыганам старого барона Лексо на обновление и изменения к лучшему. Табор приближался к землям древней, вечно цветущей и Богом хранимой Абхазии. Несколько месяцев скитания по городам и весям подошли к концу…
   Янко выполнил поручение отца, разузнал безопасный путь из Крыма до Абхазии. Заручившись разрешением местных старейшин, он вернулся в свой табор.
– Вот видишь, сын мой, ты стал настоящим мужчиной! Теперь я могу быть спокоен! Как только мы приедем в новые земли, я созову всех и расскажу им про твои добрые дела. Пусть ромалэ сами решают, достоин ли ты стать их бароном.
– Хорошо, отец! Нужно поспешать! Там, куда мы идём, есть много свободных мест, где мы сможем остановиться, а если табор решит, то и остаться жить на годы. Пусть будет лёгким наш путь! – Янко, возмужавший за месяцы отсутствия, выглядел довольным и уверенным в себе. Исчезла его суета и горячность. Взгляд его больших чёрных глаз излучал спокойствие. Весь облик молодого цыгана напоминал ловкого дикого зверя, знающего потайные тропы и обладающего большой внутренней силой.
– Хочу поговорить с Шукар. Пусть посмотрит, что ждёт нас на новом месте? – сказал Лексо.
– Я позову её. Мне тоже нужно ей кое-что передать… В одном кавказском селении меня окликнула русская женщина с младенцем на руках. Спросила, можно ли по цыганской почте передать гадалке по имени Шукар, что вышло так, как она нагадала, все хорошо и у неё родился второй сын.
– Вот как! Даже там знают нашу шувани! – удивился Лексо.
– Да, она говорила про нашу Шукар! Я спросил её, где и когда она встречалась с цыганкой Шукар. Она ответила, что полгода назад в пригороде Севастополя, в Крыму. Тогда я понял, что это наша шувани!.. А женщина та оказалась младшей сестрой покойного императора Николая, вот такая история, отец! Я её спасти хотел, ты меня остановил тогда, а Шукар сделала это без шума и пыли! Как она только всё видит и знает наперёд?! – улыбнулся Янко.

***
   Табор Лексо Лайоша добрался, наконец, до намеченной цели – укромной горной деревушки горного и спокойного Кавказа…
В живописном ущелье на древней абхазской земле развернули свои шатры эти вечные скитальцы – цыгане.
   Много пройдено дорог, ещё больше предстоит пройти этому самобытному племени – божьему народу, который не имеет своей страны, своего единого правителя и волен жить всюду на Земле, где пожелает и, где остановится его кибитка, как говорится в древнем предании. 
   Как и сотни лет назад в каждом цыганском таборе есть предводитель и судья в одном лице – барон, свой шувано или шувани... Большего им и не нужно!
    Берегут и сохраняют ромалэ традиции своего народа и не спешат перенимать правила жизни других племен. Зорко следят знахари и барон табора за тем, чтобы никто чужой не прознал цыганских секретов. Долго живут шувани, дольше других людей, ждут и ищут среди цыганских детей себе замену. А когда находят, передают свои знания и родовую силу. Когда молодой шувано, обретя силу, готов исполнять свой долг знахаря и колдуна, старый уходит из табора. В последний раз он пользуется своим даром отвода глаз и потому никто не видит, когда и куда он ушёл. Такая традиция, таков древний цыганский закон …
  Вечные скитальцы – цыгане так и бродят по свету, как делали их предки сотни и тысячи лет назад. Кто знает, может быть когда-то они решат вернуться в Индию и основать там своё цыганское государство? А, может быть и так: наступит день, когда все семь цыганских реликвий будут собраны в одном месте и разверзнутся небеса и откроется цыганам путь в их небесный дом, их неведомую родную землю, которую, по преданию, они были вынуждены покинуть. Почему бы не поверить в это? Человеку не запрещено мечтать и верить, на том и слава Богу!
            
                8 мая 2026
Санкт-Петербург

(аудиокнигу можно приобрести в интернете, на Литрес и др. ресурсах)