Стокгольмский дачный синдром

Дача появилась в жизни Антонины Константиновны как отрицание отрицания. Ее такие разные дочки Катя и Маша прекрасно помнили, как мама, в свое время работавшая в бухгалтерско-финансовой службе федерального ведомства, неоднократно громогласно заявляла, чтобы услышали все домашние, а главное — бабушка Таня, заядлая пенсионерка-дачница, что «ну не-ет!, ни за что!», «да на фиг она сдалась, эта дача!», что сама она «ни-в-жись» себе не заведет, хватает и этой бабкиной дачи, куда и так, кроме той, никто не ходит, да и скорее бы там уже дорогу построили и выкупили все оставшиеся еще дачные участки, чтобы и мать не шлялась, непонятно где, а то уйдет с трехлетним ребенком на целый день и ищи их потом, переживай, и вообще, «спалю, взорву я на хер эту ее дачу»! Они догадывались, что со стороны их матери это была не столько забота о близких, сколько реакция, характерная для бывших жертв дачного терроризма родителей, этакая форма не высказанных своевременно пубертатных протестов. Когда детей в подростковом возрасте отдавали на заклание своим участкам рабо-родители-даче-владельцы.

Даже в безинтернетные социалистические времена тема дачи не могла хоть как-то заинтересовать «эх, молодежь», ибо там не было и по определению не могло быть: футбола, пионер-бола и других придворных игр, гитарных блатных и аккордов, телевизора с Утренней Почтой и с Мелодиями и Ритмами Зарубежной Эстрады, кинотеатров с дневными и вечерними сеансами, круглодневных тусовок, танцев (превратившихся со временем в дискотеки), цветомузыки (хотя были и цветы и музыка из радиоприемников, а в лучшем случае — магнитофон, если он был членом семьи, и его бережно перевозили на лето из квартиры на дачу, что, однако, случалось редко и скорее только с недорогим отечественным кассетным). То есть для сугубо-городских школьника или ученицы чего бы там ни было, там на даче не было ровным счетом ничего интересного из всего вышеперечисленного, и благодаря чему три летних месяца каникул пролетали как неделя. Наоборот, неделя на даче тянулась как це-е-е-лый месяц, если не дольше, а по скукоте, занудности и бессмысленности могла сравниться разве только с отработкой в пришкольном лагере в начале июня или в конце августа. Да и то, в «лагерный период» у школяров рядом были хотя бы одно- или параллельно-классники, с которыми и поржать можно. А что на даче, кроме задания от родителей — тут прополоть, тут перекопать, а ягод еще зеленых не есть, тут подкрасить — вот краска и кисточка!? Ни-ко-го, кроме мало-летнего, а не -зимнего (!) брата или сестры (кому как «повезло» или досталось в нагрузку)! Ску-ко-ти-ща!

Пока ты молод, хочется, извините за прямоту, не полоть, а пороть (пусть хотя бы чушь, если еще рано или некого), окучивать противоположный пол, а не корнеплоды, прыскать со смеху, а не опрыскивать растения, красить глаза, а не ограды, веселиться и гулять с друзьями — жить, а не умирать со скуки на даче. Лучше всего — найти способ или отмазачную причину отпроситься у мамы или папы (смотря кто благосклоннее в моменте или есть в наличии) и не ехать с сестро-братом через полгорода (благо, дача в черте, а не у черта на куличках), чтобы затем еще идти по жаре пешком с остановки минут 20 на эту фазенду (так в конце 80-ых, одномоментно, благодаря бразильскому сериалу «Рабыня Изаура», стали называть почти все еще советские дачи). Или, если уже на месте и, о ужас!, ночевали всей семьей на даче, утром, пока родители еще не ушли на работу, отпроситься у них уехать днем домой, ну пожа-а-а-луйста, пусть даже «лишь после того, как прополешь всю клубнику» и/или «всех жуков соберешь в банку с керосином» (в те времена картошка была непременным дачным атрибутом) и «все это съешь перед выходом и из дома позвонишь сразу, как только приедешь», а на самом деле и поешь и поедешь уже через час, а позвонишь только часа через три, чтобы не спалить ранний побег с места заточения. Отпроситься, зная заранее, что и всех колорадосов не соберешь и/или не все грядки прополешь, но уже к 10 сможешь быть дома (а лучше— на улице гулять с друзьями). Главное, если дома — не проколоться, как Пастор Шлаг, и не отвечать на телефон, если вдруг кто-то позвонит до 13:00, когда уже сам наберешь маме или папе на рабочий номер, чтобы сообщить, что вот ты только что доехал и что все нормально…

Но вот проходит время, меняется общественно политический строй в стране, и страна вместе с ним, и ты уже немолодой, но уже (единоличный или со-) владелец сначала неказистого участка с домиком-заброшенкой, зато недорого, всего 80 тыщ. (по ценам 20хх года). А спустя еще какое-то недолгое время, ты уже прораб-плотник-каменщик-или просто раб развернувшейся вовсю многотысячной нескончаемой стройки, или рабыня многосотенных и бесчисленных (лучше не считать, чтобы не расстраиваться лишний раз) семян, рассады, секаторов, леек, удобрений, СЗРов, кустов, ютуб-каналов и интернет-подписок про садоводство и растение-ведение,… то есть ты становишься настоящим ни-ког-дач-ni.com;; Такое случилось и с Антониной, которая заскучала, передав эстафету беспечной молодости и веселого гуляния допоздна по гостям как-то внезапно повзрослевшим дочерям, чем те не преминули воспользоваться. Правда продлилась их вахта не долго. Катя слишком быстро после института и устроилась на работу, и первая покинула ставшую тесной для пятерых взрослых трешку, выйдя замуж —рановато, конечно — и вскоре родила первую внучку Тоне с Витей и правнучку Тане. А пока по вечерам стала отлучаться студентка Маша, оставляя родителей надолго одних с бабушкой, сама Тоня перехватила другую эстафетную палочку. Вслед за немногочисленными подругами и некоторыми возрастными уже коллегами она решила, что и ей пора бы уже стать «ближе к земле», глядя на то, как дорожают овощи и яблоки в магазине, какие они невкусные, ибо не свои, а клубника уже по 300 на рынке. Крамольная мысль эта в ней зрела несколько сезонов и обсуждалась исключительно приватно — лишь вечером с мужем Витей — даже мать решила в курс не вводить — та сразу же разболтает во дворе своим бабкам.

Вскоре, поднакопив немного денег, пусть даже только начала платить за свою первую пятилетнюю небольшую ипотеку (внезапно возникшую вследствие очередного размена с переездом после того, как и младшая дочь Маша доэстафетилась и отправилась замуж, а затем еще и беременеть второй внучкой), за пять с половиной лет до выхода на пенсию по возрасту, осенью, когда урожай уже убрали и цены пошли вниз, Тоня приобрела свой «шестисотый», но не мерседес, а участок с обветшалым но еще крепким кирпичным домиком в 40 км от города, в садовом некоммерческом товариществе, где уже окопались, но еще не укоренились Скворцовы, друзья их семьи, купившие там свою дачу пару лет назад и однажды пригласившие их с Витей в гости «на природу».

Этим своим «обдуманным решением» («ну и бабушка будет рядом под присмотром на природе, и детей своих потом привозить будете») она немало позабавила дочерей, которые тут же не припомнили ей прошлые многократные «ни-в-жись!» и стали подстебывать, подзужвать мать-поджигательницу-взрывательницу дач, Но беззлобно, по доброму, по-семейному, по-дачерински. Тоня принимала стеб, немного злилась на этих салаг, которые ничего не понимают, но не обижалась, ибо самоирония и чувство юмора, помимо ответственности, были присущи и ей — без них, как без поддержки семьи, не выжила бы и не повысилась на службе до замначальника финуправления. И тогда уже зимние рабочие бу-у-у-дни Тони потянулись как невыноси-и-имый и несправедливо до-о-олгий срок заключения, когда считаешь дни-часы-минуты до освобождения - до первой поездки за город, чтобы успеть раскидать еще не растаявший до конца снег по грядкам и в новую теплицу, выдержавшую «общественную нагрузку» обильных зимних осадков, чтобы вдохнуть «тут же совсем другой воздух» полной грудью в преддверии яровой весны, надвигающейся всеми парами и озимыми. А в средне-весенние месяцы (еще год и 11 месяцев осталось до пенсии) отпроситься со службы в пятницу в обед у «задолбала ты уже со своей дачей, знаю, что в счет переработок» начальника, чтобы успеть или на автобус, пока еще не набились на вокзале другие страждущие, или же домой - собирать все то, что должно уместиться в багажник одной из зятьевых машин, а то и в две, если оба смогут — и Катькин и Машкин.

На момент выхода на пенсию, день в день своего "икс"-летия, успев рассчитаться по всем кредитам после повышения и наотрез отказавшись оставаться дальше на работе ни за какие деньги, как бы ни уговаривали, Антонина Константиновна уже была полноправной владелицей переделанного из старого, поэтому небольшого, но красивого уютного дачного домика о двух этажах, ухоженного участка, где каждый квадратный дециметр площади был семикратно измерен, нарезан и продуман на предмет наиболее подходящего предназначения. Разве только с расположением беседки пришлось повозиться, определяя его в ходе многочисленных дискуссий с дочерьми, зятьями и с мужем, то ближе к дому, то к баньке (та тоже вдруг выросла в односезонье), да еще и качели пару раз за последние три года меняли свою прописку на местности, заставляя Витю чертыхаться, но все же двигать качели, которые и там хорошо же стояли и вот опять!

Именно в этой беседке, рядом с этими качелями прозвучала та самая фраза с умудренным придыханием во конце «Катьки они такие, да-а-а…».

Сейчас уже никто достоверно не припомнит, кто из домашних произнес ее первым - то ли Антонина Константиновна, то ли Виктор Анатольевич, но скорее всего даже Машка Викторовна, у которой тоже было много историй про Катьку, старшую. Эта фраза вскоре стала внутренне-крылатой и не покидала ни дачное пространство, ни квартирные семейные посиделки, когда дело доходило до непременно застольных ностальгически-лиро-эпических воспоминаний, да-а-а…;