Глава 1-я. Хвост Электрички

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Хвост электрички

1

А если вспомнить всё сначала? Поработать над ошибками. Когда это было? Был светлый осенний день. В тот день это было, когда я опоздала на электричку, когда я не успела к началу дефиле в Доме моделей.
Телефон в коридоре опять надрывается. Наверное, по мне звонит. Сколько можно? Хватит звонков! Оставьте меня все! Нет меня! Навсегда нет: ныне, присно, во веки веков нет и нет! Ой! Если звонок междугородний, то это наверняка тревога от Зинаиды.
И я медленно иду к телефону, надеясь, что он всё-таки замолчит скорее, чем я возьму трубку. Не замолчал. Сестра моя, Зинаида:
- Ольга! Я тебе уже третий раз звоню! Мать болеет, а тебе и дела нет!
- Знаю. Дело у меня есть. Но почему ты всегда орёшь? Ведь знаешь же, что закончу я свою работу через пару дней, что я приеду!
- Знаем мы твои дела: деньги лопатой грести!
Дальше разговаривать бессмысленно. Понятно, что озабоченной сестре куда-то бежать надо. Но о деньгах всё-таки правда: деньги - наш августовский бумажный мусор – можно грести лопатой. Я кладу трубку и снова плетусь в своё убежище. Третья дверь налево. Замереть, не двигаться, исчезнуть.
Мои восемнадцать квадратных метров в петербургской коммуналке битком набиты рулонами тканей, ватина, синтепона, готовыми к продаже лоскутными одеялами, сумками, жилетками и ещё множеством раскроенных, и уже готовых мелких вещиц: косметичек, хозяйственных мешочков, прихваток для кухни и прочей всякой всячины. Моя старенькая швейная машина притихла у огромного окна. Рядом, на столе, успокоились коробки и коробочки с тесьмой. В полиэтиленовых упаковках и пакетиках томятся кружева, пуговицы, пряжки, бусы. Разнокалиберные ножницы, лекала, выкройки и линейки застыли на стене, повиснув на гвоздиках, словно отработавшие марионетки. Впору и мне забиться куда-нибудь в угол и притихнуть, как мой сломанный оверлок, мой труженик, до лучших времён. Да и отдохнуть надо бы заодно, выспаться. И потом всё вспомнить. Или лучше всё забыть?
Всему на свете когда-нибудь приходит конец. Я уже никогда не воскресну, я отсюда уйду навсегда, как из жизни уходят известно: ныне, присно, вовеки, всегда!
- Что-то непонятное ты плетёшь, Ольга! Ещё не вечер! В первый раз, что ли?
Это мой внутренний Голос говорит. Он всегда со мной. Он – это я. А значит, он всё обо мне знает, слышит меня чутко, не даёт соврать, мешает мне думать, но иногда просто молчит. А сегодня ему что-то невмоготу:
- Да, конечно, всё пройдёт: и дефолт, и депрессия. Далеко отсюда, в девяносто третьем, в Новосибирске, мы с тобой ещё и не такое проходили!
Отстань! Надо бросить всё. И родить ребёнка. И жить по-человечески. Поставить избу: печка посредине, скамья да стол, икона да вода, ребёнок в люльке, за окошком – ива. И не исчезнуть бы оттуда … никогда …
- Забудь свои гадания на гуще! В твои годы, ну, сорок с небольшим, пора бы и о душе подумать! Здравый смысл подключить!
Скорее всего, тот самый здравый смысл и стал моей ошибкой. Да, конечно, я понимаю, что без шитья я не проживу. Я только это и умею. Я с пятнадцати лет сижу за швейной машиной! Но я, между прочим, создаю красоту! И гармонию! Это главное: создавать красоту. Да!
- Да? А разве в нашей жизни видно эту твою красоту? Посмотри на себя: рисуешь, кроишь, шьёшь, а сама во что одета? Джинсы да ветровка, бейсболка да старые кроссовки. Где красота? На твой манекен «сорок восьмой - сто семьдесят» надо бы приличное что-нибудь повесить!
Было и приличней, да осталось всё в прошлой жизни. Вернуться бы в тот золотой сентябрьский день! В тот день, когда я опоздала на электричку и не успела на демонстрацию моделей знаменитого Зайцева, я решила не переживать об утрате, а пойти в ближайший театр. Ближе всего оказался Театр Оперетты. Полчаса до начала спектакля. Премьера! «Девичий переполох»! Билетов нет. Но я всё-таки отважилась постучать в окошечко кассы и замерла в ожидании. И тут на мой робкий кулачок опустилась чья-то ладонь. Я обернулась от неожиданности: какой-то парень с заговорщицким выражением лица и хитрющими зелёными глазами, приложив палец к своим губам, просил меня помолчать: тс-с-с!
Я удивилась, но руки не отняла. А в окошечко кассы уже смотрела суровая тётя. Она смотрела молча, спокойно и устало, и только один вопрос стоял в её глазах: «Вы что, читать не умеете?» А находчивый парнишка улыбался белоснежно и располагающе: «Сударыня, послушайте, - заурчал он лёгким баском, - посмотрите на нас! Правда, мы красивая пара?»
Тут я быстренько прикинула, как я выгляжу рядом с этим парнем в тёмном плаще «болонья»: мой недавно сшитый сиреневый костюмчик из ткани букле сидел на моей фигуре, как на лучшей модели сезона, а модная стрижка каре была мне очень к лицу. Ладно, всё в порядке! И я окончательно успокоилась и почти торжествующе посмотрела прямо в квадратик окошка. «Мы скоро поженимся, - продолжал своё урчание парнишка, - сегодня мы были в ЗАГСе! Словом, Вы ведь понимаете, какой это день для нас обоих! Правда, девочка моя?» - Он посмотрел на меня ясными глазами, в которых горели зелёные огоньки: «Вперёд!». Ну, просто ни дать - ни взять, удачливый Кот в сапогах! Поначалу я смутилась его уверенности по поводу ЗАГСа, но приняв всё за находчивую импровизацию, тоже улыбнулась и утвердительно закивала головой тем более, что в ушах моих всё ещё звучали два таких ласковых слова: «девочка моя». Я даже пролепетала: «Ах, да, конечно!» Зато суровая кассирша как-то вмиг помолодела, подобрела и также молча, но спокойно, поверив этому пройдохе, через пару секунд легко шлёпнула ладонью о полочку кассы у меня перед носом. На полочке уже лежали два билета. А мой «жених» уже спешил расплатиться, осыпая комплиментами совершенно расцветшую кассиршу.
Это был Никита. Студент. Потом всю дорогу, пока он провожал меня до вокзала после спектакля, он рассказывал мне о своей радиоэлектронике, о вычислительных машинах и одновременно успевал задавать вопросы о моей молодой жизни и восхищаться моими способностями, поскольку сам никогда бы не смог спрограммировать пальто!
Почти год мы бегали по театрам и музеям: он – после лекций, а я – после училищных мастерских. Никита всё время удивлялся: почему я, дожив до почти восемнадцати лет, ничего не смыслю в эротике. Тогда я думала, что эротика – это поцелуи. Дурочка. А что же ещё? Ротик – эротика! Но я не могла целоваться с ним на вокзале, стоя под окнами вечерней электрички!
И вот, наступило время, когда мне исполнилось восемнадцать, Никита пригласил меня в свою «общагу», причём от его намерения отпраздновать мой день рождения отговориться было невозможно. Чтобы попасть в «берлогу», я должна была миновать пост бдительной дежурной. На посту у входа сидела суровая тётя, которую должен был «охмурить» мой весёлый и находчивый студент. И пока он мурлыкал что-то о потерянных ключах и слишком хорошей мартовской погоде той разомлевшей от его баска и помолодевшей, как та добрая театральная кассирша, дежурной, я благополучно прошла мимо них к лифту, нагруженная охапкой книг и замаскированная тёмными очками, сползающими мне на кончик носа. Вот как смешно! И как сложно!
А перед входом в «берлогу», которая оказалась приличной комнатой для трёх студентов, меня уже ждали два его друга с шампанским и букетом тюльпанов. Потом пришли ещё две их подружки. И праздник удался.
А потом друзья и подруги куда-то исчезли. И мы с Никитой остались вдвоём. И никто не мог нам помешать. Никого нет рядом, ничего нет и вдалеке: ни людей, ни электричек. Исчезло окно, зашторенное мягкой тканью. Расступились стены, растворились в полутьме книжные полки, исчез журнальный столик с остатками торта и кофейными чашками, уставшая гитара уснула, наконец, на стуле, прикрывшись моим новым платьем.
Разве этот мой день рождения мог быть ошибкой?
Потом Никита поступил в аспирантуру, а я – устроилась на работу в ателье на Новослободской. Мы жили вместе, снимали комнату, потому что пробираться в общежитие инкогнито мне уже не хотелось, а в ЗАГС мы всё-таки не спешили, «Зачем? Нам и так хорошо: мы взрослые, мы вместе, мы любим друг друга», - сказал однажды Никита. Конечно же, я была счастлива, что живу в Москве!
- Эх, Ольга! Если бы ты в Москве и осталась!
Допустим. Но, сказать по правде, тогда я думала, что совсем не важно, где я живу: в Москве или в нашей подмосковной глубинке. Важным было то, что я стала хозяйкой своей жизни и считала, что я никогда не буду жить так, как жила раньше, как жила моя мама. А для этого я, вот была глупая, должна найти хорошего мужа. Этим мужем должен был стать Никита: ласковый, умный, целеустремлённый, независимый. Он сам всегда говорил, что мужчина должен хорошо зарабатывать, чтобы содержать семью. Разве он не был моим идеалом? Был!
- Да уж! Похоже, что и тебе нельзя было отказать в целеустремлённости. Поэтому вы и нашли друг друга.
Хватит! Самоедство какое-то! Разве это не было любовью?
- Что? Целеустремлённость?
Нет, мне определённо нужно отдохнуть!
 
2

Что я забыла в родном доме? Казалось, что унылое настроение, бесприютная тоска навсегда прописались в огромном доме, особенно после смерти его старых хозяев, родителей мамы.
Мама? Она на работе. Ей некогда, ей нас с Зиной «поднимать» надо, ведь отец как уехал куда-то какой-то завод строить, так там и остался! Сестра пропадала где-то вместе со своим хиппи. Но её вещи и учебники разбросаны были по дому всегда и везде, как эффект её независимого присутствия!
Возле домашнего отопительного котла всегда лежали остатки угля вперемежку с мусором. И этот пыльный натюрморт красовался рядом с кухонным самодельным буфетом и низкорослым холодильником «Саратов». Холодильник ворчал в углу кухни, бережно храня засыхающую котлету и полбутылки прокисшего молока. На столе, конечно же, немытая посуда: Зина с хиппи уже перекусили немного. Тоска.
Когда я была ещё подростком: так хотелось сразу, с порога, отбросив подальше портфель с учебниками, взяться за ножницы: кроить, шить, примерять, придумывать. Но я бралась за приборку: в руках веник, тряпка, ведро с водой. Ах, да! Воды в доме тогда не было. Вода для пола, пожалуйста, в бочках во дворе. А если нет в бочках воды? Берёшь два ведра и идёшь бодрым шагом на колонку. Метров триста. Под ногами то плотная грунтовка, то песок, то месиво после дождя.
И вот, поработаешь веником и тряпкой, покрутишься по дому с вещами, расставляя и раскладывая их по местам, разложишь старые бабушкины половички и всё будет как надо! Красивые были половички! Ручная работа! Эксклюзив. Да, накрутишься с этой приборкой и вспоминаешь о том, что где-то на свете есть у людей в домах ванные и душевые, горячая вода, махровые халаты. Но у нас была баня только по субботам, в женский день. Ещё и в очереди настоишься!
Даже поесть мне некогда было: времени жалко! Лучше уж чайку попить да скорее за шитьё: такую интересную юбочку на уроке нарисовала! Поесть мама принесёт: у неё в буфете при заводской столовой всё есть. Она вечером придёт с полной сумкой, набьёт холодильник, как всегда.
- А чего ж ты про засыхающую котлету да про прокисшее молоко?
Так это часто было. А впрочем, с переменным успехом: то густо, то пусто. Не любила мама домашних хлопот: ни обедов, ни шитья, ни уборки. Ей бы на работу. Конечно, там и еда, и деньги. Всё из-за нас с Зиной. А может быть, от чего-то ещё?
Мама приходила домой сытая и довольная. Но ей и тут было чем отвести душу: в чулане у нас всегда стоял большой бидон с брагой. Она часто гнала самогон и продавала его, чтобы заработать, нас с Зиной обуть-одеть-накормить. Эх, мама, мама! Знала бы ты тогда, как Зина причмокивала и облизывалась, украдкой выходя из заветного чуланчика.
- Да не до вас матери вашей было! Ну-ка, постой целый день за прилавком, потаскай ящики с товаром. Недаром она говорила: «Во, глядите-ка, культурные какие стали! Книжки читают! Шли бы в повара, так и сыты будете!» -  И от таких маминых слов возникали новые вопросы.
- Смотрите, какая чувствительная! Это от такой жизни ты умотала в Москву?
А что, разве я тогда ошиблась, чего-то не поняла? Я жить хотела!
- Ага, и чтобы ванная, и чтобы уголь в котёл не бросать.
Да! Я именно так представляла себе нормальную жизнь! С Никитой! А теперь у меня нет никаких сил строить какие-то планы! Нужно поспать. И всё пройдёт.
- Пройдёт, если оторваться от дивана и не спать! Так встанешь ты или нет?
Нет! Как дальше жить? Ведь теперь у меня нет ни квартиры, ни валюты. На кой чёрт я согласилась расплатиться за квартиру рублями, зачем помчалась в банк? Ведь чувствовала, что скоро что-то произойдёт, такие как я давно уже шептались у Гостиного. Теперь вон сколько «дерева», целая коробка из-под туфель!
- Да, ушла квартира на дрова! Так, Ольга, бери-ка ты эту коробку и бегом домой, к маме. Выхода нет! Зато в Москве, совсем рядом от родных мест, есть Измайлово, торговля, вернисаж! Там дела круче, чем в Петербурге. Вернисаж! Там ГУМ, ЦУМ, там Пассаж! Помнишь?
Как не помнить? Я с удовольствием бегала в своё время по столичному «бермудскому треугольнику», особенно в конце месяца. И ещё там был Художественный салон. Как мне нравилось рассматривать там картины, керамику. Отдохновение души! А Третьяковская!
- Может, хватит? Ты француза помнишь? Да разве ты лежала бы сейчас пластом на продавленном диване в этой облезлой коммуналке, если бы иначе ответила французу!
Вот дура! Как бы я могла, если мы с Никитой любили друг друга? Да, ничего быть и не могло! Просто интересный был эпизод. Запоминающийся. Да, конечно, очень интересно могло бы получиться, очень-очень интересно-интересно.
Тогда у меня даже рифмы, похоже, сложились:
О, мой кузен, мой добрый принц! Вот-вот уже Вас бросит ниц … волос моих соломенная осень … вас всё равно единым взором скосит!
- В самых ответственных моментах жизни у тебя, Ольга, вместо мозгов одни рифмы, как кораллы. И до каких высот доскакала ты тогда на своём непоседливом Пегасе: ты вообразила себя блондинкой. Слава богу, у тебя хватило всё-таки мозгов, чтобы не осветлить волосы в угоду моде.
Или под впечатлением от того француза. Да! … глаз моих безоблачная просинь…
Глаза. А почему всегда глаза?
- Да уж! Они у тебя почти совсем чёрные! Но ты вспомни, ведь ты же тогда с первой секунды поняла, что его восхищённые синие глаза – твоя судьба! Да он с первой же секунды был твоим! Этого не передать … всё буквально читалось на его ясном, открытом лице. Не то, что с твоим запрограммированным Никитой!
Не выдумывай! Всё было правильно, и стихи очень были эмоциональные, образные, с настроением... И не помогут Ваших глаз вопросы, … не Вас я жду … у загорелых сосен!
Молчи, мой Голос! Итак, не его я ждала! Я ждала Никиту. Потому что Никита заканчивал аспирантуру, а я его ждала. Никиту! И ещё Никиту ждали друзья в Новосибирске. Его ждали родители в Ленинграде. И ещё мои мама и сестра хотели с ним познакомиться, а ему всё было некогда: то диплом, то ещё что-нибудь ради науки. Никиту ждали все! И хватит воспоминаний, хватит мне уже и Москвы, и Новосибирска, и этого Ленинграда, то есть, Петербурга! Мне пора домой, к маме. Зинка там без меня не справится. Ей бы со своими проблемами справиться!
Домой! Всего и дел то: собрать свои тряпки да взять билет на ночную «Стрелу». А там – утренняя электричка. Сразу всё встанет на свои места. Где мои сумки? Собираемся! Измайлово! Вернисаж!

3

ГУМ, ЦУМ, Пассаж!
- Итак, вспомни-ка лучше.
Вечером, после работы, я решила пробежаться по любимому маршруту, размяться после долгого сидения за швейной машиной, а заодно и присмотреть фурнитуру для шитья. Было начало весны, но ещё морозно, ещё сыпал снежок. Вечер был такой тихий, навевал такое приятное настроение, что это чувствовалось в каждом прохожем. И казалось, что все они, как и я, думают: «Какая благодать!»
В хорошем расположении духа я бодро шагала мимо фонтана в центре ГУМа. На мне была модная пёстрая шубка из искусственного меха, жёлтая вязаная шапочка с «ушками» и, конечно же, - модные кожаные сапожки.
Ещё бы мне быть не в духе. Да мне любая погода нипочём! Вскоре я заметила, что за мной наблюдает какой-то мужчина. На вид ему было лет тридцать. Запомнился его оригинальный головной убор: кепи, явно не советского производства. Ну и пусть наблюдает! Это даже хорошо, тем более что я прекрасно выгляжу.
- Да, приятное занятие – беготня по магазинам!
Но этот немолодой, по моим тогдашним меркам, человек никак не вписывался в мои планы. И поэтому я попыталась незаметно исчезнуть. Когда я решила уже, что он оставил своё очевидное намерение со мной заговорить и тоже отстал, он вдруг словно вырос передо мной на выходе из магазина, когда я была уже у дверей и спешила надеть перчатки. «Девушка!» - он решительно направлялся ко мне. И я поняла, что переговоров не избежать.
«Да?» - «Простите, пожалуйста, но я давно хожу за вами. И мне …», - он даже снял передо мной своё кепи. Я увидела пышные волосы цвета спелой пшеницы и васильковые глаза, совершенно поразившие меня своим необычным цветом. «Какой красивый мужчина,» - подумала я, но, пытаясь опередить его порыв ещё что-то сказать, говорю: «Мне некогда, к сожалению. Я очень спешу на электричку!».
Но мужчина смотрел так доверчиво и открыто! «Что?» - смягчилась я, наконец. «Вот, я хочу оставить вам номер моего телефона. Если вы так спешите. Меня зовут Морис». - Я удивлённо захлопала ресницами. «Видите ли, такое имя я получил потому, что моя мама – француженка». 
Чувствовалось, что он уже терял уверенность в своём порыве всё сразу объяснить. А я тем временем быстро соображала, что было бы спасением выдать придуманный номер телефона. Тем более, что в Москве у меня только рабочий телефон, а дома и вообще нет никакого телефона: ни чёрного, ни белого. Как быть? Нет, ладно, зачем обманывать этого хорошего человека?
«И всё-таки он старый какой-то, - подумала я, когда улыбка вдруг исчезла с его лица, - а может быть, он просто очень серьёзный? Надо же, какая любопытная у него родинка на шее». Было очевидно, что ни на кого из моего окружения этот человек не похож, он не из нашей жизни. Он быстро понял бы всё это! Невозможно было представить его среди моих, как говорят, условий жизни, и ещё более того: с удобствами во дворе и визгливыми свиньями в грязном сарае.
- Да, вся ты тут, Ольга! Сразу всё примерила, отмерила, приготовилась резать! Пагубное пристрастие к внешнему лоску тебя погубило! Вот тут она, твоя ошибка! Сказано ведь: семь раз примерь. Но ты всё одним мигом решила и бегом на электричку! Да лучше бы ты снова опоздала, но зато на этот раз – к счастью!
Ничего себе! Да что мы знаем о счастье, а тем более – ни с того, ни сего? Да и некогда мне было размышлять! Француз! У меня в голове крутилось расписание вечерних электричек, успеть бы, чтобы потом добежать до автобуса вовремя. А завтра мама устраивала дома званый обед для Никиты, проявила свою заботу и внимание! Наконец-то я покажу им своего Ника, такого умного, такого хорошего и простого. И я быстренько продиктовала Морису номер моего рабочего телефона, отложив тем самым свое решительное «нет» на потом.
Через неделю он позвонил.
Голос у него был такой, будто это я ему позвонила, а он от радости забыл ровно дышать. Он дышал так, что я почуяла, именно почуяла, что на другом конце провода живая, очень глубокая, очень чистая …
- Бездна!
Вот именно, да! Он сказал: «Я очень хотел бы увидеть вас, Оля. Я не мог позвонить раньше, я был далеко от Москвы!» - «Наверное, во Франции», - думаю я. И тут до меня окончательно дошло, и я понимаю это очень ясно, что человек на другом конце провода, пытающийся снова меня увидеть, он не просто на другом конце провода, он на краю света. А за краем света – темно и в то же время глубоко и чисто, словом, совершенно непонятно и пугающе, но и в то же самое время – очень притягательно и интересно. Но страшно! А ведь ещё неделю назад всё было так ясно!
- Что, неправильно скроила? Страшно было резать?
Да! Потому что совершенно непонятно было, как этот Морис вдруг, только одним своим голосом из этого своего другого мира мог меня смутить? Мне было действительно страшно и даже немного не по себе: как же это, ведь я люблю Никиту!
- Тебе было страшно потому, что ты тоже хотела увидеть Мориса. Дура ты, с комплексами, понимаешь теперь? Столько лет прошло, а ты помнишь.
Ничего удивительного. Я запоминаю многое, помню даже то, что другие забывают, как ненужное! Этот страх был просто мимолётным ощущением, я понимаю. И нечего усугублять преданья старины глубокой!
«Давайте, Оля, встретимся с вами сегодня», - продолжал Морис. Но я уже собралась с духом и мысленно строила благозвучные фразы, такие, чтобы не обидеть человека, так волнительно дышавшего в трубку, чтобы любопытные глаза и уши моих подруг по работе тоже поняли всё как надо. Ведь они многое обо мне знали, а тем более – о моём Никите. «Спасибо, Морис. Но дело в том, что я выхожу замуж. Скоро».
Бездна на другом конце провода потемнела.
- Именно так! Ты и это сразу поняла, почуяла. Но ведь твой Никиточек ничего тебе тогда и не предлагал, весь такой правильный и хороший!
Он ничего мне не предлагал. Зачем спешить? Он ждал письма от своих друзей, вспоминал свою знакомую, Марину, которая устраивала ему протеже в научно-исследовательском институте. Никита рассказывал, что он учился на первом курсе, когда его знакомая Марина уже заканчивала институт. И вот теперь…
- О! Теперь ты гораздо лучше знаешь, кто такая была эта Марина!
Да. Но это было потом. И не об этом речь. Тогда он мне ничего не предлагал. Но я знала, что я буду его женой, я уже считала себя его женой и я знала, что мы вместе поедем в Новосибирск.
- Швея, извините за выражение, и молодой учёный! Вместе?
Да. И ничего особенного. У нас были более общие интересы! Не только его полупроводники и электронно-вычислительные машины, не только мои бесконечные выкройки и модели.
Да, помню. Бездна на другом конце провода потемнела, а потом как-то глухо ответила: «Ну что же, всего вам хорошего, Оля! То есть, прощайте!» И полный штиль. У него и вправду были васильковые глаза. И доверчивая улыбка. И родинка на шее. Слева. Даже эту мелочь помню!
- Да, Ольга! Твоя жизнь могла бы стать совсем другой. Совсем-совсем! Признайся, наконец, что этот чужой, француз Морис, вызвал в тебе какие-то неуловимые чувства?
Ну и что? Мне и потом иногда нравились мужчины, не такие, правда. Обыкновенные. Да и мало ли кто нам нравится, будто бы есть о чём вспоминать!
- Послушай, а ты с кем сейчас споришь? Сама с собой?
Похоже, я начинаю заговариваться. Но если честно, мне совсем неплохо было с моим гением программирования, с Никитой. До поры - до времени.  Но вот теперь я здесь, в Петербурге, в большой коммунальной квартире. Без ванной. Выживаю с военнослужащим запаса. Сын учится на факультете иностранных языков: английский, немецкий, французский. Полиглот! Куда ему столько?

4

Итак, всё готово. Сумка с личными вещами. Ещё сумка на колёсиках: тут два лоскутных одеяла, комплекты «жилет-сумка», ещё мелочь всякая. Дотащу! А остальное? Ладно, остальное потом, не навсегда же еду. Пока не навсегда. Деньги? На месте. Свитер, джинсы, куртка. Всё!
Теперь нужно Романову позвонить, оставить ключи. Откуда трезвон? Ах, да, мобильный! Это мой Денис. Скорее задать ему свои вопросы, иначе не получится:
- Сынуля, ты уже неделю пропадаешь со своими переводами! Тебе на жильё хватает?
- Мам, да я всегда при деньгах, - эта его уверенность просто сбивает меня с толку. И ведь помалкивает: где заработал, как заработал, какими такими переводами? Конечно, он ведь самостоятельный!
- Денис, я уезжаю к маме. Как зачем? Я же тебе ещё в прошлый раз говорила, что возможен мой отъезд. Надолго!
- Мам, я тоже уезжаю. У нас тут обмен студентами, практика.
- Куда? Где?
- Я же говорил тебе: во Франции. Я буду жить в семье, в пригороде Парижа. Ещё планируется экскурсия по крупным городам: Марсель, Лион…
- О, Денис, в Лионе обязательно посмотри в магазинах ткани, привези мне образцы. Там, знаешь, должны быть лавочки специальные, нам ещё в училище рассказывали, что-то вроде наших «Умелых рук» или «Сделай сам», понимаешь?
- Лоскутики? М-а-а-м! Проще в Иваново смотаться!
- Ты что, не знаешь, что такое это наше постсоветское Иваново, Денис?
- Понятия не имею. Ладно. Привезу что-нибудь. Пока, мамуль!
- Если сможешь, позвони!
Как же, дождёшься от него лишнего звонка! Хорошо, подожду, а теперь нужно сделать звонок моим Романовым.
- Элеонора Петровна, попросите, пожалуйста, Мишу к телефону!
- Он спит после дежурства!
Это был ответ от его любящей матери. Может и не позвать. Да знаю я, что он давно уже выспался. Но ему, понятно, «некуда больше спешить»!
- Оля, привет! - встал всё-таки.
- Миша, я уезжаю к маме. Некогда уже, спешу. Ключи оставлю у соседки, ладно? Не молчи, пожалуйста и не обижается. Миша! Они там все уже зашиваются без меня!
- Нет, это ты у меня зашилась совсем, опять обо мне забыла!
Помолчали. Успокоился:
- Ладно, Оль, ты там недолго. Целую!
- И я тебя целую. Привет Элеоноре Петровне!
Вот мой Романов всегда в уютном месте: у мамы на блинах. Конечно, надоели ему мои тряпки, нитки вездесущие надоели, ножницы, грохот швейной машины.
А как жить? Кто будет зарабатывать? Конечно, без помощи двух студенток мне бы худо пришлось: я придумываю рисунок, крою; они сшивают лоскуты, набивают синтепоном одеяла. Им тоже платить надо. Зато у меня есть время для «ювелирной» работы. Дениске своему я такую жилетку сшила – глаз не оторвать!
Ну, мне пора! Вперёд, на метро до площади Восстания. В темпе, быстренько-быстренько! Ну, что, старушка, дожили? В обратный путь, вдвоём, идём к родимой гавани - семь футов под килём! Всё годы подытожили, шампань кипит ключом, мосты сгорают пламенным, цветастым сентябрём …
- Ольга, ты навсегда мечтаешь уехать? Домой навсегда. Признайся ты самой себе!
Да, я хочу домой. Насовсем хочу, навсегда. В свою девичью комнатёнку с окошком в яблоневый сад, в мой вишнёвый райский омут. Там, в этой тихой гавани … придут воспоминания ...
- А как же квартира? Тебе ведь так хотелось иметь своё жильё, заработанное!
Да и бог с ней, с квартирой! Удобства! Мы всё это проехали, вот так, как очередную станцию метро. А что? В коммуналке я жила, в общежитии в Новосибирске жила, в однокомнатной квартире с мужем и маленьким ребёнком мы шикарно жили, а потом даже в двухкомнатной жила, да, распрекрасно жила, в комфорте и уюте! А теперь всё, хватит, возвращаюсь «на круги своя».
Между прочим, в большом и старом мамином доме теперь есть и телефон, и газовое отопление, да, не сказать, что окраина города… Правда, вода по-прежнему на колонке. Но я теперь могу жить где угодно, как угодно. Ха! С моим-то опытом. Домой!
- Да, Ольга, вовсе не комфорт для тебя главное! Давно бы понять надо было: Дом!